Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

Рюрик последовал совету мудрого грека. Он отправил послов к Роману, объясняя ему своё решение: что «Всеволод просит под тобою волости, а жалуется на меня про тебя». Роман спорить не стал, признав – конечно же, нехотя, через силу – правоту и митрополита Никифора, и своего тестя, и Всеволода Юрьевича, с которым ни ему, ни Рюрику было не совладать. Стоит заметить, что всего несколькими месяцами раньше умер младший брат Романа Всеволод Мстиславич (тот самый, которому Роман передал город Белз), и теперь Роман сосредоточил в своих руках слишком большую власть, включавшую в себя и всю Волынь, и Поросье, – а это явно нарушало интересы и его тестя в Киеве, и Всеволода Юрьевича (который, как мы помним, покровительствовал Романову сопернику Владимиру Ярославичу в Галиче). Взамен отнятых городов Роман потребовал себе либо иную, равноценную волость, либо возмещение кунами (деньгами) той стоимости, в которую утраченные им города могли быть оценены.

Теперь киевскому князю было с чем посылать во Владимир на Клязьме. «Сдумав с братьею и с мужи своими», он обратился к Всеволоду со следующими словами:

– Аже, брате, жаловался на мене про волость, [а се волости], которые же еси просил!

Все те пять городов, которые были названы Всеволодом Юрьевичем, переходили под его руку. Князья целовали крест «на всей любви своей». Казалось, что инцидент исчерпан.

Но не тут-то было.

Всеволод не собирался сам княжить в переданных ему городах. В четыре из пяти он направил своих посадников, а пятый, Торческ, передал зятю, Ростиславу Рюриковичу, который, собственно, и владел Торческом прежде, при князе Святославе Всеволодовиче.

Это было воспринято Романом как обида. Более того, он заподозрил Рюрика Ростиславича в сговоре со Всеволодом: якобы тот «смолвился со Всеволодом, отнял у него волость для сына своего». Начался новый виток взаимных обвинений. Роман «поча винити тестя своего и крестное целование поминая ему». Рюрика Ростиславича никак нельзя назвать изощрённым интриганом. Но и дальновидным политиком, просчитывающим все возможные варианты развития событий, он тоже не был. А потому он отвечал зятю искренне, пытаясь убедить его принять произошедшее как есть:

– Я прежде всех дал тебе волость сию. Но вот Всеволод послал ко мне, жалуясь из-за тебя: что ему прежде чести не оказали. Я тебе представил все речи его; ты же добровольно отступился. А нам как было ему отказать?! Нам без Всеволода нельзя быть: положили на нём старейшинство во всей братии, во Владимировом племени. А ты мне – сын родной. А вот тебе волость иная, той равная!

Роман, однако, от предложенной ему замены (какой именно, неизвестно) отказался, по-прежнему видя во всём злой умысел тестя: «и не хотя с ним любви», по выражению летописца. Нежелание «любви» означало отказ от мирного разрешения конфликта. Так распря из-за пяти городов обернулась общерусской войной.

Главными противниками в этой войне должны были стать Роман и его тесть Рюрик Ростиславич. Всеволод же Юрьевич пока что оставался в стороне. Но такой расклад сил мог просуществовать недолго. Ибо спровоцированное Всеволодом столкновение тестя и зятя рушило ту политическую систему, которая худо-бедно просуществовала несколько десятилетий и основывалась на примерном паритете главных политических сил тогдашней Руси: князей Ольговичей и Мономашичей.

По свидетельству средневековых польских источников, Роман Мстиславич отличался не только личной храбростью и искусностью в военном деле, но и какой-то особой, лютой жестокостью⁹⁰. Русский летописец, автор так называемой Галицко-Волынской летописи (сохранившейся в составе Ипатьевской), в общем-то подтверждает это: по его словам, князь нападал на своих врагов (прежде всего, конечно, имеются в виду половцы), «яко лев, сердит же (свиреп. – А. К.) был, яко и рысь, и поражал их, яко и крокодил... храбр же был, яко и тур»⁹¹.

