Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

Причём поначалу Константин видел именно «старейший» Ростов главным, стольным городом всего княжества: он хотел «взяти Володимер к Ростову», а не наоборот. Эти слова повторены в летописи дважды, что исключает какую-либо ошибку или неточность летописца. Когда отец во второй раз послал за Константином, старший Всеволодович почти дословно повторил прежнее требование: «...и тако пакы не иде к отцю своему, но хотяше Володимиря к Ростову»[39]39
  Или, как витиевато сказано об этом в Тверском летописном сборнике XVI века: «...не восхотевшу быти в Володимери, но у Пречистиа Ростовскиа и чюдотворцев излюбы жити... ту бо омышляше столу быти великому княжению»⁹³.


[Закрыть].

Всеволод отверг притязания старшего сына – и в первый, и во второй раз. Шаг, на который он решился, дался ему, вероятно, очень нелегко. Константин был лишён «старейшинства» в братии. Таковым, по воле Всеволода, становился его следующий сын, Юрий.

Подобное случалось уже в русской истории. Так, святой Владимир ещё до своего крещения лишил «старейшинства» сына от Рогнеды Изяслава, выделив ему новопостроенный город в Полоцкой земле. Но то было следствием преступления Рогнеды, хотевшей убить Владимира; да и сам младенец Изяслав по научению матери поднял меч на отца.

Тогда Владимир принял решение после совета с боярами⁹⁴. Вот и сейчас Всеволод Юрьевич не стал самолично объявлять о судьбе старшего сына. «Князь же великий Всеволод созвал всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоанна, и игуменов, и попов, и купцов, и дворян, и всех людей, – свидетельствует летописец. – И дал сыну своему Юрию Владимир по себе, и водил всех к кресту, и целовали все люди [крест] на Юрии; приказал же ему и братию свою».

Такое исключительное по представительству собрание во Владимире историки оценивали по-разному. Одни видели в нём «нечто вроде земского собора»⁹⁵, другие – вече, но не рядовое, а «общеволостное», или «общеземское», которое и могло принимать судьбоносные решения относительно замещения княжеского стола⁹⁶. Но, судя по всему, Всеволод Юрьевич нуждался лишь в одобрении принятого им решения (принятого, может быть, после совета с боярами, но не со «всей землёй»); для него было важно лишь то, что «вся земля» целовала при нём крест его второму сыну. Всеволод опять-таки имел опыт нарушения подобной присяги: когда его отец Юрий привёл своих подданных к крестному целованию своим меньшим сыновьям – ему, Всеволоду, и его старшему брату Михаилу, оно было с лёгкостью забыто, и князем стал старший из братьев, Андрей. На этот раз, стремясь не допустить такого развития событий, Всеволод и проводил крестное целование с особой торжественностью, собрав «всю землю» и надеясь, что в этом случае нарушить клятву будет не так просто.

Озаботился Всеволод и судьбой остальных своих сыновей. Правда, сведения об этом сохранились в единственном источнике – Летописце Переяславля Суздальского. Именно в интересах князя Ярослава Всеволодовича было озвучить те отцовские решения, которые касались в том числе и его лично: по словам переяславского книжника, «тогда же, в животе своём», то есть ещё при жизни, Всеволод «раздал волости детям своим: большему, Константину, – Ростов, а потом Юрию Владимир, а Ярославу Переяславль, Владимиру Юрьев; а меньших, Святослава и Иоанна, отдал Юрию на руки»⁹⁷.

Здесь же приведены слова отцовского наставления, обращённые прежде всего к Юрию, но вместе с тем и к другим сыновьям. В передаче переяславского книжника слова эти звучат так, будто подразумевают события начавшейся после смерти Всеволода Юрьевича войны между его сыновьями, осуждая её как противную Богу и воле отца:

«Ты им будь в отца место, и имей их, как и я имел их» – это обращено к Юрию. А далее – ко всем сыновьям: «И не можете ратиться сами между собою, но если на вас восстанет кто от иных князей, то вы, все соединившись, на них будьте. И будет вам Господь помощник и Святая Богородица, и молитва деда вашего Георгия и прадеда Владимира, и потом и я благословлю вас».

