Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Самим Ростиславичам удалось убежать: Мстиславу – в Новгород, к сыну, а Ярополку – в Рязань, к зятю Глебу Ростиславичу. А вот их мать, «княгиня Ростиславляя», и жёны были схвачены владимирцами и попали в руки к Юрьевичам. Князь Владимир Святославич с честью великой и славой вернулся к отцу в Чернигов, щедро одарённый Юрьевичами. А вскоре во Владимир из Чернигова прибыли жёны Юрьевичей – княгини Феврония (жена Михалка) и Мария Всеволожая. Князь Святослав Всеволодович, у которого они всё это время находились, приставил к ним «для чести» другого своего сына, Олега, который, как и полагается, проводил княгинь до Москвы.

Завершая рассказ о событиях этой второй войны между Юрьевичами и Ростиславичами, летописец посчитал нужным поместить пространное рассуждение о граде Владимире и его роли в судьбах Северо-Восточной Руси. Рассуждение это часто цитируют историки, ибо оно многое даёт для правильного понимания не только местных, суздальских реалий, но и политического строя всей Русской земли, и в частности места и роли веча в других, сопредельных с Суздальской, землях. Нам же оно важно как свидетельство нового представления о Владимире как о городе, находящемся под особой защитой и покровительством Пресвятой Богородицы. Это представление сформировалось при князе Андрее Боголюбском, украсившем Владимир и построившем в нём великолепный храм во имя Успения Пресвятой Богородицы. При его законных преемниках на владимирском престоле покровительство Божией Матери городу должно было ещё более усилиться, что, собственно, и доказывали события только что закончившейся войны: «...И бысть радость велика во Владимире граде, от того, что видели у себя великого князя всей Ростовской земли. Мы же подивимся чуду новому, и великому, и преславному Матери Божией, как заступила град свой от великой беды и горожан своих укрепляет. Ибо не вложил им Бог страха, и не убоялись, имея князей двух в сей волости (Ростиславичей. – А. К.), и бояр их прещения ни во что положили... Только возложили всю свою надежду и упование на Святую Богородицу и на свою правду. Ибо изначально новгородцы, и смоляне, и киевляне, и полочане, и все волости, яко на думу, на вече сходятся, и что старейшие надумают, то и пригороды принимают. А здесь город старый Ростов, и Суздаль, и все бояре хотели свою правду утвердить: не хотели сотворить правды Божией, но “как нам любо, – сказали, – так и сотворим; Владимир есть пригород наш”, противясь Богу и Святой Богородице и правде Божией, слушая злых людей, развратников, не хотящих нам добра, завидующих граду сему и живущим в нём. Ибо прежде поставил град этот великий Владимир[11]11
  Под «великим Владимиром», по всей видимости, надо понимать князя Владимира Всеволодовича Мономаха, заложившего город в ! 108 году. Не исключено, однако, что именно эта фраза летописца способствовала формированию позднейшей легенды об основании Владимира на Клязьме Владимиром Святым, Крестителем Руси, в X веке.


[Закрыть], и потом князь Андрей. Сего же Михаила [и брата его Всеволода] избрали Бог и Святая Богородица. Как сказано в Евангелии: “Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам” (Мф. 11:25); так и здесь: не уразумели, как правду Божию исполнить, ростовцы и суздальцы, издавна бывшие старейшими; новые же люди мизинные (меньшие. – А. К.), владимирские, уразумевши, встали за правду крепко. И все сказали себе: “Либо Михалка князя себе добудем [и брата его Всеволода], либо головы свои сложим за Святую Богородицу и за Михалка”. И утешили их Бог и Святая Богородица чудотворная Владимирская, ибо чего человек просит у Бога всем сердцем, того Бог не лишает его. И вот владимирцы прославлены Богом по всей земле за их правду, Бог им помогает»²⁷.

