Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Взятие Торжка

Первый новгородский поход князя Всеволода Юрьевича стал прямым продолжением войны за Владимир, а потому скажем о нём в этой части книги.

«На зиму» того же 1177 года, то есть в ноябре—декабре, князь Мстислав Ростиславич (получивший с того времени прозвище Безокий) вместе с братом Ярополком явился в Новгород. И удивительное дело: изгнав годом ранее полного сил, здорового князя, новгородцы теперь приняли князя-калеку к себе на княжение. Может быть, впечатлённые недавним чудом на Смядыни, а может быть, посчитав, что немощный князь, не способный править самостоятельно, лучше отвечает их интересам. При этом полностью рвать со Всеволодом новгородцы, кажется, не хотели. Ставленник суздальского князя Ярослав Мстиславич получил во владение Волок Дамский – новгородский анклав в Суздальской земле, важный политический центр, расположенный на границах трёх княжеств – Новгородского, Владимирского и Смоленского. Это вряд ли могло устраивать Всеволода. Однако Ярослав остался в Новгородской земле – может быть даже, вопреки воле своего дяди. Что же касается младшего Ростиславича, Ярополка, то он был посажен на княжение в Торжке – ещё одном укреплённом центре близ границ Суздальской земли. Так Новгородская земля – по воле самих новгородцев – оказалась на время разделённой между тремя князьями.

Однако княжил Мстислав в Новгороде очень недолго. 20 апреля 1178 года он умер⁹² и был похоронен в притворе Софийского собора. Не исключено, что эта преждевременная смерть стала следствием жестокой расправы, учинённой над ним во Владимире.

Со смертью старшего из племянников ситуация в Новгороде для Всеволода нисколько не изменилась. Похоронив Мстислава, новгородцы вывели из Торжка его брата Ярополка и посадили на новгородский княжеский стол.

Это и стало причиной новой войны. «И захватил Всеволод гостей (купцов. – А. К.) новгородских», – сообщает новгородский летописец⁹³.

Торговая блокада Новгорода со стороны Суздаля, как всегда, возымела действие. «И показали новгородцы путь Ярополку», – продолжает летописец. Куда убыл Ярополк, не сообщается. По-видимому, в Чернигов, к своему бывшему покровителю Святославу Всеволодовичу, – во всяком случае, именно там он окажется два года спустя, когда Святослав начнёт войну со Всеволодом⁹⁴.

Всеволод не ограничился блокадой Новгорода. Осенью-зимой 1178 года он во главе войска сам выступил в поход. Целью похода стал Торжок, или Новый Торг, как чаще называли этот город, расположенный на реке Тверце, притоке Волги.

Само название свидетельствует о его значении как нового – и очень быстро ставшего главным! – торгового пункта на пути из Новгородской земли во Владимиро-Суздальскую. Кроме того, князь, владевший Новым Торгом, имел возможность взимать дани «по всему Верху (или Бежецкому Верху, в верховьях Мологи. – А. К.), и Мете, и за Волоком»⁹⁵ – то есть в богатейших областях Новгородской земли, в том числе и тех, откуда в Новгород шла пушнина – основной «экспортный» товар того времени.

Город был взят 8 декабря и полностью разорён. Удивительно, но и здесь владимирский книжник объясняет случившееся тем, что Всеволод поддался на уговоры своей дружины. Сам поход, как выясняется из летописного рассказа, был совершён «за новгородскую неправду»: новгородцы целовали крест Всеволоду (очевидно, ещё тогда, когда принимали на княжение его племянника), «и не управиша» – то есть нарушили крестное целование. Но Всеволод всё равно «не хотяше взяти города», ибо новоторжцы били ему челом, «обещалися дань дати». И вновь воля князя была поставлена ни во что. «Дружина же Всеволожа начала князю жаловаться: “Мы не целовать их приехали. Они, княже, Богу лгут и тебе!” И, сказав так, ударили в стремена. И взяли город: мужей повязали, а жён и детей на щит, и товар взяли, а город пожгли весь за новгородскую неправду...»⁹⁶

Что ж, привычка самому отвечать за то, что происходит, а не перекладывать ответственность на других, возникает не у всех и не сразу. Князю Всеволоду Юрьевичу для этого потребуется время – некий переходный период, занявший первые год-два его самостоятельного княжения во Владимире. А пока что он по-прежнему мог ссылаться на чужую злую волю. И казалось, что всё складывается очень удачно для него: в очередной раз он сумел показать всем, что хочет проявить милость, но вынужден подчиниться обстоятельствам и только потому проявляет жестокость, – в результате же ему удалось полностью разгромить своих противников, а заодно и наградить дружину богатой и заслуженной добычей...

