Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

В следующем, 1210 году Всеволод отправил в Рязанскую землю своего «меченошу» Кузьму Ратшича «с полком» – и тот «взя Тепру», то есть захватил какие-то волости, лежащие по реке Тепре (Пре), левому притоку Оки, «и возвратился со многим полоном в Володимерь»⁵⁹. О цели похода в летописи опять-таки ничего не сообщается. Возможно, что и этот поход был связан с противостоянием с волжскими болгарами (как считал тот же Татищев), но нельзя исключать и того, что за Оку отступили рязанские противники Всеволода, князья Владимировичи или Кир-Михаил, против которых и был послан воевода⁶⁰.

Об оставшихся на свободе рязанских князьях в летописи вообще ничего не сказано. Между тем самый деятельный из них, Кир-Михаил Всеволодович, по-видимому, вынужден был на какое-то время покинуть рязанские пределы и обосноваться на территории, контролируемой прежде половцами (с которыми рязанские князья то воевали, то заключали взаимовыгодные союзы). Известно, что где-то в верховьях Дона в домонгольское время существовал город Чур-Михайлов, название которого очевидным образом связано с именем рязанского князя. Город этот не пережил монгольское нашествие. Много позже, в 1389 году, московский митрополит Пимен и сопровождавшие его лица, направлявшиеся в Царьград, нашли на месте бывшего города лишь пустыню. «...Приидохом до Чюр Михайловых... некогда бо тамо и град был бяше, – записывал смольнянин Игнатий, автор «Хожения Пименова в Царьград». – ...Не бе бо видети тамо ничтоже: ни града, ни села». Само существование этих «Чур-Михайловых» обросло к тому времени преданием, легендой: «...аще бо и быша древле грады красны и нарочиты зело видением места, точно пусто же всё и не населено...»⁶¹

Судьба большинства рязанских князей, участников войны со Всеволодом, оказалась трагической. Некоторые так и умерли во владимирском плену – например, старший из князей, Роман Глебович и, вероятно, его брат Святослав. Остальным пришлось дожидаться смерти самого Всеволода Юрьевича. В конце 1210 года во Владимир на Клязьме явился киевский митрополит Матфей. Надо полагать, что он просил князя за пленников и пленниц и, конечно же, за епископа Арсения – но Всеволод согласился отпустить лишь двух рязанских княгинь.

Преемник Всеволода Юрьевича на владимирском престоле Юрий даровал свободу и рязанскому епископу, и рязанским князьям – очевидно, понимая, что пребывание их во Владимире становится ему в тягость: «одарив их золотом, и сребром, и коньми и дружину их такоже одари, утвердився с ним[и] крестным целованием, пусти их въсвояси»⁶². Однако и после этого свары и раздоры в княжеском семействе не прекратились, но, напротив, только усилились. И спустя пять лет, 20 июля 1217 года, наступила развязка. Один из главных «антигероев» третьей Рязанской войны, князь Глеб Владимирович, сговорившись с братом Константином, зазвал других братьев на «снем» для заключения «поряда» – договора, а на деле подготовив хладнокровное убийство. Совершено было это злодеяние в существующем и ныне селе Исады на Оке, в семи километрах от Старой Рязани; здесь были убиты шестеро князей: родной брат Глеба и Константина Изяслав, а также двоюродные их братья Кир-Михаил Всеволодович, Ростислав и Святослав (или Мстислав?) Святославичи, Глеб и Роман Игоревичи и их бояре и «слуг без числа». Ещё один Игоревич, Ингварь, не успел приехать к сроку, и это спасло ему жизнь; он и стал новым рязанским князем. Братоубийца же Глеб с братом бежал «в Половцы» (уж не в Чур-Михайлове ли обосновались они?) и два года спустя приходил войной на Рязань, но был отбит Ингварем и «вмале утече»; следы его теряются в Половецкой степи, где, по сказанию позднего рязанского источника, Глеб «обезуме, тамо и скончася»⁶³.

Два Всеволода

Победа над Рязанью ещё больше укрепила авторитет Всеволода Юрьевича и упрочила его положение старшего во всём разветвлённом семействе Рюриковичей.

Даже Мстислав Удатной хотя и удержал за собой Новгород, но согласился с тем, что Всеволод обращался к нему как к «сыну» (а не как к «брату» и даже не как к «сыну и брату»). Это был своего рода компромисс, вполне устроивший Мстислава и несколько подсластивший горечь поражения для Всеволода. Формально Мстислав оставался на положении «младшего» князя (будучи таковым и по возрасту, и по принадлежности к поколению внуков владимирского «самодержца») – и это при том, что в действительности он вышел победителем в войне с самим Всеволодом и его сыновьями.