Когда-то киевский митрополит Иларион в своём знаменитом «Слове о законе и благодати» обосновывал новую роль Руси – «нового» народа, последним пришедшего к Богу, но, по слову евангельскому («Так будут последние первыми»: Мф. 19:30; 20:16), впитавшего новую веру глубже, чем те, кто был призван прежде: «...Ибо не вливают, по словам Господним, вина нового, учения благодатного, “в мехи ветхие”... – “а иначе прорываются мехи, и вино вытекает” (Мф. 9:17)... Но новое учение – новые мехи, новые народы!»²⁸ На иных примерах – но также взятых у евангелиста Матфея – автор летописной повести о войне Юрьевичей и Ростиславичей обосновывал первенство «нового города» – Владимира – над старыми, «обветшавшими» городами княжества – Ростовом и Суздалем. И объяснялось это первенство заступничеством Пресвятой Богородицы, которая покровительствовала городу, осенённому её чудотворной иконой, столь предательски похищенной из её же храма князьями Ростиславичами. В первоначальной версии летописного рассказа имя Всеволода не упоминалось – оно было вставлено позже, уже после вокняжения Всеволода во Владимире, – и прославлялся лишь освободитель Владимира «великий князь всей Ростовской земли» Михалко Юрьевич. Но пройдёт время – и все те идеи, которые были обозначены в летописном повествовании, найдут своё наиболее полное развитие в летописании его младшего брата Всеволода Юрьевича.

В соответствии с заявленной программой, первым шагом князя Михалка Юрьевича после вступления во Владимир стало возвращение церкви Святой Богородицы тех «городов и даней», которые были отняты у неё Ярополком. По возможности возвращались в храм и святыни, отнятые Ярополком. Правда, главная из них – чудотворная Владимирская икона – была возвращена во Владимир чуть позже.

Бегство из Суздальской земли Ростиславичей заставило искать мира с новым владимирским князем суздальских и ростовских «мужей». Суздальцы первыми отправили к Михалку своих представителей. Вопреки очевидному, они заявляли о своей непричастности к недавней войне:

– Мы, княже, на полку том со Мстиславом не были. Но были с ним бояре, а на нас лиха не держи, но поеди к нам!

Михалко – очевидно, оправившийся от болезни – «лиха» держать не стал и поехал в Суздаль. Его сопровождал брат Всеволод – его имя, как обычно, вставлено в ту версию летописного рассказа, которая возникла в результате более поздней обработки первоначального текста. Князья заключили с суздальцами «ряд» – договор, скреплённый крестным целованием. (Летопись об этом не сообщает, но без заключения такого «ряда» поездка в Суздаль смысла не имела.)

Из Суздаля князья отправились в Ростов. Ростовцы тоже признали Юрьевичей – может быть, и скрепя сердце, но иного выхода у них не было. Михалко со Всеволодом «сотворили людям весь наряд, утвердившись крестным целованием с ними», то есть заключили с ними договор, «и честь взяли у них, и дары многие».

Братьям важно было не повторить ошибки своих племянников – не рассориться вконец ни с суздальскими, ни с ростовскими «мужами». По всей вероятности, они не стали полностью менять органы управления в подчинившихся им городах, заменять на своих бояр и «детских» прежних тысяцких и посадников. Правда, судить об этом мы можем лишь по косвенным признакам. В написанном в XVI веке Житии преподобной Евфросинии Суздальской, в миру Феодулии, дочери черниговского князя Михаила Всеволодовича и современницы Батыева нашествия на Русь, упоминается некий суздальский «князь» Мина Иванович, род которого происходил «от варяг, от Шимона, князя Африкановича»²⁹. (Мина был женихом княжны Феодулии Михайловны; к нему она и ехала для вступления в брак в Суздаль, однако перед самой свадьбой её жених умер, и княжна осталась в Суздале, приняв иночество с новым именем.) Если доверять этому сообщению, то получается, что Мина – прямой потомок тысяцкого Георгия Шимоновича (Симоновича), «дядьки»-воспитателя самого Юрия Долгорукого, который и поставил его во главе ростовской «тысячи» и определил ему местом пребывания Суздаль. Должность тысяцкого осталась наследственной и принадлежала потомкам Георгия, и ни князь Михалко Юрьевич, ни затем его брат Всеволод не стали вмешиваться в порядок этого наследования³⁰.