...Константин узнал об отцовской воле в Ростове. Конечно же, она пришлась ему не по нраву. Открыто противиться отцу он не мог, а потому и гнев его был направлен по большей части против отцовских «думцев» – бояр, а также против братьев, в первую очередь против Юрия. Не потому ли, что тот согласился с отцовским решением? Или же Константин подозревал, что Юрий подучил отца передать ему Ростов, а затем и Владимир? Летописец нашёл удивительно точные слова, чтобы передать гнев старшего Всеволодовича – так, будто мы, вслед за ним самим, воочию видим пришедшего в крайнее раздражение князя:

«Константин же слышев то, и воздвиже брови собе со гневом на братию свою, паче же на Георгия».

Ощущение тревоги и неотвратимости грядущих бедствий охватило тогда всех людей. Поздний московский книжник так выразил всеобщее настроение:

«И много волнение и смущение бысть о сём, и многи людие сюду и сюду отъезжаху, мятущеся»⁹⁸.

Уход

Съезд во Владимире стал последним событием в жизни князя Всеволода Юрьевича. По словам летописца, он ушёл из жизни «тихо и безмолвно»⁹⁹.

Удивительно, но точная дата его смерти по-разному приведена в разных летописях. И это при том, что речь идёт о событии, без преувеличения, судьбоносном в истории Северо-Восточной Руси.

Наиболее надёжное свидетельство о кончине великого князя содержится в Московском летописном своде конца XV века. Напомню, что в этом памятнике отразилось летописание Всеволодова сына Юрия, а ведь именно Юрий оказался ближе других к отцу в последние дни и месяцы его жизни. Сведения, приводимые здесь, отличаются точными хронологическими ориентирами:

«В лето 6720 (1212). Преставился благоверный и христолюбивый великий князь Всеволод, нареченный в святом крещении Дмитрий, сын великого князя Георгия, внук Владимира Мономаха, апреля в 15 день, когда заканчивают литургию, в день недельный»¹⁰⁰.

Этот день, четвёртое воскресенье по Пасхе, называется в церковном календаре Неделей о расслабленном – в воспоминание чуда, совершённого Христом. По евангельскому рассказу (Ин. 5: 1—19), некий расслабленный (парализованный) лежал в немощи до своего исцеления 38 лет – и почти столько же, 36 лет (или даже 37, согласно «включённому» счёту, принятому в древней Руси), продолжалось бурное и наполненное самыми разными событиями княжение Всеволода Юрьевича. В конце жизни его тоже мучил недуг. Но физического исцеления – в отличие от евангельского больного – князю не было дано. Зато, освободив его от бренности самой жизни, Господь даровал ему освобождение от греха, неизбежно сопряжённого с властью. И слова, произносимые в тот день на утрени в церкви (то есть перед самой кончиной князя): «Душу мою, Господи, от грехов всяческих и от дел недолжных тяжко расслабленную, воздвигни божественным Твоим попечением, как и расслабленного воздвиг Ты некогда, дабы я, спасённый, взывал Тебе: “Слава, Христе Милостивый, могуществу Твоему!”» (из кондака на праздник)¹⁰¹ – звучали особенно весомо, приобретая новый, не заложенный в них изначально смысл.

На следующий день («на утреи же в понедельник») ,16-го числа, «сынове его, Юрий, Владимир, Святослав, Иоанн, и епископ Иоанн, и весь чин священнический, и все люди, отпев над ним обычные песни, положили его в церкви Пресвятой Богородицы во Владимире...»

«И плакались по нему сыновья его плачем великим, и все бояре, и мужи, и вся земля власти его» – а это уже слова из Лаврентьевской летописи.

Всё было сделано быстро – так, словно братья (и прежде всего, конечно, Юрий) торопились предать тело земле, дабы избежать ненужных кривотолков и исполнить отцовскую волю.