На этом военные действия ещё не были завершены. Отправив во Владимир захваченный полон, Всеволод «перебрал» «дружины неколико» и двинулся к Волоку Дамскому. Сам он штурмовать город не стал, отправив «на вороп», то есть в набег, отобранных воинов; те появились у города неожиданно для жителей, захватили князя Ярослава Мстиславича (непонятно даже, чью позицию занимал он в этом конфликте), «...а город пожже, а люди бяху выбегли, а жита пожгоша, и до всего».

И только после этого Всеволод вернулся во Владимир.

Сожжение двух новгородских городов трудно расценивать иначе, как месть Всеволода их жителям, принявшим на княжение его врагов. Ибо политических целей он не достиг: власть его над Новгородом восстановлена не была. Новгородские послы отправились в Смоленск – звать на княжение старшего из князей Ростиславичей Романа. Сначала тот отправил в Новгород своего второго сына Мстислава (упомянутого в летописи под своим крестильным именем – Борис), а 18 февраля 1179 года, «на Сбор по Чистей недели», то есть в первое, «соборное», воскресенье Великого поста, сам вступил в город⁹⁷. Впрочем, пробыл он здесь немногим более полугода и осенью вернулся в Смоленск. Новгородцы послали за его братом Мстиславом Храбрым, и 1 ноября того же 1179 года князь Мстислав Ростиславич торжественно въехал в Новгород.

Соперничать с князьями «Ростиславля племени» Всеволод пока что не мог. А это значило, что вся борьба за Новгород была для него впереди.

Часть третья
БРЕМЯ ВЛАСТИ
1179—1205

«Стояние на Влене»

Превращение князя Всеволода Юрьевича в одного из сильнейших правителей Руси произошло стремительно. К новому, изменившемуся статусу нужно было привыкнуть – и ему самому, и другим князьям. Время своеобразной «притирки» и заняло первые несколько лет его самостоятельного правления.

Способ, к которому новый владимирский князь прибег в первую очередь, был традиционным – через установление родственных, или, точнее, матримониальных, связей. Прежде всего со своим ближайшим и наиболее сильным соседом, великим князем Киевским Святославом Всеволодовичем.

Переговоры на этот счёт шли ещё тогда, когда Всеволод пользовался покровительством Святослава. Сам же династический союз был заключён позднее, уже после окончательного утверждения Всеволода на владимирском престоле, когда отношения между князьями заметно охладели. Тем не менее обычай был соблюдён.

«Того же лета, – читаем в Киевской (Ипатьевской) летописи под 1179 годом, – призвал Всеволод Юрьевич Владимира Святославича к себе во Владимир и отдал за него свою братаничну (племянницу, дочь брата. – А. К.), Михалкову дщерь». И, по совершении брака, «иде Владимир с женою в Чернигов к отцу, ибо тут жил Святослав, придя из Киева»¹.

У самого Всеволода к тому времени родились уже три дочери – но все они пребывали в младенчестве, так что использовать их в качестве инструмента создания княжеских союзов пока было рано. Судя по тому, что Михалко лишь несколькими годами был старше Всеволода, его дочь тоже едва вышла из отроческого возраста. Но из последующей истории Всеволода Большое Гнездо мы знаем, что он имел обыкновение очень рано выдавать девочек замуж – как только позволяла физиология или даже ещё раньше. Так что предполагаемый юный возраст его племянницы не мог стать препятствием для заключения брака – ни для него самого, ни для ставшего его сватом князя Святослава Всеволодовича, ни для жениха, князя Владимира, не имевшего пока собственного удела.