Столь же легендарны наши сведения о «сильных» ростовских боярах. По крайней мере один из них, знаменитый Александр (Алёша) Попович, определённо назван в летописи «ростовским жителем»; он владел неким городом на реке Гзе и впоследствии, вместе с другими, перешёл на службу к князю Всеволоду Юрьевичу, а от него – к его старшему сыну, ростовскому князю Константину³¹. Но вот происходил Александр, судя по отчеству, совсем не из бояр, а из духовного сословия.

Поражение Ростиславичей в любом случае не прошло для ростовских и суздальских «мужей» бесследно. Главным и наиболее тяжёлым его следствием стала ликвидация в Ростове княжеского стола. Так потерпели крах почти сбывшиеся надежды ростовцев на восстановление роли и значения их города. Очевидно, не только Михалко, но даже Всеволод княжить в Ростове не пожелал, а может быть, и побоялся. Братья возвратились из Ростова во Владимир, и по возвращении Всеволод получил от брата во владение Переяславль-Залесский – ещё один «новый» город во Владимиро-Суздальской земле, ранее никогда не бывший стольным и не имевший своего князя.

В том же году братья предприняли ещё один совместный поход – против рязанского князя Глеба Ростиславича. Сделано это было, несомненно, по согласованию с черниговским князем Святославом Всеволодовичем.

Союз с Юрьевичами и поражение Ростиславичей, поддерживаемых рязанским князем, сразу же принесло вполне ощутимую выгоду Святославу. Он начал войну с Рязанью даже чуть раньше Юрьевичей. Сын Святослава Олег на обратном пути из Москвы (куда он, напомню, провожал владимирских княгинь) двинулся к Лопасне – волости, находящейся на берегу Оки, против устья одноимённой реки. Здесь, на Оке, сходились границы трёх княжеств – Черниговского, Владимиро-Суздальского и Рязанского. На этом пути Олег Святославич-младший занял городок Сверильск – прежнюю черниговскую волость, захваченную Глебом Рязанским едва ли не в короткий период княжения Ростиславичей в Ростовской земле; как полагают, этот населённый пункт находился на реке Сиверке, правом притоке Москвы, где известно село Сиверское (Северское), в семи километрах к северу от Коломны³². Глеб послал против Олега своего племянника (внучатого?), некоего Юрьевича (возможно, одного из младших сыновей бывшего муромского князя Юрия Владимировича, умершего в 1174 году?), однако в битве у Сверильска дружина Олега одержала полную победу, рязанцы бежали, и спорная волость осталась за Черниговом.

Воевать ещё и с Юрьевичами Глеб не решился. Когда владимирские и переяславские полки приблизились к Коломне, ближайшему рязанскому городу, их встретили послы Глеба. Переговоры проходили близ Коломны, на реке Мерьской (позднее этот приток Москвы получил более благозвучное название – Нерская).

– Глеб кланяется тебе, – передаёт летопись речь послов, обращённую к князю Михалку, – так говоря: «Аз во всём виноват. А ныне возвращаю всё, что забрал у шурьёв твоих, у Мстислава и у Ярополка, и до золотника. И Святую Богородицу, что взял из Владимирской церкви».

«И всё, что взял, и до книг, – всё то возвратил»³³.

В летописи не сказано, обсуждалась ли при этом судьба захваченных в плен княгинь. Наверное, Глеб должен был озаботиться участью своей тёщи, княгини Ростиславлей. Тем более не знаем мы, как обстояло дело с жёнами Ростиславичей. Но, учитывая, что старший из братьев Мстислав в том же или следующем году женился в Новгороде, его первая жена так и осталась во Владимире и либо быстро умерла, либо приняла иноческий постриг. Надо думать, то же ждало и молодую Всеславну, жену Ярополка.