Вражда с Мстиславом дала повод искать мир со Всеволодом Великим князю Всеволоду Чёрмному, старшему в клане князей Ольговичей. Черниговский князь тоже готов был признать «старейшинство» своего тёзки (что опять-таки соответствовало действительному его положению в княжеской иерархии). Но из этого признания он рассчитывал извлечь для себя вполне ощутимые выгоды.

Надо сказать, что после потери Киева в 1207 году дела Всеволода Чёрмного шли неважно.

«Ходили Ольговичи на Киев, на Рюрика, и, ничего не добившись, возвратились», – сообщает летописец под 1207/08 годом⁶⁴.

Ольговичи и прежде были готовы к войне – ибо ждали нападения объединённой владимиро-новгородской рати. Всеволод Юрьевич, как мы знаем, отказался от похода на Чернигов, развернул свои полки и начал войну с рязанскими князьями – мнимыми или действительными союзниками черниговских. Тогда промежуточными результатами Рязанской войны воспользовался князь Рюрик Ростиславич, вернувший себе Киев. Теперь Ольговичи попытались взять реванш – но неудачно: Киев остался в руках князя-расстриги.

Два года спустя Ольговичей постиг новый удар – они на время потеряли Галич. Галицким князем к тому времени был Роман Игоревич, изгнавший из Галича своего старшего брата Владимира. Роман опирался исключительно на венгерскую помощь, что и привело его к конфликту с Галицкими боярами. И в 1210 году его, в свою очередь, изгнал из Галича сын Рюрика (и, напомню, зять Всеволода Большое Гнездо) Ростислав⁶⁵. Впрочем, и Ростислав недолго продержался на галицком столе: «осени тоя же» теперь уже его выгнали из Галича, «а Романа Игоревича посадиша с братом». А вскоре в войну за Галич вновь вмешались венгры, отказавшиеся от поддержки Игоревичей и сделавшие ставку на юного Даниила Романовича. Для князей Игоревичей это обернулось трагедией: осенью 1211 года трое из них – Роман, Ростислав и Святослав – попали в плен к венграм, были выкуплены у них галицкими боярами и после поношения и избиения публично повешены «мести ради» (да ещё с жёнами и детьми, как уточняет автор поздней Никоновской летописи). Спастись удалось только старшему Игоревичу, Владимиру, с сыном Изяславом.

Конечно, в 1210 году подобное, развитие событий не могло привидеться Всеволоду Чёрмному и в самом страшном сне. Но то, что черниговские князья теряют свои позиции и на юге, и на юго-западе Руси и терпят поражения в противоборстве со своими соперниками, он хорошо понимал. И Всеволод решился на шаг весьма неординарный, свидетельствующий о его недюжинной дипломатической изворотливости. Он предложил союз самому, казалось бы, непримиримому из своих врагов – Всеволоду Владимирскому. Для этого черниговский князь обратился за посредничеством к киевскому митрополиту греку Матфею, незадолго до того прибывшему из Царьграда. В конце 1210 года, как сообщает летопись, Всеволод Чёрмный прислал митрополита во Владимир, «прося мира»⁶⁶.

Во Владимире это было расценено как признание Ольговичами поражения в так и не начавшейся войне. «Того же лета, – записывал суздальский летописец, – прислали с мольбою к великому князю Всеволоду митрополита Матфея Всеволод Чёрмный и все Ольговичи, прося мира и во всём покоряющеся. Великий же князь, видя покоренье их к себе, не помянул злобы их, целовал к ним крест...»⁶⁷

На Рождество, 25 декабря, митрополит отслужил литургию во владимирском Успенском соборе, «и быша в веселии у великого князя Всеволода» (в тот день и были отпущены две упомянутые рязанские княгини, одной из которых наверняка стала дочь Всеволода Чёрмного, княгиня Кир-Михайлова). Святки, как и положено, праздновались торжественно и с размахом. С тем же размахом праздновался и мир с Ольговичами. «Митрополит же пребысть неколико дний в чести и славе от великого князя и от детей его, – сообщает летописец, – и отьиде в Киев с миром и радостью»⁶⁸.