Вероятно, в следующем, 1180 году, 10 ноября, был заключён ещё один брак: племянник Всеволода, 23-летний переяславский князь Владимир Глебович, взял в жёны дочь черниговского князя Ярослава, родного брата Святослава Всеволодовича. Впрочем, Владимир Глебович был фигурой вполне самостоятельной и мог устраивать свои дела без участия дяди. Брак этот таил даже некоторую опасность для Всеволода, ибо ещё больше отдалял от него племянника. Тем более что вскоре и родная сестра Владимира Глебовича – если мы правильно разбираемся в династических хитросплетениях того времени – вышла замуж за младшего двоюродного брата Святослава Всеволодовича, курского князя Всеволода Святославича – в будущем одного из героев «Слова о полку Игореве».

В семье же самого Всеволода Юрьевича почти в это самое время, «того же лета до Дмитрова дни», то есть ранее 26 октября 1180 года, произошло очередное прибавление в семействе – у его жены Марии родилась четвёртая дочь. О рождении первых трёх летописи ничего не сообщают; об этой же имеется запись: «...родися у великого [князя] Всеволода четвёртая дчи, и нарекоша имя во святом крещении Пелагея, а княжье – Сбыслава»². Крестила новорождённую её тётка Ольга – та самая бывшая жена галицкого князя Ярослава Осмомысла, которая бежала от мужа и доживала теперь свои дни во Владимире, у брата. Память преподобной Пелагеи Антиохийской празднуется 8 октября – действительно «до Дмитрова дни»; как мы увидим, Всеволод Юрьевич и позднее будет давать своим детям имена в соответствии с церковным календарём.

Примечательно, что в Ипатьевском списке, откуда извлечён этот текст, слово «князя» было приписано над строкой позднее, а первоначально читалось: «...родися у великого Всеволода...» Что ж, владимирский князь и в самом деле постепенно становился «великим Всеволодом».

Из множества других событий этих двух лет отметим смерть «княгини Глебовой», вдовы недавно умершего рязанского князя (и сестры Мстислава и Ярополка Ростиславичей), а также смерть 16 января 1180-го или 1181 года новгород-северского князя Олега Святославича. Для Святослава Всеволодовича и особенно для его брата Ярослава это стало событием, можно сказать, долгожданным, ибо позволяло избавиться от постоянных притязаний Олега на «отчий» Чернигов. Ситуация внутри разветвлённого семейства черниговских князей наконец-то более или менее стабилизировалась: «...Потом же Игорь, брат его (Олега. – А. К.), сел в Новегороде Северском, а Ярослав Всеволодич в Чернигове сел».

Но мира со Святославом так и не получилось. Ни Всеволод не собирался подчиняться свату, ни Святослав Всеволодович не мог удовлетвориться заключённым во Владимире браком своего сына. Конфликт двух князей, обозначившийся ещё в «деле» Глеба Рязанского, с каждым месяцем только нарастал.

«Рвануло» именно там, где Всеволод поначалу добился наибольших успехов, – в Новгороде и Рязани. И там, и там Святослав Всеволодович имел свои интересы, и интересы эти вступали в противоречие с интересами Всеволода Юрьевича.

Ставший в ноябре 1179 года новгородским князем Мстислав Храбрый оставил яркий след в истории Великого Новгорода, совершив во главе огромного 20-тысячного войска победоносный поход «на Чудь, на Очелу», то есть на территорию нынешней Эстонии. На обратном пути князь заставил подчиниться себе свободолюбивых псковичей, а потом едва не предпринял поход на Полоцк, но был остановлен братьями. Вскоре после этого Мстислав заболел и 13-го или 14 июня 1180 года (в разных летописях приведены разные даты) умер. «И плакалась по нему вся земля Новгородская», – свидетельствует летописец. Признанием заслуг князя перед городом стало то, что его похоронили в Новгородской Софии в той же гробнице, где лежали кости самого почитаемого из новгородских князей – Владимира Ярославича, сына Ярослава Мудрого.