Михалко Юрьевич вместе со Всеволодом вернулся во Владимир, откуда Всеволод отправился в Переяславль. Но главное, на своё законное место – в Успенский собор города Владимира – была возвращена похищенная чудотворная икона. Теперь князья Юрьевичи могли по-настоящему торжествовать: их победа над Ростиславичами обрела окончательное, символическое оформление.

В Переяславле-Залесском

Если не принимать в расчёт кратковременное вынужденное пребывание Всеволода на киевском престоле, то северный, суздальский Переяславль (Переяславль-Новый, или Залесский, как называли его, чтобы отличить от Южного, или Русского, Переяславля) стал первым городом, полученным им во владение, можно сказать, первым его настоящим домом, в котором он мог чувствовать себя полным хозяином.

Этот город, основанный Юрием Долгоруким в 1152 году – на новом, необжитом месте, в низине, несколько в стороне от старого города Клещина, но на берегу того же Клещина (ныне Плещеева) озера, – отличался от других городов Северо-Восточной Руси прежде всего размерами. Летописец не случайно назвал его «великим»: общая длина валов Переяславской крепости достигала 2,5 километра – это больше, чем в других городах Суздальской земли, за исключением Владимира. Главный собор города был посвящён Спасу; построенный из белого камня, он был украшен Юрием со всей возможной пышностью: «...и заложи велик град, и церковь камену в нём доспе Святаго Спаса, и исполни ю книгами и мощми святых дивно...»³⁴

Сохранившийся до нашего времени собор стоял не в центре города, а почти у самых крепостных стен и особыми переходами был соединён с расположенным по соседству деревянным княжеским дворцом; рядом находились дворы приближённых и знати. Это был городской собор, но вместе с тем Юрий строил его как княжескую церковь, как храм для себя лично и для своей семьи. Теперь в княжеском дворце обитал Всеволод со своей семьёй, и Спасский собор стал для него в какой-то степени домовой церковью.

В очертаниях нового города Юрий Долгорукий стремился повторить Южный Переяславль – свою «отчину», которую вынужден был покинуть годом раньше. Даже речка, в устье которой строился город, получила привычное Юрию название – Трубеж: северный Трубеж впадал в Клещино озеро, подобно тому, как южный – в Днепр. Всеволоду тоже приходилось жить в Южном Переяславле, где княжил его старший брат Глеб, а затем сын Глеба Владимир. Так что в своём новом городе он мог чувствовать себя так, словно вновь оказался на юге.

Уже вскоре после своего основания Переяславль стал одним из главных городов Залесской земли, сравнявшись по значимости со «старыми» городами – Ростовом и Суздалем. В бурных событиях, последовавших за гибелью Андрея Боголюбского, переяславцы участвовали в решении всех важнейших дел княжества наравне с ростовскими, суздальскими и владимирскими «мужами». И вот теперь город получил своего князя, стал второй, после Владимира, столицей княжества. Событие это можно назвать знаковым в его истории. Как мы увидим, переяславские «мужи» окажутся наиболее надёжной опорой Всеволода в его борьбе за владимирский княжеский стол. А имя самого Всеволода будет жить здесь даже после его смерти. Восторженно принимая к себе на княжение Всеволодова сына Ярослава, переяславцы будут приветствовать его как «нового Всеволода», как своего рода воплощение великого отца: «Ты – наш господин, ты – Всеволод!»³⁵

Впрочем, единство державы было сохранено. Даже и после своего вокняжения в Переяславле Всеволод оставался в подчинении у старшего брата, которого летопись подчёркнуто именовала «великим князем всей Ростовской земли». Между прочим – первым из суздальских князей! (Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский тоже именуются в источниках «великими князьями» – но лишь после их смерти.) Очевидно, что титул этот был усвоен князем Михалком Юрьевичем именно потому, что он воссоединил в своих руках обе части княжества, столь неосмотрительно разделённого его племянниками. Ну а после Михалка титул «великого князя» будут носить его преемники на владимирском княжеском столе, и первым из них – Всеволод.