Скрепить мир между двумя Всеволодами должен был новый династический брак: сын Всеволода Большое Гнездо Юрий брал в жёны дочь Всеволода Чёрмного Агафью. Свадьбу сыграли уже весной, 10 апреля, во Владимире – как всегда, с пышностью и великолепием:

«...И венчан был (Юрий. – А. К.) в Святой Богородице во Владимире епископом Иоанном, и были тут великий князь Всеволод, и все благородные дети его, и все вельможи, и бысть радость велика во Владимире граде»[35]35
  Как всегда, уникальные (но не обязательно достоверные) сведения содержатся в «Истории Российской» В. Н. Татищева. По версии историка XVIII века, Всеволод Юрьевич послал в Киев в качестве сватов сына Константина «со княгинею и бояры знатнейших с жёнами и со многими дарами невестке своей». Сваты пробыли у Всеволода Святославича до весны «во всяком довольствии». Весной же киевский князь отпустил свою дочь во Владимир, а «с нею послал братанича своего Ингоря Ярославича, да зятя Кир Михаила пронскаго (который становился свояком для Юрия Всеволодовича. – А. К.) с жёнами, и епископа черниговскаго, да бояр лучших с жёнами. С нею же послал злата, сребра, бисеров, камений драгоценных и одежд множество. Зятю же особно дары: кони, оружие и парчи разные». Всеволод Юрьевич тоже «дарил невестку свою от злата, сребра, бисеров и парчей премножество и дал ей град Юриев на собственное содержание. Потом князей, прибывших с нею, и бояр, одаря богато, отпустил»⁶⁹.


[Закрыть].

(Точная дата венчания приведена в Московском летописном своде конца XV века; имя же Юрьевой жены известно нам из летописного рассказа о взятии Владимира татарами 7 февраля 1238 года. Как и другие владимирские княгини и боярыни, Агафья Всеволодовна приняла в этот день мученическую смерть в подожжённом татарами Успенском соборе).

Мирный договор с владимирским «самодержцем» позволил Всеволоду Чёрмному приступить к решению главной своей задачи. В том же 1210-м или в следующем 1211 году он вновь занял Киев. Произошло это при не вполне ясных для нас обстоятельствах. Киев не был завоёван им – он договорился со своим врагом Рюриком Ростиславичем об... обмене волостями: как сообщает летописец, «седе в Киеве Всеволод Черниговский Чёрмной, а Рюрик в Чернигове».

О судьбе старшего Рюрикова сына Ростислава летописи при этом ничего не сообщают. Есть некоторые основания полагать, что ему был предложен Курск – давняя «разменная карта» в колоде черниговских владений, однако князь благоразумно отказался от этого города, то ли оставшись в Южной Руси, то ли уехав во Владимиро-Суздальскую землю к тестю[36]36
  Знаменитый Даниил Заточник цитировал своему адресату, князю Ярославу Владимировичу, слова, сказанные ему «князем Ростиславом»: «Не лгал бо ми Ростислав князь: “Лепше бы ми смерть, ниже Курское княжение”». Как известно, похожие слова ещё в 1139 году произнёс другой Мономашич, князь Андрей Владимирович Добрый, в ответ на предложение тогдашнего великого князя Киевского Всеволода Ольговича обменять на Курск его Переяславль («Лепьши ми того смерть и с дружиною на своей отцине и на дедине взяти, нежели Курское княжение»). Обычно считается, что Даниил Заточник ссылался в данном случае на князя Ростислава Юрьевича (ум. 1151), сына Юрия Долгорукого, который будто бы передал ему слова своего дяди. Но современником Даниила, скорее, был князь Ростислав Рюрикович, который и сам мог попасть в ту же ситуацию, что и Андрей Добрый за 70 лет до него, и ответить на предложение другого Ольговича, Всеволода Святославича, теми же, вошедшими в поговорку словами, что и его двоюродный прадед⁷⁰.


[Закрыть]. Если так, то Ростислав проявил лучшее понимание ситуации, нежели его престарелый и вконец потерявший всякое чувство реальности отец. В Чернигове, в чужом, откровенно враждебном окружении, Рюрик Ростиславич мог ощущать себя только как пленник, но отнюдь не как полновластный князь. Не случайно у историков сложилось мнение, что Рюрик и в самом деле находился в Чернигове на положении пленника⁷¹. Во всяком случае, его сидение здесь не ознаменовалось ничем хоть сколько-нибудь примечательным: летописи называют его имя единственный раз – когда сообщают о его смерти в 1215 году; причём преставился он, по словам летописца, опять-таки «княжа в Чернигове»⁷². А ведь в Чернигове в то же время пребывали и другие князья – например, брат Всеволода Чёрмного Глеб Святославич, упомянутый в качестве черниговского же князя под 1212 годом. Что делал там Рюрик и как мог он осуществлять свои функции князя в присутствии других черниговских князей – загадка.