Оставшись без князя, новгородцы обратились не к братьям Мстислава, но к Святославу Всеволодовичу – как к великому князю Киевскому. Святослав и определил им в князья своего сына Владимира. Так новоиспечённый зять Всеволода Юрьевича стал новгородским князем; «...и привели Владимира в Новгород, и посадили его на столе 17 августа», – читаем в Новгородской Первой летописи.

В наследство от прежних новгородских князей Владимир Святославич получил вражду с суздальским князем. И тот факт, что князем этим был дядя его юной жены, не имел теперь никакого значения. Владимир во всём подчинялся отцу и исполнял его волю, стараясь при этом не рассориться с новгородцами.

Для Святослава же Всеволодовича на первый план к тому времени вышли рязанские дела. И дело было не только в том, что у него имелся ещё один зять, Роман Рязанский, сильно обиженный на Всеволода Суздальского. Но ещё и в том, что подчинение Рязанской земли князю из рода Мономашичей – то есть Всеволоду Суздальскому – было крайне нежелательно для него. К тому же рязанские князья никак не могли поделить доставшееся им от отца княжество. От их вражды – точно так же, как в своё время от суздальской междоусобицы, – Святослав Всеволодович ожидал вполне конкретных выгод для себя лично и для Черниговского княжества, которое по-прежнему воспринимал как своё.

Князь Глеб Рязанский оставил после себя пять или шесть сыновей, и старейшинство Романа не всем из них пришлось по душе. Начались обычные в таких случаях свары. По договору с рязанскими князьями, заключённому после смерти Глеба, арбитром между ними должен был стать Всеволод. Но Роман сделал ставку на своего тестя. Этим и воспользовались его младшие братья.

«В том же году, – читаем в Суздальской (Лаврентьевской) летописи под 1180 годом, – прислали Глебовичи, Всеволод и Владимир, ко Всеволоду Юрьевичу, так говоря: “Ты – господин, ты – отец! Брат наш старейший Роман отнимает волости у нас, слушая тестя своего Святослава. А к тебе крест целовал и переступил (то есть нарушил крестное целование. – А. К.)”»³.

Братья княжили в Пронске – городе, расположенном на юго-западе Рязанской земли, на реке Проне. Действительно ли Роман пытался отобрать у них Пронск, или братья наговаривали на него, неизвестно. Но Всеволод отреагировал немедленно и выступил с войском к Рязани. Между тем Роман успел заручиться поддержкой тестя – и не только дипломатической, но и военной. «Того же лета послал Святослав Глеба, сына своего, в Коломну, в Рязанскую волость, помогая рязанским князьям и зятю своему Роману, ибо были ратные со Всеволодом», – сообщает киевский летописец⁴.

У Коломны – ближайшего рязанского города – Всеволода встречали оба звавших его Глебовича, «два брата княжича, с поклоном; князь же Всеволод приял их в любовь». Однако тут же, в Коломне, произошёл и другой эпизод, имевший для Всеволода серьёзные последствия. В Лаврентьевской летописи об этом сказано кратко: «Тут в Коломне Святославича Глеба схватил князь Всеволод (в оригинале: «я», то есть «ял»; в Радзивиловской: «пойма», то есть поймал. – А. К.) и послал его во Владимир». Киевский автор чуть более подробен: «Слышал же Всеволод, что прислал Святослав сына своего, помогая зятю своему, и позвал его к себе. Глеб же Святославич не хотел ехать, но и волею, и неволею (несколько загадочное выражение, оставляющее простор для фантазии. – А. К.) ехал к нему, зоне бяшеть в его руках[18]18
  В Никоновской летописи XVI века объяснение этому эпизоду дано чисто русское: князю Глебу Святославичу «оплошившуся, и всем пианым бывшим». Может быть, это и походит на правду, но тем же пороком объяснена здесь и последующая нерасторопность «сторбжи» князя Романа Глебовича на Оке, которую воины Всеволода застали также «пианых и спящих»⁵.