Но ещё он был умён и изворотлив и тонко чувствовал политическую конъюнктуру. Посовещавшись с дружиной и «мужами», князь решил сделать ставку на черниговского князя Ярослава Всеволодовича, брата покойного великого князя Святослава Всеволодовича, – единственного из правителей того времени, который в династическом отношении был равен Всеволоду Владимиро-Суздальскому. Роман «слася ко Олговичу ко Ярославу ко Всеволодичу к Чернигову, – сообщает Киевская летопись, – и целовал с ним крест, поводя его... на Киев, на тестя своего». Иными словами Роман предложил Ярославу занять киевский стол, обещая ему «старейшинство» среди всех русских князей. Чтобы показать серьёзность своих намерений и порвать всякие связи с тестем, Роман «поча пущати дчерь Рюрикову», то есть начал процесс развода («роспуска») со своей женой Предславой, намереваясь (в будущем?) постричь её в монастырь, а пока что просто отослав к отцу⁹².

Так «искони злой враг» всего рода человеческого – диавол – «возбудил на вражду всех князей русских» – так начал рассказ об этой долгой, изобилующей крутыми поворотами войне суздальский летописец. А автор поздней Густынской летописи выразился иначе: «В сие лето нача диавол зваду (распрю. – А. К.) на великое зло и погибель Руского княжения»⁹³. До погибели «Русского княжения» пока ещё было далеко. Но начало этому процессу, как считал украинский книжник, было положено именно тогда.

Узнав о планах зятя, Рюрик Ростиславич стал держать совет с «братьею своею» – прежде всего, конечно, с братом Давыдом, а также с «мужами своими» – и, как и следовало ожидать, отправил посланцев к Всеволоду Юрьевичу – инициатору конфликта:

– Роман приложился ко Ольговичам и поводит (Ярослава. – А. К.) на Киев и на всё Володимирово племя! Аты, брате, в Володимировом племени старей нас. А думай и гадай о Русской земле и о своей чести и о нашей!

К зятю же Роману Рюрик тоже послал своих «мужей» – но для обличения его в прямом нарушении крестного целования. Посланцы киевского князя привезли с собой крестные грамоты, на которых приносил клятву Роман, – и бросили их к ногам князя. Это означало объявление войны.

Того же Рюрик просил и от своего союзника Всеволода. Текст его послания суздальскому князю (того же? или ещё одного?) воспроизведён и в Лаврентьевской летописи:

– Брате и свате! Романко от нас отступил и крест целовал к Ольговичам. А, брате и свате, пошли грамоты хрестные, поверзи им. А сам поиди на конь (то есть выступи в поход. – А. К.)!

Логика межкняжеских отношений того времени не всегда понятна нам. Складывается впечатление, что Роман не ожидал такого поворота событий – хотя обращение его тестя к Всеволоду кажется естественным. Чего нельзя сказать о последующих действиях Романа. Впрочем, поначалу, узнав о готовности трёх сильнейших князей Руси – Рюрика Киевского, Давыда Смоленского и Всеволода Владимиро-Суздальского – выступить против него и «ублюдяся тестя своего», Роман тоже поступил вполне ожидаемо: обратился за помощью в Польшу. Однако ситуация в Польше к тому времени сильно осложнилась – из-за жестокой междоусобной войны, которая оказалась ничуть не менее кровавой, чем на Руси.