Всеволод же Чёрмный обладал Киевом до самой смерти своего могущественного тёзки. Удивительное дело: авторитет владимирского «самодержца» – даже после потрясений последних лет, утраты Новгорода и Южного Переяславля – оказался достаточным для того, чтобы обеспечить своему союзнику устойчивое правление в стольном городе Руси. К слову Всеволода Великого по-прежнему прислушивались другие князья и правители сопредельных стран – и сам Всеволод Чёрмный, и глава Мономашичей Мстислав Удатной, и даже венгерский король Андрей II.

А вот после смерти Всеволода Юрьевича положение «второго Всеволода» в Киеве сразу же пошатнулось. Да и обстоятельства складывались против него. Известие о расправе в Галиче над его двоюродными братьями потрясло киевского князя. Причём потрясло настолько, что он обвинил в случившемся Ростиславичей, которые вряд ли имели к галицкой трагедии прямое отношение.

– Братью мою повесили вы в Галиче, яко злодеев, и положили укор на всех. И нету вам части в Русской земле!

Когда-то с похожим требованием обратился к князьям Ростиславичам Андрей Боголюбский – и это привело к войне, закончившейся жестоким поражением владимирского «самодержца». В той давней войне Ольговичи выступали его союзниками. Теперь глава Ольговичей сам начинал войну с «Ростиславлими внуками», изгоняя их из «Русской», то есть в данном случае Киевской, земли.

Слова его прозвучали либо ещё при жизни Всеволода Большое Гнездо – и тогда киевский князь мог опираться на авторитет и моральную поддержку своего тёзки, либо в ближайшие недели после его смерти – и тогда он крупно просчитался. Впрочем, просчитался Всеволод Чёрмный в любом случае. Отбирая у «Ростиславлих внуков» принадлежавшие им ближние к Киеву города (Вышгород, Белгород и другие), он ломал ту политическую конструкцию, которая худо-бедно обеспечивала его собственное положение в качестве киевского князя.

Самым сильным в поколении «Ростиславлих внуков» был князь Мстислав Удатной, княживший в Новгороде. К нему и обратились его родичи. «Того же лета, – читаем в летописи, – прислали внуки Ростилавли в Новгород к Мстиславу Мстиславичу: “Се не творит нам Всеволод Святославич части в Русской земле. А поиди, поищем своей отчины!”»⁷³. Этот призыв нашёл отклик у новгородского князя. 8 июня 1212 года, то есть уже после смерти Всеволода Большое Гнездо, Мстислав Мстиславич во главе новгородской рати выступил к Смоленску, а из Смоленска вместе с другими «Ростиславлими внуками» – Мстиславом Романовичем, Владимиром Рюриковичем, братьями Константином и Мстиславом Давыдовичами, а также примкнувшим к ним Ингварём Ярославичем Луцким – двинулся к Киеву. У Вышгорода войско Ольговичей было разбито; Всеволод Святославич, «не утерпя», бежал за Днепр «с братьею своею», причём и здесь при переправе многие из его людей «истопоша». Войско Ростиславичей осадило Чернигов, «и много зла створиша, и пригород пожгоша, и села», но «потом управишяся и целовавши крест межи собою, разидошяся»⁷⁴. Заметим, что о недавнем киевском князе Рюрике Ростиславиче, волею судеб оказавшемся в черниговском лагере, ни «Ростиславли внуки», ни Ольговичи даже не вспоминали. Равно как не упоминается при описании этой войны и один из старших «Ростиславлих внуков» князь Ростислав Рюрикович.

К тому времени Всеволода Святославича уже не было в живых. Он ненамного пережил своего владимирского тёзку и умер в Чернигове во время осады города летом или в начале осени 1212 года. Киевский же стол занял после него сначала Ингварь Ярославич – на время, а затем – уже надолго, до своей трагической гибели на реке Калке в 1223 году, – князь Мстислав Романович Старый.