На погребении великого князя отсутствовали его третий сын Ярослав – видимо, не успевший приехать во Владимир из Переяславля[40]40
  Хотя автор Летописца Переяславля Суздальского, напротив, называет Ярослава среди сыновей, присутствующих при погребении отца.


[Закрыть], и старший Константин – оставшийся в Ростове. Наверное, поэтому в Лаврентьевской летописи (отразившей летописание Константина Всеволодовича) и Летописце Переяславля Суздальского (отразившем летописание Ярослава Всеволодовича) дата смерти владимирского «самодержца» приведена иначе: «месяца апреля в 13 день, на память святаго Мартина, папы Римскаго», – в Лаврентьевской¹⁰², или «месяца априля в 16 день» – в «Летописце русских царей» (Летописце Переяславля Суздальского)¹⁰³. В несохранившейся Троицкой летописи (и сохранившейся Симеоновской) значилась ещё одна дата: «месяца априля в 18 день», и тоже «в память святого Мартына, папы Римскаго» (явная ошибка)¹⁰⁴. Наконец, в Никоновском своде смерть Всеволода Юрьевича датируется 14 апреля¹⁰⁵.

Пять разных дат смерти великого князя – случай беспрецедентный в истории русского летописания!

Год смерти Всеволода Юрьевича по эре от Сотворения мира также показан в разных летописях по-разному: 6720-й (в Лаврентьевской, Московском летописном своде) и 6721-й (в Троицкой, Переяславля Суздальского и др.). Но здесь как раз разночтение объяснимо. Обе даты имеют в виду 1212 год по нашей эре от Рождества Христова, только в одних случаях использован так называемый «мартовский», а в других – так называемый «ультрамартовский» стиль (по-разному начинающий русский год – за полгода до или через полгода после византийского «сентябрьского»). Отсюда – и разное число лет княжения Всеволода Юрьевича во Владимире: одни летописцы насчитали таковых 36, другие – 37.

Ещё удивительнее то, что за пределами Владимиро-Суздальской Руси смерть Всеволода Юрьевича как будто вообще не заметили. О ней не нашлось упоминаний ни в Новгородской Первой летописи, ни в Галицко-Волынской. А ведь ушёл из жизни правитель, который без малого четыре десятилетия занимал владимирский стол и от слова которого не раз зависели судьбы княжеских столов и в Киеве, и в том же Новгороде, и в Галиче, и в других городах древней Руси.

Книжники же Северо-Восточной Руси, как это было принято, сопроводили известие о смерти князя пышными, хотя и вполне традиционными некрологами.

«...Преставился благоверный и христолюбивый великий князь Всеволод, сын Юрьев, внук Владимира Мономаха, сына Всеволожа... миродержец всей Суздальской земли. Княжил во Владимире лет 30 и 6, а всех лет 60 и 6 (ещё одна ошибка, в целых 10 лет! – А. К.)¹⁰⁶. И бысть плач и рыдание велико не токмо во Владимире едином, но и по всей земле Суздальской. Ибо был заступник твёрд и непобедим во всех местех силою честного креста. И не токмо единой Суздальской земли заступник был, но и всем странам земли Русской, и Новгородской, и Муромской».

Так выразился о смерти владимирского «самодержца» переяславский книжник. В Лаврентьевскую же летопись включён более многословный и витиеватый панегирик:

«Преставился великий князь Всеволод, именованный в святом крещении Дмитрий, сын Юрьев, благочестивого князя всея Руси, внук Владимира Мономаха; княжив в Суздальской земле лет 30 и 7, много мужества и дерзости на бранях явив, украшен всеми добрыми нравами: злых казня, а добросмысленныя милуя, – ибо князь не втуне меч носит, [но] в месть злодеям, а в похвалу добро творящим. Только от имени его трепетали все страны, и по всей земле прошёл слух о нём, и всех злоумышляющих на него дал Бог в руки его, потому что не возносился, не величался о себе, но на Бога все свои надежды возлагал, и Бог покорил под ноги его всех врагов его...»