[Закрыть]. Он же схватил его, и оковал, и послал его в волость свою, Владимир, и приставил к нему сторожей, и дружину его изымал также около него». Следовательно, было замыслено какое-то коварство, и Глеб и его люди были схвачены отчасти силой, а отчасти хитростью, обманом.

В военном отношении это был верный шаг, лишавший князя Романа каких-либо надежд на помощь извне. Но захватывая сына великого князя, Всеволод переступал ту грань, за которой могла быть только война. Всеволод, несомненно, понимал это, а значит, Глеб был нужен ему ещё и как заложник в будущей войне со сватом. Не случайно летописец продолжает: «Слышав же Святослав, располелся гневом и разжеся яростью...» Он готов был немедленно начать войну со Всеволодом, но пока не мог сделать это – ибо в очередной раз рассорился с Ростиславичами, своими главными соперниками за главенство в «Русской земле».

Судьба Романа Глебовича была решена, хотя он и предпринял отчаянную попытку изгнать суздальское войско со своей земли. «Сторожи же Романовы переправились через Оку и встретились с нашими сторожами, – пишет суздальский летописец. – И Бог помог нашим сторожам: те же побежали, а наши погнались [за ними] и притиснули их к реке Оке: одних перебили, других захватили, а иные утопли. Роман же, то слышав, побежал в Поле (Половецкую степь. – А. К.), мимо Рязани, а братию свою, Игоря и Святослава, затворил в Рязани».

Всеволод двинулся к Рязани. По пути он взял город Борисов-Глебов (Борисоглебск; возможно, по соседству с Переяславлем-Рязанским – современной Рязанью), но, подступив к самой столице княжества, не стал разорять её, а заключил мир с Игорем Глебовичем и Романом (очевидно, вернувшимся домой после получения от Всеволода гарантий). Князья целовали крест «на всей воле Всеволожи». «Ряд», то есть договор, был заключён между всеми Глебовичами, так что Всеволод вернулся домой, «поряд створив всей братьи, роздав им волость их, комуждо (каждому. – А. К.) по старейшинству».

Итоги этой первой Рязанской войны были крайне важны для Всеволода. Вновь приведя рязанских князей в повиновение себе и показав им свою силу (но при этом не разорив Рязань и не доведя их до отчаяния и жажды немедленной мести), он обезопасил себя от удара с их стороны в случае большой войны с князем Святославом Всеволодовичем. Более того – заручился их поддержкой и обязал участвовать в этой войне на его, Всеволода, стороне: таково, по-видимому, было одно из условий «ряда». А в том, что война со Святославом неизбежна, сомнений у владимирского князя не было. Не стоит забывать, что Всеволод принадлежал к поколению внуков Владимира Мономаха – то есть в династическом отношении был ровней Святославу Всеволодовичу[19]19
  Больше того, Всеволод Юрьевич приходился своему старшему родственнику двоюродным дядей по матери (ибо мать Святослава Всеволодовича была дочерью Мстислава Великого) – вот ещё одно свидетельство крайней запутанности родственных отношений внутри рода Рюриковичей.


[Закрыть]. И при том, что по возрасту Святослав годился ему в отцы, что Всеволод многим был обязан ему и в прошлом пользовался его покровительством, он не хотел переходить на положение «младшего» князя. Равно как и Владимирское княжество не хотел признавать «младшим» по отношению к Черниговскому или даже Киевскому.