Старший сын

Своё прозвище князь Всеволод Юрьевич получил, как известно, по многочисленности потомства. Впервые – в форме «Великое Гнездо» – прозвище это появляется в памятнике новгородского происхождения – «Родословии великих князей русских», которое помещено в той же рукописи середины XV века, что и Новгородская Первая летопись младшего извода⁷⁵.

Подобные прозвища редко возникают при жизни. Чтобы понять, насколько могуч тот ствол, от которого суждено разрастись родословному древу русских государей, нужно немалое время, исчисляемое веками. Отец Всеволода Юрий Долгорукий имел ещё больше сыновей – одиннадцать против восьми у сына. Однако его «Великим Гнездом» не называли, ибо прочие ветви его рода – идущие и от его старшего сына Ростислава, и от Андрея Боголюбского, и от других – со временем пресеклись, и лишь потомство Всеволода дало обильные всходы. «Сей есть Всеволод всем русским нынешним князьям отец, зовомый Великое Гнездо» – так напишет о Всеволоде Юрьевиче в XVI веке тверской летописец⁷⁶. И это будет правда, ибо именно Всеволода почитали своим прародителем и московские, и тверские, и суздальские, и нижегородские князья (потомки его сына Ярослава), и ростовские и белозёрские (потомки старшего сына Константина), и юрьевские (потомки Святослава), и стародубские (потомки младшего, Ивана).

Почти все сыновья Всеволода оставили заметный след в истории Северо-Восточной Руси. Но даже на их фоне выделяется старший, Константин.

Этот князь привлёк к себе повышенное внимание не только летописцев, но и историков. Его идеализированный образ – христолюбивого и благоверного князя, «второго Соломона», мудрейшего среди всех князей – настолько ярко предстаёт на страницах летописей (прежде всего Лаврентьевской), что у историков не вызывает сомнений тот факт, что значительная часть летописи за первые десятилетия XIII века напрямую восходит к летописному своду, который составлялся в Ростове при дворе самого Константина Всеволодовича, а затем его сыновей, княживших после него⁷⁷. «Отец сирым и кормитель отходящим, и печальным утешение великое, омрачённым звезда светоносная заходящая, ибо на весь церковный чин отверз ему Бог сердечные очи... Правда и истина с ним ходили, второй Соломон был мудростью» – таким предстаёт князь перед читателями летописи⁷⁸.

Образ премудрого Константина, можно сказать, «загипнотизировал» последующих историописателей, удостоивших Константина Всеволодовича прозвищем Мудрый – вторым в истории древней Руси после знаменитого Ярослава Мудрого⁷⁹ (хотя собственно древнерусские летописцы нигде так Константина не именуют). Надо признать, что основания для этого имеются. Летописцы ставят в заслугу старшему сыну Всеволода не только милосердие и нищелюбие и не только попечение о церкви и церковных людях – привычные качества идеального правителя, но и особенную любовь к книжному слову: Константин Всеволодович правил, «всех умудряя духовными и телесными беседами, часто бо чтяше книгы с прилежаньем, и творяше всё по писаному»⁸⁰. Это действительно не вполне обычно для княжеской похвалы, не входит в стандартный набор княжеских добродетелей. Развивая мысль ростовского книжника, знаменитый русский историк XVIII века Василий Никитич Татищев превратил Константина не просто в книгочея, но в выдающегося организатора книжного дела, создателя не имеющей себе равных библиотеки, состоящей из оригинальных и переводных с греческого (причём переведённых именно по княжескому заказу!) книг, более того – в писателя и знатока истории и права. «Великий был охотник к питанию книг и научен был многим наукам, – писал о Константине Татищев. – Того ради имел при себе людей учёных, многие древние книги греческие ценою высокою купил и велел переводить на руский язык. Многие дела древних князей собрал и сам писал, також и другие с ним трудилися. Он имел одних греческих книг более 1000, которые частию покупал, частию патриархи, ведая его любомудрие, в дар присылали сего ради». А чуть выше историк говорит о создании князем училища в Ростове, в которое Константин перед смертью передал «дом же свой и книги все... и к тому на содержание немалые волости дал»⁸¹.

Это, конечно, не более чем домысел, или, лучше сказать, преувеличение историка XVIII века и очевидное перенесение им идеалов просвещённой монархии и просвещённого монарха на реалии домонгольской Руси. Но даже если отвлечься от «гипнотического» воздействия летописных и более поздних оценок, нельзя не признать, что Константин был личностью незаурядной. Одно то, что он добился-таки у отца княжения в Ростове, говорит о многом. И именно при нём Ростов начал возвращать свою былую славу и вновь превращаться в культурную, а вместе с тем и политическую столицу Северо-Восточной Руси, соперничающую со стольным Владимиром.