В мае 1194 года, после успешного завершения Ятвяжской войны, умер Казимир II Справедливый, дядя Романа Мстиславича, – то ли отравленный во время пира, то ли внезапно заболевший. После него остались двое малолетних сыновей, восьми и семи лет: Лешко (будущий князь Краковский и Сандомирский) и Конрад (будущий князь Мазовецкий). Летописец сообщает, что Роман отправился «в Ляхи» к «Казимировичам», – но ясно, что просить о помощи против тестя он должен был не детей, а стоявших за ними польских вельмож, одним из которых был палатин Николай – участник недавней войны за Галич. Однако в борьбу за власть над Польшей вступил брат и давний соперник Казимира Мешко Старый, и вельможи – от имени Казимировичей – сами попросили помощи у Романа: по их словам, они бы помогли Роману – «но обидит нас стрый (дядя. – А. К.), Мешко: ищет под нами волости»; поляки обещали, что если Роман поможет им, то и они, в свою очередь, потом помогут ему. И Роман согласился на это предложение: заварив такую крутую кашу на Руси, он бросил всё и на время вообще покинул Русь. Здесь версии русских и польских источников совпадают: как образно выразился польский хронист, Роман исходил из того, что если Казимировичи погибнут или потерпят поражение, «то и его корню секира угрожает: здесь от Мешка, если тот победит, там от князя Киевского, с дочерью которого он развёлся»⁹⁴. Так Роман ввязался в войну в Польше на стороне своих двоюродных братьев. И – потерпел жестокое поражение в битве на реке Мозгаве, к северу от Кракова, 15 сентября 1195 года⁹⁵, потеряв значительную часть дружины и получив тяжелейшие раны (поначалу пошли слухи, будто он вообще погиб). С поля боя князь едва «утече» в Краков, откуда его перевезли во Владимир-Волынский.

О продолжении войны с тестем речи уже не шло. Роман отправил послов к Рюрику Ростиславичу, обратился за посредничеством и к митрополиту Никифору – и вымолил для себя мир. Рюрик согласился простить бывшего зятя, привёл его к кресту «на всей воле своей» и даже передал ему «наделок» (заметим, не «надел»!) в «Русской земле» – город Полоный, принадлежавший ранее «Святой Богородице» (то есть клиру киевской Десятинной церкви), и какие-то «пол търтака Корьсуньского» (название явно искажено; скорее всего, речь идёт о половине Торкского града, перешедшего к сыну Рюрика Ростиславу, или, ещё точнее, – о половине доходов с этого города).

Мир между Романом и Рюриком продержался недолго. Но, главное, он даже на время не привёл к миру во всей Русской земле, ибо механизм войны был уже запущен. «Поводя» на великое княжение Ярослава Черниговского, Роман не только нарушил единство «Владимирова племени», но и вновь столкнул друг с другом Ольговичей и Мономашичей. В свою очередь, приняв предложение Романа, Ярослав Черниговский бросил вызов и киевскому князю, и всему клану князей Мономашичей.

Той же осенью 1195 года состоялись переговоры между Рюриком и Давыдом Ростиславичами и Всеволодом Юрьевичем. Заручившись поддержкой брата и свата, Рюрик отправил посольство в Чернигов, обращаясь при этом не только к Ярославу Всеволодовичу, но и ко всем Ольговичам. Условия, которые он выставил, оказались весьма жёсткими: своей «отчиной» (или, точнее, «отчиной» Мономашичей) Рюрик объявлял не только Смоленск, но и Киев, ссылаясь при этом на давнее завещание Ярослава Мудрого, но истолковывая его в свою пользу:

– Целуй к нам крест со всею своею братьею, – потребовал он от Ярослава Всеволодовича, – что вам не искать отчины нашей, Киева и Смоленска, под нами, и под нашими детьми, и подо всем нашим Владимировым племенем, как нас разделил дед наш Ярослав по Днепр. А Киев вам не надобен!

Как известно, сыну Ярослава Мудрого Святославу, родоначальнику черниговских князей, по завещанию отца достались Чернигов и «вся страна восточная, и до Мурома», то есть левобережье Днепра. Но ведь и Всеволоду Ярославичу, отцу Мономаха, по тому же завещанию тоже отходили земли на левобережье Днепра – Переяславль, Ростов, Суздаль и другие! Киев же считался общим достоянием русских князей. И отказываться от него навсегда – и за себя, и за своих потомков! – черниговские князья не могли. Они готовы были признать Киев достоянием Рюрика, или Давыда, или Всеволода – но только при их жизни, не дольше! Показательно, что, отвечая на требование Рюрика Ростиславича, Ярослав обращался не к Рюрику (или не только к Рюрику), но к Всеволоду Юрьевичу – как к «старейшему» во всём «Владимировом племени»:

– Ажь ны еси вменил Кыев, то же ны его блюсти под тобою и под сватом твоим Рюриком (то есть: «Если вменил нам [в обязанность] признать Киев за тобой и за сватом твоим Рюриком». – А. К.), то в том стоим. Аж[е] ны лишитися его велишь отинудь (совсем. – А. К.), то мы не угре, не ляхове, но единого деда есмы внуци. При вашем животе не ищем его. Аж[е] по вас (после вас. – А. К.) – кому Бог дасть!