Короткое – год и пять дней – княжение Михалка Юрьевича не запомнилось историописателям Владимиро-Суздальской Руси. Московские книжники XV—XVI веков исходили из того, что князь этот правил «с тихостию, и с кротостию, и с любовию»³⁶, то есть, надо понимать, не совершая каких-либо резких движений, по возможности незаметно. Но это не совсем так, или совсем не так, – князь сделал очень многое и для умиротворения Владимиро-Суздальской земли, и для дальнейшего её поступательного развития.

Взойдя на владимирский стол человеком больным, как казалось, чуть ли не прикованным к постели, Михалко Юрьевич на удивление мало времени проводил во Владимире. За отведённый ему год с небольшим он успел побывать в разных городах княжества и поучаствовал в двух военных походах. Летопись, помимо Владимира, застаёт его в Москве, Суздале, Ростове, на реке Мерьской вблизи Коломны, а также в Городце Радилове на Волге; личные печати князя найдены тоже не во Владимире, а в других местах – в Новгороде (куда князь, видимо, направлял свои грамоты), в Щёлковском районе Московской области и на селище Мордыш-1 на правом берегу реки Нерль, между Суздалем и Владимиром³⁷. Князья того времени вообще редко засиживались надолго на одном месте (Андрей Боголюбский в этом отношении представлял собой исключение), но даже на их фоне активность Михалка – особенно с учётом его нездоровья – впечатляет. Всеволод, как мы видели, постоянно сопровождал брата – и в поездках в Суздаль и Ростов, и в походе против Глеба Рязанского.

«Тихость» и «кротость» князя если и имели место, то явно не в отношении всех его подданных. Умел он быть и беспощадным – по крайней мере к своим врагам. И в этом Всеволод тоже будет следовать ему.

О княжении Всеволода Юрьевича в Переяславле никаких сведений в летописях нет. Однако об одном его деянии – совершённом совместно с братом Михалком – мы всё-таки знаем – из внелетописного, но весьма надёжного источника, открытого учёными совсем недавно. Речь идёт о его участии в расправе над убийцами Андрея Боголюбского.

Как мы уже имели случай заметить, лица, причастные к этому преступлению, долго оставались ненаказанными. Возможно даже, что «ряд», который князья заключали с владимирскими «мужами», предусматривал их безопасность – ведь людей, так или иначе замешанных в кровавые события, происходившие в Боголюбове и Владимире, было слишком много. Убийц Боголюбского не тронули, придя к власти, князья Ростиславичи; оставались они на свободе и в первые недели или даже месяцы пребывания на владимирском престоле князя Михалка Юрьевича. Но долго так продолжаться не могло. До тех пор, пока кровь Андрея оставалась неотмщённой, князь не мог чувствовать себя в безопасности – и не мог пользоваться должным авторитетом среди подданных. И Михалко – при всей своей немощи – нашёл способ показать, что «не в туне», но на казнь злодеям носит свой княжеский меч.

О том, как именно совершилась казнь, нам известно лишь из поздних легенд и преданий, самые ранние из которых были записаны в XV веке и сильно раскрашены фантазией позднейших книжников. Примечательно, что в одних легендах мстителем за Андрея выступает Михалко Юрьевич, в других – Всеволод.

В уже многократно цитировавшейся новгородской статье «А се князи русьстии» (XV век) названы оба. Здесь ничего не говорится о княжении в Ростовской земле братьев Ростиславичей (о судьбе которых в Новгороде как раз хорошо знали), но сообщается, что после смерти Боголюбского «в первое лето мстил обиду его брат Михалко». «Того же лета» Михалко умер, после чего «на третий год» (по смерти Андрея?) сел «на великое княжение» другой его брат, Всеволод; и он снова «мсти обиду брата своего Андрееву: Кучковичи поймал, и в коробы саждая, в озере истопил»³⁸. В другой, распространённой версии того же рассказа, содержащейся в Степенной книге царского родословия (XVI век), эта Всеволодова месть названа «сугубой», то есть второй по счёту; возмездие учинено было не только самим Кучковичам (надо понимать: Якиму Кучковичу и Петру, «Кучкову зятю»), но и «всему сродьствию их и всем обещником их»: Всеволод, «их же ухващая, многоразличным смертем предати повеле, овех же в коробы пошивая, в езере истопите осуди»³⁹.