Что и говорить, написано сильно, с чувством. Но, создавая идеальный портрет могущественного и непобедимого князя, автор – книжник из круга Константина Всеволодовича – использовал в качестве образца посмертную же похвалу деду Всеволода, великому князю Киевскому Владимиру Мономаху, заимствуя оттуда целые фразы и выражения («...украшенный добрыми нравы... Его имене трепетаху вся страны, и по всем землям изиде слух его... вся бо зломыслы его вда Бог под руце его...», и т. д.)¹⁰⁷.

А далее в Лаврентьевской летописи следует столь же трафаретная похвала несравненным душевным качествам и христианским добродетелям усопшего (частично мы уже цитировали её в книге):

«...Имея всегда страх Божий в сердце своём, подавая нуждающимся милостыню, судя суд истинен и нелицемерен, не обинуяся лица сильных своих бояр, обидящих меньших, и порабощающих сирот, и насилье творящих; любя же весьма черноризческий и священнический чины. Потому и даровал ему Бог чад благоразумных, которых и воспитал в наказании и свершённом разуме, даже и до возмужания их. И когда приспел конец ему временного сего и многомятежного жития, тихо и безмолвно преставился и приложился к отцам и дедам своим. И плакались по нему сыновья его плачем великим, и все бояре, и мужи, и вся земля власти его. И отпели над ним положенные песнопения епископ Иоанн, и все игумены, и черноризцы, и все священники града Владимира, и положили в церкви Святой Богородицы Златоверхой, которую создал и украсил брат его Андрей».

Тело великого князя Всеволода Юрьевича было положено в каменную гробницу (которую он, скорее всего, подготовил для себя ещё при жизни). Заранее определено было и место погребения – на северной стороне храма, в приделе Благовещения Пресвятой Богородицы (или, по-другому, Пресвятой Богородицы Знамения), напротив гробницы Андрея Боголюбского¹⁰⁸. Ныне белокаменный саркофаг великого князя Всеволода Юрьевича находится в алтарной части собора, в Андреевском приделе. В отличие от саркофага князя Андрея Боголюбского и большинства других гробниц, он не доступен для посетителей собора. Останки же великого правителя Владимиро-Суздальской Руси покоятся под спудом; в отличие от останков Андрея Боголюбского, они не доступны и для исследования специалистов-антропологов.

После смерти Всеволода Юрьевича в княжестве началась долгая и кровопролитная война между его сыновьями.

Таков, к сожалению, итог правления многих великих мира сего. Особенно тех из них, кто надолго засиживался на престоле. В русской истории и смерть Крестителя Руси Владимира, и смерть Андрея Боголюбского (при участии уже самого Всеволода Юрьевича), и многие другие оборачивались такими же кровавыми войнами. Лишь в редких случаях кровопролития удавалось избежать, или, вернее, оно откладывалось на неопределённое время: либо благодаря особым, заранее принятым мерам – как это было после смерти Ярослава Мудрого; либо благодаря тому, что один из наследников усопшего государя обладал неоспоримым превосходством над остальными – как это было, например, после смерти Владимира Мономаха или Юрия Долгорукого.

Всеволоду предотвратить войну между своими наследниками не удалось. Более того, его предсмертное завещание лишь усилило ненависть его старших сыновей друг к другу.