За двадцать с лишним лет до описываемых событий один из князей Мономашичей, Ярослав Изяславич Луцкий, ссылаясь на то же завещание Ярослава Мудрого, уже выдвигал подобное требование князю Святославу Всеволодовичу, требуя от него отступиться от Киева («Чему тобе наша отчина? Тобе си сторона не надобе!»). Святослав и нашёл тогда убедительный аргумент, тоже вспомнив о Ярославе Мудром – но как о едином предке почти всех русских князей (за исключением полоцкой ветви династии): «Я не угрин, ни лях! Но одиного деда есмы внуци. А колко тобе до него, только и мне!»⁹⁶ Вот и теперь Ярослав Черниговский почти дословно воспроизвёл речь и аргументацию покойного брата.

Такой ответ ни Всеволода, ни Рюрика не устроил: «И бывши межи ими распри многие и речи великие, и не уладишася».

Продолжались и переговоры между союзниками. К этому времени относится упомянутый выше брак старшего Всеволодова сына, десятилетнего Константина, с внучатой племянницей Рюрика и Давыда Ростиславичей, дочерью князя Мстислава Романовича Марией, заключённый 15 октября 1195 года; брак этот должен был ещё больше сплотить союзных князей. Они договорились «воссесть на коней», то есть начать войну, с Рождества Христова – 25 декабря 1195 года⁹⁷.

К началу зимы и Всеволод, и Рюрик собрали внушительные силы. Помимо суздальцев (и, наверное, рязанских и муромских полков), Всеволод призвал под свои знамёна новгородцев, которые должны были выступить против Ольговичей во главе со своим князем Ярославом Владимировичем (свояк Всеволода был возвращён на новгородский стол ещё в 1187 году). Войско это было достаточно велико и включало в себя не только княжеских дружинников, но и городское ополчение: «В том же году, на зиму, позвал Всеволод новгородцев на Чернигов, на Ярослава и на всё Ольгово племя, – читаем в Новгородской Первой летописи. – И новгородцы не отказали ему, пошли с князем Ярославом огнищане, и гридьба, и купцы»⁹⁸. Однако двигалось войско очень медленно. И когда оно достигло Торжка, то есть не вышло даже за пределы Новгородской земли, последовал новый приказ: «И прислал Всеволод, и возвратил их с честью домой». Ибо той же зимой 1195/96 года военные действия, не успев начаться, были прекращены: Всеволод согласился на мир (или по крайней мере на перемирие) с Ярославом Черниговским.

Киевская летопись так рассказывает об этом. Убоявшись приготовлений своих противников, Ольговичи направили к суздальскому князю послов, и в частности игумена Дионисия, «кланяючися и емлючися ему по всю волю его». Всеволод им поверил и, по образному выражению летописца, «сседе с коня», то есть прекратил только-только начатый поход⁹⁹.

Одновременно черниговское посольство было направлено и к Рюрику Ростиславичу. Ярослав Всеволодович сетовал на сложность переговоров о мире и просил о перемирии – до заключения (или, если не получится, незаключения) «ряда» (договора) между всеми князьями:

– Брате! Нам с тобою не бывало николи же лиха! Аже есмы не укончали сее зимы ряду со Всеволодом и с тобою и с братом твоим Давыдом – а ты ны еси близь. А целуй с нами крест: како ти ся с нами не воевати, доколе со Всеволодом и с Давыдом любо ся уладим, любо ся не уладим!

Рюрик такое обещание дал: направил посла к Ярославу Черниговскому, «хотя и (его. – А. К.) свести в любовь со Всеволодом и с Давыдом», и привёл черниговского князя к кресту, «како ему не востати на рать до ряду, и сам целова [крест] на том же». Между князьями велись и какие-то переговоры об обмене или уступке волостей; в частности, как позднее подтверждал сам Рюрик, он «ступил» черниговскому князю Витебск и даже послал с этим к своему брату Давыду в Смоленск¹⁰⁰. После чего тоже распустил собранную дружину и отпустил домой нанятых им «диких» половцев, богато одарив их (сам он потом укорял Всеволода, что так и не дождался вестей от него и просидел большую часть зимы в напрасном ожидании военных действий). Из Киева Рюрик отправился во Вручий, где по-прежнему проводил значительную часть времени.