Ростовский летописец сосредоточивает внимание на биографии князя Константина Всеволодовича, а потому об обстоятельствах его жизни мы знаем чуть больше, чем об обстоятельствах жизни его братьев.

7 декабря 1208 года у князя Константина родился старший сын – старший внук Всеволода, получивший в крещении имя Василий (Василько); «и бысть радость велика в граде Ростове» – не забывает отметить летописец. А полтора года спустя, 18 июня 1210 года, на свет появился и второй сын Константина, наречённый именем деда – Всеволодом, а в крещении – Иоанном. («Постриги» обоих сыновей будут совершены в один день – 23 мая 1212 года).

Весной следующего года Константин пребывал во Владимире: 10 апреля 1211 года женился его брат Юрий – в присутствии самого Всеволода и «всех благородных детей» его, а значит, и Константина. Подобные празднества продолжались не один день и не одну неделю, и можно думать, что Всеволод Юрьевич решил воспользоваться ими для того, чтобы обсудить с сыновьями тот главный вопрос, который встаёт перед любым человеком, а уж правителем особенно, в конце жизни.

Всеволод уже довольно пожил на свете. По меркам того далёкого века его возраст вполне можно было назвать преклонным: ему исполнилось 56 лет. «Того же лета князь великий Всеволод Юрьевич начал изнемогать», – прибавляет позднейший московский книжник⁸².

Но обсудить и решить всё так, как хотелось бы князю, не получилось. 15 мая того же 1211 года в Ростове случился грандиозный пожар, и Константину пришлось спешно возвращаться в свой город.

Летописец живописует ростовскую трагедию во всех красках:

«Того же лета месяца мая в 15-й день, на память святого отца Пахомия, в день воскресения Господня, в Собор святых отец, 7-ю неделю по Пасхе, после литургии загорелся град Ростов и погорел мало не весь. И церквей сгорело 15, и много зла створилось: Богу попущающу за умножение грехов наших и неправды...»

Но случилось и чудо, о котором тоже поведал летописец:

«...Се же есть дивно: церковь в Ростове во имя святого Иоанна Предтечи на дворе в епископии у Святой Богородицы; и сгорела церковь та вся от верха и до земли, и иконы, что не успели вынести, и гробы в земле у основания. И была в церкви той икона, на ней же написан святой мученик Феодор Тирон, и вощаница с вином, о ней же некие думали, что была Леонова, епископа, прежде бывшего в Ростове[37]37
  Судя по тексту, приведённому в Лаврентьевской летописи, речь идёт о епископе Леоне, современнике Всеволода и Андрея Боголюбского. Более поздние авторы, однако, решили, что вощаница принадлежала святителю Леонтию Ростовскому. Прямо пишет об этом, например, автор Тверского летописного сборника: «...глаголют бо, яко вощаница та святаго Леонтиа»⁸³.


[Закрыть]; пришедше же на пожарище места церковного, и видели: всё огнём взято – только икона та святого мученика Феодора с вощаницею цела посреди огня».

Константин Всеволодович, как и подобало князю, возложил на себя бремя забот о погорельцах. Ростовский книжник недаром называл Ростов его городом: «Константин же христолюбивый благоверный князь, сын Всеволож, тогда был во Владимире у отца; слышав беду, сотворившуюся на граде его и на святых церквах, и ехал скоро к Ростову, и видев печаль, бывшую мужам ростовским, утешил их, глаголя: “Бог дал, Бог взял. Яко Господеви изволися, тако и бысть. Буди имя Господне благословено отныне и до века”»⁸⁴.

Как некогда великий владимирский пожар расчистил место для строительства нового Владимира – города Всеволода Большое Гнездо, так и ростовский пожар 1211 года позволил Константину Всеволодовичу с ещё большим тщанием приступить к украшению своего города.