Святослав Всеволодович оказался в непростом положении – прежде всего из-за желания добиться слишком многого сразу – и на севере, и на юге. «Мстил бы Всеволоду, – передаёт его рассуждения киевский летописец, – но нельзя [из-за] Ростиславичей: а те мне во всём пакостят в Русской земле». С чего начать и с кем вступить в войну первым, он так и не выбрал. Помог случай. Как раз в то время, когда Святослав готовился к войне со Всеволодом, недалеко от него, на противоположной, Киевской, стороне Днепра, охотился князь Давыд Ростиславич, «в лодьях ловы дея», а Святослав занимался тем же на Черниговской стороне, «ловы дея противу Давыдови». Искушение было слишком велико, и Святослав не удержался: «переступив» крестное целование Ростиславичам, он с немногими людьми скрытно переправился через Днепр: «Давыда схвачу, – рассуждал князь, – а Рюрика изгоню из земли и приму один власть русскую с братьями, и тогда отмщу Всеволоду обиды свои». Но не вышло: Давыд с княгиней успели запрыгнуть в ладью и спаслись; Святослав захватил лишь дружину князя и «товары». Ничего не дала и попытка поймать Давыда у Вышгорода – тот сумел бежать. Поняв, что он проиграл и что возвращаться в Киев нельзя, Святослав уехал в Чернигов и «скупи всю Черниговскую сторону», готовясь к войне – теперь уже со смоленскими Ростиславичами. Давыд, в свою очередь, прибежал в Белгород, к брату Рюрику. «Рюрик же, слышав, что Святослав бежал за Днепр, и въехал в Киев... и сел на столе деда своего и отца своего»... Но в каком печальном и жалком образе предстала перед ним столица Руси! Всего несколькими месяцами раньше в Киеве случился пожар: сгорели дворы и церкви «по Горе» – в самом богатом, аристократическом районе города; огонь не пощадил даже «великую митрополью Святую Софью» – главный храм Киева и всей Руси...

Так Святослав Всеволодович опять потерял с трудом добытое им великое княжение. Вступив в Киев, Рюрик тоже стал собирать силы, готовясь к большой войне. Брата Давыда он отправил в Смоленск – к старшему из Ростиславичей Роману. Но как раз на пути к Смоленску Давыд узнал, что Роман умер. Теперь братьям надлежало решать свои собственные дела. Их осталось всего двое из многочисленного прежде клана. Давыд занял смоленский стол, Рюрик же остался в Киеве, плача по брату, «аки по отцу».

Угроза войны Ростиславичей с «Ольговым племенем» на время отступила на второй план. Это дало возможность Святославу Всеволодовичу вновь поменять свои планы и начать наконец войну со Всеволодом – «про Глеба, сына своего». Тем более что полки были уже наготове, братья собраны в Чернигове, сюда же явились и половцы, нанятые Святославом.

Летописец приводит речь, с которой Святослав обратился к братьям – и к родному Ярославу, и к двоюродным Игорю и Всеволоду Святославичам:

– Се аз старей Ярослава, а ты, Игорь, старей Всеволода, а ныне я вам в отца место остался. А велю тебе, Игорь, здесь остаться с Ярославом: блюсти Чернигов и всю волость свою. А я пойду со Всеволодом к Суздалю и взыщу сына своего Глеба: да как нас Бог рассудит со Всеволодом (Юрьевичем. – А. К.).

Половцев Святослав также разделил надвое: половину оставил братьям – для войны с Ростиславичами, а половину забрал с собой. А ещё к нему присоединились его сын Олег (совсем недавно воевавший на стороне Всеволода Юрьевича) и племянник Всеволода Ярополк Ростиславич – тот самый, что был ослеплён во Владимире и чудесно прозрел на Смядыни.

«На зиму», то есть на исходе осени или в начале зимы 1180/81 года, войско выступило в поход. Двигались кружным путём – сначала к верховьям Волги. Здесь Святослав должен был соединиться со своим сыном Владимиром – также недавним союзником и к тому же зятем Всеволода Юрьевича, приведшим «весь полк новгородский». «И съехались на Волге, в устье Твери (Тверцы. – А. К.)», – пишет автор Новгородской летописи. Так началась новая большая война, грозившая стать самым серьёзным испытанием для князя Всеволода Юрьевича⁶.