Однако Ярослав Всеволодович был не из тех, кто твёрдо держит данное им слово. Да и Давыд Ростиславич отказываться от Витебска не хотел, и Ярослав, вероятно, знал об этом. В самом начале Великого поста 1196 года (а пост начался в том году 4 марта), не дожидаясь съезда послов для заключения общего мира и в нарушение только что данного крестного целования, Ярослав Всеволодович послал своих племянников – Олега Святославича с сыном Давыдом – на Витебск: «на зятя на Давыд[ов|а» (очевидно, имеется в виду зять Давыда Ростиславича; впрочем, летописное чтение в данном случае неясное)¹⁰¹. В те же дни, во вторник Фёдоровой (первой) недели Великого поста, в Киеве произошло землетрясение. Разрушений не было, но стены храмов ходили ходуном, так что людей охватил страх. Многие толковали, что подобные знамения бывают не на добро, «но на падение многим, и на кровопролитие, и на мятеж мног в Русской земле. Еже и сбысться», – заключает киевский летописец, писавший по горячим следам событий.

По дороге к Витебску черниговские полки начали разорять смоленские земли. В ответ смоленский князь Давыд Ростиславич послал против них свои войска: племянника Мстислава Романовича (Всеволодова свата), внучатого племянника Ростислава Владимировича (ему Давыд поручил собственный полк) и зятя Глеба Рязанского (который проживал тогда в Смоленске у тестя: ему был поручен смоленский полк). На стороне Ольговичей выступили полоцкие князья, тоже претендовавшие на Витебск. Во вторник второй недели Великого поста, 12 марта (в этот день, как отмечает летописец, «потрясеся земля» уже не в Киеве, а в Смоленске), войска сошлись в битве.

Глубокий снег сильно затруднял передвижения полков. Поначалу удача вроде бы улыбнулась смолянам. Дружина Мстислава Романовича «потопташа» и «исекоша» Ольговы стяги и устремилась вслед отступающим черниговцам. Однако в это самое время на их собственные тылы ударили дружины минского князя Василька Володаревича¹⁰². И когда Мстислав возвращался к своим, «мнев, яко уже победив Олга, а не веды[и] своих побеженых», он, не разобрав, где свои, а где чужие, попал... прямо в руки своих противников, а именно друцкого князя Бориса. Остальные князья и воеводы с остатками войск бежали в Смоленск. Вернулся на поле боя и Олег Святославич, он и выпросил своего врага у друцкого князя. А затем послал гонцов к дяде, Ярославу Всеволодовичу, – сообщая ему о том, что «Мстислава есмь ял (захватил. – А. К.), и полк его победил, и Давыдов полк, смолняны».

Мстислав Романович был переправлен в Чернигов и надёжно там спрятан. Теперь Ольговичам можно было действовать с позиции силы – момент для реванша казался удачным, как никогда.

– А ныне, отче, – призывал Олег дядю, – такого времени нам уже не будет больше. А поезжай, не мешкая, совокупив братию свою. Ныне возьмём честь свою!

Ярослав Всеволодович мешкать не стал. Вместе с братьями он «изъездом» направился к Смоленску, намереваясь выгнать оттуда Давыда Ростиславича. Поражение смоленских полков, бегство князей с поля боя, захват в плен князя вызвали возмущение смолян. В городе давно росло недовольство Давыдом (несколько лет назад оно уже оборачивалось беспорядками и даже мятежом). Черниговские князья знали об этом и, наверное, собирались воспользоваться недовольством смолян.

Но не мешкал и Рюрик Ростиславич. Из своего Вручего наперерез черниговским полкам он отправил послов с крестными грамотами и успел «перехватить» Ярослава Всеволодовича. Рюрик не только упрекал его в нарушении крестного целования, но и угрожал:

– А вот тебе крестные грамоты! А ты поезжай к Смоленску, а я – к Чернигову. Да как нас Бог рассудит да крест честный!