Мы не будем сейчас раскрывать все обстоятельства войны, начавшейся вскоре после того, как тело великого князя было предано земле. Тем более что многое по-прежнему остаётся неясным, ибо летописи заведомо тенденциозны в изложении событий, освещая их в свете, выгодном тому или иному князю. Неясно даже, кто первым открыл военные действия: Юрий, который, объединившись с Ярославом и другими своими братьями, подступил к Ростову; или же Константин, начавший «рать замышляти на Георгия, хотя под ним взяти Володимерь» («То сему ли подобаеть седети на отни столе, меншему, а не мне, болшему?» – приводит его слова автор Летописца Переяславля Суздальского). И кто первым предложил мир: тот же Юрий, призывавший Константина вернуться к первоначальному отцовскому решению («Брате Костянтине! Оже хочешь Володимиря, иди сяди в нём, а мне дай Ростов»); или Константин (по словам того же переяславского летописца, он отказался от своего первоначального намерения перенести великокняжеский стол в Ростов и хотел теперь взять себе Владимир, в Ростове посадить старшего сына, совсем ещё юного Василька, а Юрию предлагал Суздаль).

Поначалу военные действия шли вяло¹⁰⁹. В том же году Юрий с Ярославом в течение четырёх недель стояли у Ростова, за рекой Ишней, – но река была «грязка велми», к тому же Константин сторожил броды, и переправиться через реку союзники не смогли. Но прежде, чем заключить мир с братом и вернуться домой, они сотворили «много пакости» Ростовской земле: «сёла пожгошя, скот поимашя, жито пасошя». В то же лето начался «глад велик» по всей Суздальской земле, и это, конечно, тоже не способствовало продолжению войны. И на тот, и на следующий год жито не уродилось, и люди ели дубовую кору, а иные мох, и солому, «а иные конину ели в Великий пост», как с укоризной замечал летописец, «и многие люди тогда померли от голода».

Воссев на отцовский стол, Юрий во многом изменил политику отца. Проявлялось это по-разному. Одним из первых его деяний в качестве владимирского князя было, например, освобождение рязанских пленников: в отличие от отца, Юрий понимал, что мир с Рязанской землёй выгоднее ему, нежели удержание её в повиновении столь жестоким и затратным способом. Заручившись поддержкой владимирских «мужей», Юрий изгнал с кафедры ростовского епископа Иоанна – «зане неправо творяше», как сказано об этом в Летописце Переяславля Суздальского, а в действительности, наверное, подозревая владыку в том, что он поддерживает старшего брата. Взамен Юрий добился поставления в епископы игумена владимирского Рождественского монастыря Симона – но в епископы уже не ростовские, а владимирские, что означало разделение единой прежде Ростовской епархии. Сложными и неустойчивыми оставались отношения Юрия с младшими братьями. В самом начале конфликта на сторону Константина перебежал один из младших, Святослав. Затем Святослав вернулся к Юрию, зато сторону Константина принял Владимир, которого не устроило княжение в завещанном ему отцом Юрьеве. При этом, несмотря на все перипетии междоусобной войны, Юрию удалось то, чего так долго добивался отец: около 1213-го или 1214 года он вернул под свою власть Южный Переяславль – важнейший город для суздальских Мономашичей. Сюда и был переведён Владимир, примирившийся с братом, а затем, в 1215 году, удачно женившийся на дочери черниговского князя Глеба Святославича. (Увы, княжение Владимира Юрьевича в Переяславле продлилось недолго: вскоре после женитьбы он попал в плен к половцам, провёл в плену несколько лет и только зимой 1217/18 года вернулся к братьям. Константин, ставший к тому времени великим князем Владимирским, отдал ему Стародуб, в котором Владимир и княжил до самой своей смерти в 1228 году).

Военные действия между братьями возобновились в 1213 году, когда Юрий вместе с Ярославом, Святославом и Иваном, а также присоединившимся к ним Давыдом Муромским вновь ходил к Ростову – и вновь «много сёл пожгоша около Ростова», и вновь без ощутимого результата. Константин же отправил свой полк на Кострому и тоже «пожже» город весь, а ещё отнял Соль Великую у Юрия, а у Ярослава Нерехту. И снова князья заключили мир и целовали крест друг другу.