Главный храм Ростова, каменный Успенский собор, возведённый зодчими Андрея Боголюбского, обрушился ещё в 1204 году по неизвестным причинам⁸⁵. Ни Всеволод Юрьевич, ни поначалу Константин, по-видимому, не озаботились приступить к его восстановлению – для этого требовались слишком большие средства. И лишь после ростовского пожара, в апреле 1213 года (то есть уже после смерти отца), «христолюбивый князь Константин заложил церковь Святую Богородицу на первом месте падшая церкве». К тому времени положение Константина Всеволодовича осложнилось начавшейся войной с братом Юрием за великое княжение Владимирское. Юрию удалось посадить на кафедру во Владимире, вместо смещённого им епископа Иоанна, своего ставленника, бывшего игумена владимирского Рождественского монастыря Симона, и это означало разделение Ростовской епархии и создание в её границах новой Владимирской. Новым же ростовским епископом стал духовник Константина Пахомий, бывший игумен ростовского Петропавловского монастыря. Сей «избранник Божий», исполненный, по словам летописца, «книжного учения», и стал соратником князя в строительстве Успенского собора, равно как и в других церковных делах.

Успенский собор строился долго. Он простоял неосвящённым почти двадцать лет, и лишь в августе 1231 года, при сыне Константина, ростовском князе Васильке Константиновиче, был освящён «великим священием» новым ростовским епископом Кириллом. Но ещё в 1216 году в «Святой Богородице» хоронили самого епископа Пахомия – а это значит, что Успенский собор был возведён в основном при Константине. Это тот самый собор, который – пускай и частично, после многочисленных поновлений и переделок, – дошёл до нашего времени и поныне украшает собой Ростов Великий.

«Святая Богородица» – не единственный каменный храм в Ростове, возведённый в годы княжения Константина Всеволодовича. Так, заново отстроена была сгоревшая церковь Святого Иоанна Предтечи на епископском дворе. Именно сюда после разрушения Успенского собора были положены мощи ростовского святителя Леонтия, спасённые во время великого ростовского пожара; в феврале 1231 года мощи будут торжественно возвращены в Успенский собор. В 1214 году была заложена церковь Бориса и Глеба на княжеском дворе (освящена в 1218-м). А ещё, став великим князем Владимирским, Константин будет строить храмы и монастыри в других городах княжества: таковы церковь и монастырь Спаса Преображения в Ярославле, Крестовоздвиженская церковь во Владимире на Торговище и некоторые другие. «...И вельми печаловался о создании прекрасных церквей Божиих, и много церквей создал по своей волости, украшая чудными изображениями святых икон, исполняя книгами и всякими украшениями», – свидетельствует летописец⁸⁶.

В благочестии и христианских добродетелях Константин не уступал отцу. Так, в годы его великого княжения во Владимир из Константинополя неким полоцким епископом будут принесены почитаемые во всём христианском мире святыни – частица Страстей Господних и мощи святого Логгина Сотника («руце обе») и святой Марии Магдалины; принёс же их епископ (заметим, не своему, а чужому князю), «ведый его любовь и желанье до всего божественного церковного строенья, до святых икон и мощей святых и до всего душеполезного пути, ведущего в жизнь вечную»⁸⁷.

Ярким свидетельством духовного подъёма Ростова при Константине и его сыновьях следует признать расцвет книжного дела, которое велось в монастырском и владычном скриптории (но не в княжеском, вопреки уверениям Татищева!). Исследователи выявляют рукописные книги, которые несут на себе признаки ростовского происхождения и относятся к первым десятилетиям XIII века. К настоящему времени таковых насчитывают девять⁸⁸, хотя лишь две из них имеют записи, сообщающие о том, что они переписаны «в граде Ростове» – правда, не при самом Константине, а при его сыне: «при князе при Васильке при сыне Константинове, а внуке Всеволожи», и обе по заказу ростовского епископа Кирилла. Это роскошное Житие святого Нифонта, епископа Констанцского (завершено 21 мая 1219 года; писцы Феофан и Олексий сами назвали себя в приписке к рукописи) и Толковый Апостол, переписанный годом позже, в 1220 году, возможно, в ростовском Петропавловском монастыре (работа над ним была начата в августе, а завершена 22 октября – как видим, переписчики трудились неспешно, со всем усердием отнесясь к порученной им работе)⁸⁹. Всего же в переписке выявленных девяти кодексов, по наблюдениям учёных, принимали участие не менее двадцати четырёх писцов; а отсюда следует вывод: «в Ростове конца XII – первой трети XIII века действовал едва ли не самый мощный в Древней Руси штат обученных переписчиков, в количественном отношении едва ли сопоставимый даже с Новгородом этого же времени»⁹⁰. Стольный Владимир похвастаться такими скрипториями (книгописными мастерскими) не мог.