Местное владимирское предание указывает озеро, в которое живьём, зашитые в «коробах», были брошены убийцы Андрея Боголюбского. Это так называемое Пловучее озеро, верстах в семи от Владимира по Московской дороге, недалеко от левого берега реки Клязьмы. Как рассказывают, на нём и по сей день видны мшистые плавучие зелёные островки – кочки, плавающие от одного берега к другому: предание превратило их в «коробы» – так и не сгнившие и обросшие мхом «гробы» Кучковичей, которых будто бы вели к месту казни с подрезанными пятками, да ещё по дороге, усеянной сухими сосновыми шишками. Другое озеро, претендующее на ту же роль водной могилы для убийц Андрея, – так называемое Поганое, также верстах в семи от Владимира, но по Муромской дороге. В XIX веке считали, что здесь была утоплена вдова Андрея Улита Кучковна, также причастная к убийству своего мужа и брошенная в воду с тяжёлым жерновым камнем⁴⁰.

О казни, которая постигла убийц Андрея Боголюбского, рассказывается и в так называемой «Повести о начале Москвы» – сочинении, принадлежащем перу некоего московского книжника XVII века и изобилующем легендами и откровенными литературными штампами. Здесь мстителем за кровь брата однозначно назван «князь Михайло Юрьевич»: это он, придя во Владимир, «изби убийцы брата своего и... телеса их вверже в езеро» («всякой гадине на снедение», – добавлял один из редакторов «Повести...»). Среди убийц, по версии «Повести...», была и жена Андрея; её ждала та же, и даже ещё более страшная участь: «...А жену его повеле повесите на вратех и разстреляти ю изо многих луков, да накажутся и прочий впредь таковая не творите»⁴¹ .

Ну а наиболее подробный, хотя также едва ли претендующий на какую-либо историческую достоверность рассказ о судьбе заговорщиков содержится в «Истории Российской» В. Н. Татищева. В первой редакции своего труда историк XVIII века ещё не определился, какой из версий отдать предпочтение: «О казни же убийц и заточении жены в монастырь (новая подробность! – А. К.) разногласят, – писал он в примечании к рассказу об убийстве Боголюбского: – одни сказуют, что Михаил, пришед во Владимер, всех казнил; другие сказуют, что Всеволод всех оных убийц повелел переломати кости и в коробех в озеро опустити, а жену Андрееву, по веся на воротех, растрелять и туда же бросил, от того оное озеро Поганое доднесь имянуется»⁴².

Во вторую же, более позднюю редакцию «Истории...» попал совсем другой рассказ, многие детали которого свидетельствуют о его искусственном, чисто книжном происхождении.

Как полагал Татищев, убийцы со своими сообщниками пользовались значительным влиянием в княжестве и после своего преступления. И только когда Михалко Юрьевич утвердился на княжеском столе, да и то не сразу, он решился наказать их. Но сделать это было непросто, и князю пришлось пойти на хитрость. Заключив мир с Глебом Рязанским, он отправился во Владимир, взяв с собой вдову Андрея, «якобы для лучшего ея покоя», и «Кучковых», по-прежнему пребывавших при власти. Созвав на другой день совет с участием «всех бояр, не выключая и самых тех убийцев», Михалко стал держать речь (разумеется, вымышленную самим Татищевым):

– Вы хвалите меня и благодарите за то, что я волости и доходы, по смерти Андреевой от монастырей и церквей отнятые, возвратил и обиженных оборонил, – обратился он к собравшимся. – Но ведаете, что оные доходы церквям Андрей, брат мой, дал, а не я. Да ему вы никоей чести и благодарения не изъявили и мне не упоминаете, чтоб вашему князю, а моему старейшему брату по смерти честь кую воздать...