Установившийся между братьями мир рухнул зимой 1215/16 года. Ссора между занявшим к тому времени новгородский стол Ярославом Всеволодовичем и его тестем Мстиславом Мстиславичем (в 1214 году Ярослав женился на его дочери Ростиславе) привела к большой войне, в которую оказались втянуты и смоленские князья, «Ростиславли внуки», и братья Ярослава. Причём Константин принял в этой войне сторону Мстислава, а Юрий и Святослав – Ярослава. 21 апреля 1216 года в битве на Липиде, на «Юрьевском поле» – том самом, где когда-то их отец Всеволод наголову разбил своих врагов и утвердил свою власть над всей Суздальской землёй, – Юрий и Ярослав потерпели сокрушительное поражение. Летописная повесть об этой битве, сохранившаяся в новгородских летописях, называет ужасающее число убитых в их войске – 9233 человека, при том, что в новгородских и смоленских полках погибли всего пятеро¹¹⁰. Юрий прискакал во Владимир к полудню, загнав трёх коней, в одной сорочке, и умолял жителей не выдавать его брату Константину; Ярослав тоже прискакал в Переяславль один, «на пятом коне, а четырёх загнав», однако и после того, по словам летописца, «не насытился крови человеческой», но повелел схватить оказавшихся в его городе новгородцев и смолян и запереть их в тесной избе, где от удушья умерли 150 человек. Вообще, в описании этой войны третий сын Всеволода Большое Гнездо изображён отъявленным негодяем, клятвопреступником и трусом. (Что же касается точки зрения самого Ярослава Всеволодовича на происходившие события, то о ней нам ничего не известно, ибо Летописец Переяславля Суздальского обрывается на событиях 1214 года).

В результате войны Константин занял Владимир. Юрий, выйдя из города с двумя своими малыми сыновьями, бил челом смоленским князьям, предводителям рати – Мстиславу Мстиславичу и Владимиру Рюриковичу («Вам, братие, кланяюсь, а Константин, брат мой, в вашей воле», – приводит его слова летописец). По решению союзников он вынужден был довольствоваться Городцом Радиловым – ничтожным уделом на востоке Владимиро-Суздальской земли. Как свидетельствует летописец, перед тем, как покинуть Владимир, Юрий пришёл в Успенский собор и преклонил колени пред отцовским гробом:

– Суди Бог брату моему Ярославу, оже мя сего довёл!

«И так поиде в Городець вмале».

Ярославу же, которого автор повести о Липицкой битве называет главным виновником войны, был оставлен Переяславль – как видно, на этот город никто из союзников не претендовал. Он тоже вышел из города – но кланялся, напротив, брату Константину, умоляя того об одном: не выдавать его тестю Мстиславу. Князья взяли мир, однако уходя от города, Мстислав забрал с собой дочь Ростиславу. «Ярослав же многажды посылал с мольбою к князю Мстиславу, прося своей княгини. Князь же Мстислав не дал ему».

Вернулась ли Ростислава к мужу? Вопрос этот волнует историков, ибо речь идёт о том, кто была мать Александра Невского и других сыновей Ярослава – Ростислава Мстиславна или новая, третья жена Ярослава Всеволодовича. Увы, дать ответ на этот вопрос мы пока не в состоянии.

Княжение Юрия Всеволодовича в Городце продлилось недолго. Владыка Симон покинул Владимир вместе с князем и последовал за ним в Городец. Это вынудило Константина Всеволодовича искать примирения с братом. Летом 1217 года князья целовали крест на том, что Юрий получает от брата Суздаль, а после его смерти наследует и владимирский стол. За сыновьями же Константина закреплялись города, на которые великий князь уже не мог претендовать: старший, Василько, был посажен отцом в Ростове, а второй, Всеволод, – в Ярославле; ещё один их брат, Владимир, позднее получил Углич. Это означало окончательное дробление Владимиро-Суздальского княжества на уделы. То, чего страшился князь Всеволод Юрьевич при жизни, свершилось после его смерти. И это, пожалуй, тоже можно назвать одним из итогов его правления. Впрочем, верховную власть великого князя Владимирского – сначала Константина, а затем Юрия – другие князья пока что признавали.