И Ярослав Всеволодович повернул обратно.

Ситуация обострилась до предела. В плену оказался не только родной племянник великого князя Киевского, но и сват великого князя Владимирского. Союзникам надо было что-то предпринимать. И Рюрик отправляет очередное послание Всеволоду:

– ...Ныне же, брате, и твоему, и моему сыновцу Мстиславу так случилось, что схвачен Ольговичами. А не мешкая сел бы на коня! А сошлись бы где любо, отомстили бы обиду и сором свой, и сыновца своего выстояли, и правду свою налезли!

«От Всеволода же не было вести всё лето», – продолжает киевский летописец. Правда, слова его про «всё лето» надо понимать как некоторое преувеличение, потому что парой строк ниже он приводит фразу из ответного послания Всеволода Рюрику, и из неё следует, что Всеволод всё же призывал свата к совместным действиям против черниговского князя, обещая присоединиться позже:

– Ты починай, а яз готов с тобою!¹⁰³

Суздальский же летописец сообщает более определённо: узнав о поражении смоленской рати и о том, что сват его Мстислав Романович «ят» черниговцами, «и от Рюрика речь слышав ту», Всеволод «ту зиму перестряп (переждал; речь идёт о зиме 1195/96 года. – А. К.)», а «на лето вседе на конь про свата своего».

Так что весть от Всеволода в Киев или Вручий всё-таки пришла, но вот реальной военной помощи Всеволод оказывать своему свату не спешил – очевидно, выжидая наиболее удобный для этого момент и копя силы, а заодно дожидаясь, когда киевский и черниговский князья истощат силы в войне друг с другом. По свидетельству новгородского летописца, той же зимой 1195/96 года Всеволод послал «в Половцы». Так поступали в подобных случаях и другие русские князья, и Всеволод не являл собой исключение. Готовясь к войне, он взаимодействовал преимущественно с Давыдом Смоленским: «И почаста вое копити Всеволод и Давыд собе, а Ярослав Черниговский и Игорь с братьею; и не бяше мира межи ими, но рать большю въздвигнуша».

Пока Всеволод и Давыд «копили» воев, Рюрику Ростиславичу пришлось принять на себя всю тяжесть войны с Ольговичами. Он вновь призвал под свои знамёна «братью» – младших князей; вновь нанял «диких» половцев – благо те всегда были готовы поживиться за счёт внутренних русских междоусобиц, охотно принимая сторону любого князя, который готов был им заплатить. Однако военные действия шли вяло. Рюрик всё ещё ждал вступления в войну Всеволода Юрьевича, но не мог даже связаться с ним, потому что все пути сообщения между Киевом и «Залесской» землёй были перерезаны Ольговичами (или, может быть, потому, что Всеволод сам не прилагал усилий для того, чтобы посланцы Рюрика добрались до него). При этом Ярослав Черниговский не прочь был заключить отдельный мир с Рюриком («К чему, брате, начал волость мою воевать? А поганым руки полнишь. А нам с тобою делить нечего, а Киева под тобою не ищу»). Черниговский князь готов был вернуть Рюрику его племянника безо всякого выкупа, «по любви», только просил помирить его с Давыдом Смоленским, а про Всеволода Юрьевича выразился так:

– А Всеволод аже восхочет с нами уладитися, а уладится. А тобе не надобе с братом Давыдом! (То есть вам с Давыдом до этого дела нет. – А. К.)

Рюрик, однако, мира не взял – ссылаясь на то, что у него нет связи со Всеволодом, а без него заключать мир он не хочет. «И тако воевашася межи собою, ездячи, всё лето и до осени».

Положение Рюрика Ростиславича осложнилось ещё и тем, что той же осенью 1196 года войну с ним возобновил оправившийся от ран волынский князь Роман Мстиславич. Сам Рюрик воевать с ним не стал (как раз к этому времени он, наконец, сумел согласовать свои действия со Всеволодом Юрьевичем), но послал против бывшего зятя племянника Мстислава Мстиславича, который объединил усилия с галицким князем Владимиром Ярославичем. Князья пожгли Романовы волости около Перемышля, а сын Рюрика Ростислав со своей дружиной и «чёрными клобуками» разорил окрестности другого Романова города – Каменца.