Решили, будто Михаил намеревается установить вечное церковное поминовение брату. Против этого никто не возражал, и потому все согласились с князем:

– Что тебе угодно, то и мы все желаем, и готовы исполнять без отрицания, и совершенно знаем, что он (Андрей. – А. К.) по его многим добрым делам достоин вечной памяти и хвалы.

Но Михаил помышлял совсем о другом.

– Ахце он неправильно убит, то тако право убийцам не мстите? – неожиданно спросил он у толпы. – Аще же правильно, как многие о нём говорят, то он недостоин похвалы и благодарения.

Собравшиеся – кто «по правде», а кто «за стыд и нехотя» – отвечали, что да, Андрей Юрьевич «воистину убит неправо». Услышав это, Михалко повелел тут же схватить главных убийц – благо слуги его были уже наготове. А затем велел привести на суд и княгиню, «где, яко дело известное, недолго испытав, осудили всех на смерть». Главарей заговора, «Кучковых» и Анбала, велено было, прежде повесив, расстрелять из луков, а пятнадцати другим заговорщикам отрубили головы. Что же касается вдовы Андрея, то её, «зашив в короб с камением, в озеро пустили, и все тела прочих за нею побросали» (как видим, эта версия отличается от предыдущих, где зашивают в «коробы» главных убийц, а вдову Андрея, напротив, расстреливают из луков). Имущество же преступников князь повелел раздать «тем, которые от них обижены, а паче вдовам и сиротам побитых, достальное на церкви и убогим»; сам же не прикоснулся ни к чему, заявив, «яко сие грабленное осквернит сокровище моё». «Прочим всем бывшим противником вину отпустил и сим себе велику похвалу у всех приобрёл»⁴³.

Можно ли отыскать хоть какое-то зерно истины в этих легендах? Трудно сказать: всё же они несут на себе слишком отчётливый фольклорный, а отчасти и книжный отпечаток. Впрочем, особая жестокость убийства князя Андрея, равно как и изощрённость казни его убийц могли, наверное, отложиться в памяти поколений.

Но гадать не имеет смысла. Ныне в нашем распоряжении имеется ещё одно свидетельство на сей счёт, и оно позволяет сделать более или менее определённые выводы. Я имею в виду уже цитированную выше надпись-граффити, обнаруженную на стене Спасского собора города Переславля-Залесского. Напомню: в ней перечислены имена убийц Андрея Боголюбского (перечень, к сожалению, читается не полностью). «Си суть убийцы великого князя Андрея, да будут прокляты»; «овому вечная память, а сим вечная мука...» – эти слова свидетельствуют о том, что казнь их уже свершилась и убийцы князя обречены на вечные, адовы муки.

Но почему надпись сделана на стене именно Переяславского храма? Высказывалось предположение, что текст церковного проклятия был разослан по всем главным городам Ростово-Суздальской епархии – дабы его воспроизвели на стенах всех главных городских соборов⁴⁴. Но в том-то и дело, что Переяславль был не просто одним из главных городов княжества, но – на короткое время – стал его второй столицей, городом, где княжил брат Михалка Всеволод! Соответственно, факт появления здесь надписи может свидетельствовать, во-первых, о том, что казнь убийц великого князя состоялась тогда, когда в Переяславле сидел на княжении Всеволод, то есть до смерти Михалка Юрьевича, а во-вторых, о том, что Всеволод вместе с братом участвовал в казни злодеев. А это в той или иной степени подтверждает обе содержащиеся в поздних источниках версии – о мести за Андрея и Михалка, и Всеволода. «Месть», конечно же, была одна, но вот приложили к ней руку, судя по всему, оба брата. Что естественно – они и в других случаях действовали сообща.

Двадцать казнённых злодеев – цифра большая для того времени. К тому же люди эти, по всей вероятности, пользовались немалым авторитетом в княжестве. Так разом, в один момент, оказался разгромлен центр возможной оппозиции княжеской власти. И если для самого Михалка Юрьевича это уже не имело значения – дни его были сочтены, то для его преемника на владимирском столе имело, и очень большое.