Прежде, при Андрее Боголюбском, нельзя было и помыслить о том, что кто-то из соседних князей может напасть на его владения. Но времена изменились – и это было уже третье или даже четвёртое нападение извне на земли княжества. Не так давно горела Москва, рязанские князья вместе с половцами разоряли окрестности Владимира, полностью выгорели Боголюбово и монастырь, основанный Андреем, и их надо было отстраивать заново. Теперь та же участь ожидала города и веси Верхнего Поволжья... Когда мы читаем строки «Слова о полку Игореве» о том, как князья начинали «сами на себе крамолу ковати», а «поганые» приходили «с победами на землю Русскую», то перед нашим взором предстают картины половецких набегов и княжеских междоусобиц в Южной Руси – Киевщине и Переяславщине. Но и Суздальские, Залесские земли пылали в огне междоусобиц всего за несколько лет до описываемых в «Слове...» событий. В начавшейся здесь войне приняли участие многие персонажи будущего «Слова о полку Игореве» – и сам Всеволод Юрьевич, предстающий в «Слове...» грозным блюстителем «отня злата стола» киевского, и мудрый Святослав Всеволодович, в чьи уста автор вложит «злато слово со слезами смешено» о единстве Русской земли, и его бесстрашный племянник «буй-тур» Всеволод, и, наконец, те же половцы – пусть и приведённые на сей раз самим Святославом, но оттого не менее алчные и жестокие...

От устья Тверцы полки повернули к Переяславлю-Залесскому, разоряя города и селения, встречавшиеся им на пути. «И положиша всю Волгу пусту, и городы все пожгоша», – свидетельствует новгородский летописец.

Всеволод Юрьевич тоже готовился к войне. Помимо собственных, он привлёк под свои знамёна дружины рязанских и муромских князей. «И вышел навстречу ему Всеволод со всеми суздальскими полками и с рязанскими полками и муромскими, – читаем в Киевской летописи (которая не слишком комплиментарна Святославу, врагу Ростиславичей), – и встретил их на Влене реке». «Не дошедше Переяславля за 40 вёрст» – уточняет новгородский книжник.

На реке Влене и произошли главные события этой войны.

Река с таким названием более в источниках не упоминается. Однако историки давно уже пришли к выводу, что речь идёт о речке Веле, левом притоке Дубны (именно так: «на Вели реке» значится в некоторых летописях)⁷. Ныне в своём нижнем течении она спрямлена каналом, а прежде действительно была «бережистой» (по выражению летописца), то есть с крутыми, обрывистыми берегами. На восточном её берегу возвышаются холмы, разделённые оврагами; здесь-то, «во пропастех и ломах», то есть в низинах и оврагах, и поджидал неприятеля Всеволод со своим войском.

Переправляться через Влену (Велю) князь Святослав Всеволодович не решился. «Ибо вышли тут суздальцы полком и учинили около себя твердь (укрепление, крепость. – А. К.)».

Правильный выбор позиции – одно из необходимых качеств для полководца. Всеволод этим качеством обладал. Противники расположились на противоположных берегах и в течение двух недель ограничивались тем, что перестреливались через реку. «Стояние на Влене» грозило затянуться, что хорошо понимал Святослав. Видя невозможность дать бой непосредственно на льду реки или на одном из её берегов, он вступил в переговоры со Всеволодом, отправив к нему в качестве парламентёра некоего священника – «попа своего». Приведена в летописи и речь, с которой Святослав обратился к бывшему союзнику:

– Брате и сыну! Много тебе добра творил, и не чаял я такого возмездия от тебя! Но если уж умыслил на меня зло и схватил сына моего, то недалече тебе меня искать. Отступи от речки той, дай мне путь. Я к тебе перейду – пусть нас рассудит Бог. Или, если мне не дашь пути, – я отступлю, ты перейди на эту сторону: пусть здесь нас Бог рассудит!

Это было в обычае древней Руси: князья находили удобное, подходящее место и изготавливали свои полки, дабы решить спор в честном бою – «как Бог рассудит». Но Всеволод никак не отреагировал на предложение своего бывшего покровителя. Больше того – он «изымал» посла и отправил его под стражей во Владимир, «а к Святославу не отвечал».

Конечно, такое отношение к послу – лицу неприкосновенному, тем более к лицу духовного звания, не красит героя нашей книги. Но Всеволод ещё раньше успел доказать, что отличается прагматизмом, но отнюдь не рыцарскими качествами, и без какого-либо пиетета относится даже к церковным иерархам, исполняющим посольские функции. Святослав располагал большими силами, чем он, да и черниговские воины на поле брани превосходили рязанских или муромских – Всеволод сам убедился в этом в ходе недавней войны, когда сражался в одном строю с сыновьями Святослава Всеволодовича – теми самыми, что стояли сейчас на противоположном берегу Влены. А потому вступать с ними в открытый бой, полагаясь на одну только Божью волю, он не хотел.