Всеволод Юрьевич вступил в войну с Ольговичами только в самом конце лета или начале осени 1196 года. Но и при нём военные действия по-прежнему шли вяло. Что в общем-то неудивительно. И сам Всеволод по возможности избегал кровопролития и отнюдь не питал склонности к решительному наступлению, предпочитая выжидать, когда победа сама упадёт к нему в руки, и его союзники Рюрик и Давыд никогда не принадлежали к числу выдающихся полководцев, нередко уклоняясь от войны даже тогда, когда другие князья призывали их к этому. В полной мере то же относится и к их главному противнику Ярославу Черниговскому, также стороннику выжидательных действий. И хотя «Слово о полку Игореве» характеризует его как одного из сильнейших в военном отношении русских князей – «сильного, и богатого, и многовоя» (перечисляя далее, помимо «черниговских былей» – бояр, каких-то неведомых нам «могутов, и татран, и шельбиров», и прочие, по-видимому торкские, кланы, кои «без щитов», с одними засапожными ножами «кликом полки побеждают»)¹⁰⁴, – Ярослав всё же вошёл в историю русского XII века более как интриган, нежели воин. В общем, доблестных военачальников не оказалось ни в одном из лагерей – ибо Роман Мстиславич ещё не до конца оправился от ран, самый удалой из черниговских князей, «буй-тур» Всеволод Святославич, скончался как раз в мае того же 1196 года, а его младший тёзка, энергичный племянник Ярослава Всеволодовича Всеволод (прозванный Чермным), оставался пока что на вторых ролях.

В войско Всеволода, как обычно, вошли полки рязанских и муромских князей. Явились и половцы, за которыми князь посылал ещё зимой. По-видимому, Всеволод тщательно просчитывал различные варианты развития событий. Так, новгородскому полку он повелел выступить к Великим Лукам – городу на реке Ловать, «оплечью» Новгорода на юго-западе Новгородской земли: очевидно, новгородцы должны были стеречь полоцких князей, союзников Ольговичей, а также враждебную Новгороду Литву.

По версии суздальского летописца, Всеволод начал войну прежде всего ради свата, Рюрика Ростиславича, «твердя» под ним княжение в Киеве¹⁰⁵. Но и свои интересы он, несомненно, преследовал тоже. Его полки действовали совместно с полками Давыда Ростиславича. Удар объединённой рати пришёлся на Вятичскую землю, соседнюю с «Залесской». Союзники разоряли и жгли вятичские города (Татищев называет два из них: Козельск и Волхов). «И землю их пусту створи», – свидетельствует суздальский летописец; соответственно, поток пленников и добычи устремился в обратном направлении – к Суздалю, Рязани, Мурому и Смоленску. Ну и, конечно, немалая добыча доставалась половцам, приведённым Всеволодом; они всегда охотно разоряли русские города и сёла.

Что же касается Рюрика Ростиславича, то он только осенью узнал о том, что Всеволод исполнил, наконец, своё обещание и «всел на коня», соединившись с его братом Давыдом. «А я сижу наготове, ожидая от них вести верной», – сообщал Рюрик в письме галицкому князю Владимиру (текст этого письма дошёл до нас в составе Ипатьевской летописи). Общий план кампании предусматривал, что князья должны встретиться у стен Чернигова, чтобы совместно взять столицу княжества или принудить черниговского князя к капитуляции. Но когда следует выступить, Рюрик не знал и продолжал воевать с Ольговичами в одиночку, сам по себе, терпя при этом немалый убыток, ибо военные действия велись по большей части на его территории.