Культурный «ренессанс» Ростова начала XIII века явился другой стороной политического «ренессанса» старейшего города Северо-Восточной Руси. А это, в свою очередь, стало следствием политических амбиций ростовского князя. Город, в котором некогда княжили и родоначальник русских князей Ярослав Мудрый, и святой Борис, и Юрий Долгорукий, был для Константина Всеволодовича не просто ступенью на пути к великокняжескому престолу. Старший сын Всеволода связывал с этим городом и своё будущее, и будущее своих сыновей, и будущее всей Ростово-Суздальской Руси. В этом его всецело поддерживало ростовское боярство, которое необыкновенно усилилось в годы его княжения[38]38
  Летописи XV—XVI веков называют по именам трёх ростовских бояр князя Константина Всеволодовича – это Добрыня Золотой Пояс (в других вариантах Тимоня Золотой Пояс, или Добрыня Рязанич Золотой Пояс), некий Нефедий Дикун и Александр (Алёша) Попович; все они участвовали в битве на Липице 1216 года. По свидетельству Тверского летописного свода, Александр со своим слугой Торопом служил прежде Всеволоду Юрьевичу и уже от него перешёл к старшему сыну, когда Всеволод дал тому Ростов. Боярин владел неким «городом», «обрыт под Гремячим колодязем на реце Гзе, иже и ныне той соп стоит пуст». Вместе с Александром были ещё и иные «седмьдесять храбрых» (то есть 70 бояр?); все они после смерти Константина перейдут на службу к киевскому князю Мстиславу Старому и погибнут в битве на реке Калке в 1223 году⁹¹. Очевидно, впрочем, что эти известия о ростовских боярах имеют по большей части фольклорное (былинное) происхождение.


[Закрыть].

Именно здесь надо искать причину его ссоры с отцом – ссоры, которая омрачила последние месяцы жизни князя Всеволода Юрьевича.

В те самые дни, когда в Ростове бушевал пожар и люди справлялись с его разрушительными последствиями, во Владимире решалась судьба княжества.

Князь Всеволод Юрьевич собрал сыновей для того, чтобы объявить им свою волю. Воля же его была такова. Великое княжение и стольный Владимир Всеволод завещал после себя старшему сыну Константину. Такой порядок издавна существовал в древней Руси, и Всеволод следовал ему. Юрию же, второму своему сыну, он отдавал Ростов – второй по значению город княжества. С тем великий князь и послал «по сына своего Костянтина в Ростов».

Константин, однако, возвращаться во Владимир не спешил. Ростовский пожар, заботы о восстановлении города служили хорошим поводом для того, чтобы задержаться в городе. Однако истинная причина отказа старшего Всеволодовича ехать к отцу заключалась в ином. Константин, как сообщает летопись, «не еха к отцу своему в Володимер, хотя взяти Володимер к Ростову». Отец вторично послал за сыном – и тот вновь отказался ехать к нему⁹².

Как оказалось, отец и сын по-разному представляли себе будущее Владимиро-Суздальской Руси. Решение Всеволода было вынужденным. Оно означало фактическое разделение княжества после его смерти. Но поступить по-другому Всеволод был уже не в силах. Наделить сыновей княжескими столами за пределами Владимиро-Суздальской Руси у него не получилось: и Галич, и Новгород, и Рязань, и даже Южный Переяславль ускользнули из-под его власти. Оставлять же сыновей ни с чем, полностью в воле старшего брата, тоже казалось ему плохим решением – оно могло привести либо к братоубийственной войне, либо к изгнанию младших сыновей за пределы княжества. И тот и другой сценарий были хорошо знакомы Всеволоду Юрьевичу, и повторения их для собственных сыновей он, конечно же, не хотел. Другое дело, что после его смерти случится как раз то, чего он боялся и чего так старательно избегал: в княжестве разразится жестокая война между его сыновьями. Так, к несчастью, часто бывает в истории: благие намерения приводят к удручающим результатам. Желая в равной степени удовлетворить обоих старших сыновей, Всеволод Юрьевич лишь посеял вражду и ненависть между ними.

Что же касается Константина, то он отказываться от Ростова не собирался. Константин предполагал сохранить единство княжества – разумеется, оставляя его в собственных руках. Хотя сделать это было непросто – ибо он сам приложил руку к тому, чтобы вывести Ростов из прямого подчинения Владимиру и вернуть ему статус стольного города. Теперь, по замыслу отца, плодами его усилий должен был воспользоваться его брат Юрий. Но вовсе не для Юрия Константин украшал и возвышал свой город.