Но, оказывается, не только Святослав – собственная дружина Всеволода тоже просила князя о сражении: «хотя-хуть крепко ехати на Святослава», по выражению летописца. Князь, однако, отказал и им. «Всеволод же, благосерд сый, не хотя кровопролитья» (или, в другом варианте: «не хотя крове прольяти»), – а потому и не двинулся со своей укреплённой позиции. Но дело, конечно, было не только в «благосердии» владимирского князя, или даже совсем не в этом. Примерно так же Всеволод действовал в недавней битве на Колокше, у Прусковой горы: тогда он тоже проявил выдержку, не тронулся с места – и это принесло ему победу. Вот и теперь он предпочёл выжидать.

Для нас в этом летописном известии особенно важен даже не военный аспект. Кажется, в первый раз за время своего княжения Всеволод не пошёл на поводу у дружины, но поступил по-своему. И летописец не преминул отметить это! Получается, что только сейчас князь наконец-то почувствовал себя способным самому брать ответственность за принимаемое им решение, не перекладывая её на других. Сказался ли опыт, накопленный им в предшествующих войнах? Придали ли уверенность одержанные им победы? Или ему попросту надоело скрываться, как прежде, за чьим-то чужим мнением?

При этом нельзя сказать, что Всеволод полностью бездействовал, пассивно следя за перестроениями противника. Со своего берега Влены он отправил рязанских князей атаковать «товары» Святослава Всеволодовича. Нападение оказалось неожиданным: рязанцы ворвались в стан Святослава и захватили его людей. Но на помощь черниговцам подоспел Всеволод Святославич со своими «кметями» – теми самыми, что «под трубами повиты, под шеломами взлелеяны», по выражению автора «Слова о полку Игореве»: они набросились на рязанцев и перебили их, а частью самих захватили в полон, так что рязанские князья едва сумели уйти. В числе пленённых оказался рязанский воевода Ивор Мирославич – судя по тому, что его имя, да ещё с отчеством, приведено в летописи, человек знатный, близкий к княжескому роду.

Между тем начиналась оттепель. Дороги грозили сделаться непроезжими для конницы; могли вскрыться реки. Убоявшись «теплыни» и «полой воды», Святослав Всеволодович повернул свои полки обратно. Отступать пришлось спешно, бросив «товары», так что воинам Всеволода досталось много всякого добра. Но преследовать Святослава Всеволод запретил: противник по-прежнему был слишком силён.

Всего в ходе боёв, по сведениям новгородского летописца, было убито около трёхсот воинов из лагеря Всеволода (большей частью, наверное, рязанцев, перебитых во время атаки на Святославовы «товары»), «А новгородцы все здравы пришли», – не забыл отметить автор Новгородской летописи. Как видим, потери были достаточно велики. Но результаты войны не всегда определяются числом погибших.

Возвращаясь от Влены, Святослав Всеволодович сжёг Дмитров – город, прикрывающий Суздаль со стороны Черниговского княжества и к тому же «тезоименитый» Всеволоду. Это был во многом акт мести – своих целей Святослав не достиг. Но урон Суздальской земле был нанесён немалый.

...Много лет спустя, описывая кровопролитную войну между сыновьями Всеволода Большое Гнездо, новгородский книжник вложит в уста одного из владимирских бояр слова, обращённые к Юрию и Ярославу Всеволодовичам и исполненные гордости и откровенного бахвальства: «Не было того ни при прадедах, ни при дедах, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь пришёл с войной в сильную Суздальскую землю и вышел цел»⁸. Это, конечно, явное преувеличение – во всяком случае, в отношении Всеволода Юрьевича: сват его Святослав «пришёл с войной» в Суздальскую землю и вышел из неё цел, с минимальными потерями. Времена Андрея Боголюбского, когда враги действительно боялись заглядываться на владения суздальских князей, увы, миновали...