В такой ситуации Ярослав Всеволодович выбрал единственно правильный путь к спасению. «Сдумав» с «братией своей» (Игорем и племянниками, сыновьями старшего брата), он решил пойти на сепаратный мир со Всеволодом и сделать то, что у него не получилось с Рюриком, – расколоть коалицию враждебных ему князей. Ярослав укрепил Чернигов и «затворил» в нём двух Святославичей, Олега и Глеба; укрепил и другие города, опасаясь внезапного удара со стороны Рюрика, а сам, «совокупив» братию и племянников (и, разумеется, всё тех же «могутов» с «шельбирами» и союзных половцев), выступил навстречу Всеволоду и Давыду и велел устраивать «засеки» и рушить мосты «под лесы своими», то есть на границе «Лесной», или Вятичской, земли. Именно через «Лесную землю» – огромный лесной массив, по которому Суздальская земля и получила название «Залесской», – проходил прямой путь от Суздаля к главным городам Черниговской земли; именно здесь разворачивались главные события большинства междоусобных войн XII столетия, в том числе и этой «странной» войны осени 1196 года.

Одновременно Ярослав направил своих «мужей» к Всеволоду и Давыду, обращаясь при этом прежде всего к Всеволоду и подчёркнуто именуя его «братом» и «сватом»:

– Брате и свату! Отчину нашу и хлеб наш взял еси! Если любишь с нами ряд правый (честный, подобающий договор. – А. К.) и в любви с нами быть, то мы любви не бегаем и на всей воле твоей станем. Паки ли что еси умыслил, а того не бегаем же. Да како нас Бог рассудит и Святой Спас!

Уповать на то, «како нас Бог рассудит», то есть решать дело на поле брани, Всеволоду, как всегда, не хотелось. Он стал держать совет с другими князьями и своими «мужами» – принять ли предложение Ярослава, и если принять, то какое: мира или войны. Сам Всеволод желал первого: «любя, како бы с ними умиритися». Давыд же Ростиславич категорически возражал против мира с Ярославом. Он настаивал на наступлении к Чернигову, то есть на выполнении намеченного плана, дабы, как и было условлено, соединиться с киевским князем.

– Ты же ныне ни мужа своего не послал к брату своему Рюрику, ни о приходе своём, ни о моём не поведаешь ему, – укорял Давыд Всеволода. – ...Он же ныне воюет с ними и волость свою зажёг тебя ради. А ныне без совета с ним хотим мириться! А скажу тебе, брате: этот твой мир не понравится брату моему Рюрику!

Поддержали Давыда и рязанские князья.

Всеволод, однако, слушать их не стал («не улюби думы Давыдовы, ни рязанских князей») и вступил-таки в переговоры с Ярославом Черниговским. Он выдвинул три условия, одно из которых не имело никакого отношения ни к Рюрику Ростиславичу, ни вообще к событиям этой войны, но свидетельствовало о долгой памяти самого Всеволода, не забывающего нанесённой ему обиды.

Во-первых, Ярослав должен был немедленно отпустить Всеволодова свата Мстислава Романовича. (Как мы помним, Ярослав готов был это сделать и прежде, вступая в переговоры с Рюриком.)

Во-вторых, Всеволод потребовал от черниговских князей «выгнати из земля своея» его племянника Ярополка Ростиславича – того самого, которого он почти двадцать лет назад ослепил (впрочем, ослепил ли?) во Владимире. Пребывание Ярополка во владениях черниговских князей по-прежнему претило Всеволоду, и он по-прежнему добивался его изгнания за пределы Руси. (Что, по всей видимости, и произошло – во всяком случае, следы Ярополка после 1196 года теряются из вида.)

Ну а в-третьих, Всеволод потребовал от «свата» Ярослава «отступиться» Романа Мстиславича – таково, очевидно, было одно из условий их с Рюриком предварительных договорённостей. Но если первые два требования черниговский князь выполнил незамедлительно («Мьстислава яшася ему дати, и Ярополка выгнати из земля»), то в отношении третьего заупрямился: «...а Ярослав же не люби (не захотел. – А. К.) Романа отступите, занеже бяшеть помогл на тестя своего на Рюрика». Надо полагать, что Ярослав тонко уловил настроение Всеволода и понимал, где он должен уступить, а где этого делать не обязательно и Всеволод настаивать не будет. И Всеволод действительно настаивать не стал. Удовлетворившись исполнением первых двух требований, он согласился на мир с черниговским князем и прекратил военные действия.