Константин Всеволодович умер 2 февраля 1218 года во Владимире и был похоронен в Успенском соборе – рядом с отцом. С этого времени начинается второе владимирское княжение Юрия Всеволодовича. Он оставался великим князем до своей трагической гибели в несчастной для русских битве на реке Сити с полчищами татар 7 марта 1238 года. Ещё раньше, 7 февраля, при взятии стольного Владимира погибли его сыновья Всеволод, Мстислав и Владимир, а также владимирские княгини – жена Юрия Агафья с дочерью Феодорой, его невестки и «внучата»...

Судьбы остальных сыновей Всеволода Большое Гнездо сложились по-разному. Ярослав избежал ужасов Батыева погрома Руси. Он не оказал помощи брату и не участвовал в битве на Сити, хотя Юрий и ждал его. Где пребывал князь в то время, в точности неизвестно – скорее всего, в Новгороде, где княжил его сын Александр, хотя Новгородская летопись, рассказывая о событиях 1237/38 года, не упоминает его имя. Заняв после смерти брата великокняжеский стол, Ярослав раздал княжения своим оставшимся в живых братьям: Святослав получил Суздаль, а Иван – Стародуб; сын Ярослава Александр сохранил за собой Новгород, а за племянниками Константиновичами (включая сыновей погибших от рук татар Василька и Всеволода Константиновичей) остались принадлежавшие им уделы – Ростов, Ярославль, Углич и Белоозеро. Первым среди русских князей в 1243 году Ярослав Всеволодович отправился на поклон к Батыю, и тот признал его «старейшинство» над прочими русскими князьями. Кажется, князь и женился «в Татарах» – третьим или четвёртым браком. Одного из своих сыновей, Константина, он отправил «к Кановичам» – в Монголию. Два года спустя туда же вынужден был отправиться и он сам – в числе правителей покорённых монголами стран, посланных Батыем для участия в курултае, выбиравшем нового хана. В ставке Туракины-хатун, матери великого хана Гуюка, Ярослав и был отравлен «зелием» – как считали, оклеветанный перед «царём». Он умер близ Каракорума 30 сентября 1246 года.

Четвёртый сын Всеволода Святослав вошёл в историю прежде всего как строитель великолепного белокаменного Георгиевского собора в Юрьеве-Польском – городе, который он получил от брата Юрия ещё в 1213 году. Этот собор, возведённый в самый канун нашествия, в 1230—1234 годах, по праву признаётся одним из шедевров древнерусского зодчества. «Благоверный князь Святослав Всеволодич свершил церковь в Юрьеве святого великомученика Георгия и украсил её паче иных церквей, ибо снаружи, вокруг всей церкви, по камени резаны святые чудно вельми...» – не скрывает своего восхищения московский летописец. А тверской добавляет к этому: «...а сам бе мастер» – и это заставляет историков искусства видеть в князе Святославе «выдающегося художника своего времени»"¹.

Святослав принимал участие и в битве на Липице, и в походах на волжских болгар и мордву, и в походе на немецкую крепость Венден в Прибалтике, а затем и в несчастной битве на Сити, но смерти избежал. Вместе с братьями Ярославом и Иваном он тоже ездил в 1245 году к Батыю, но, в отличие от Ярослава, они с Иваном вернулись оттуда на следующий год благополучно. После того как весной 1247 года тело Ярослава Всеволодовича привезли из Монголии на Русь и похоронили во владимирском Успенском соборе, Святослав занял великокняжеский стол. Однако его княжение во Владимире продолжалось недолго, и вскоре он был изгнан кем-то из своих племянников: по одной версии, московским князем Михаилом Ярославичем (год спустя погибшим в битве с литовцами на реке Протве), по другой – энергичным и решительным Андреем Ярославичем. Осенью 1250 года Святослав с сыном Дмитрием во второй раз отправился в Орду – очевидно, жалуясь на племянников, – однако добиться желаемого ему не удалось. Князь умер 3 февраля 1253 года в Юрьеве.

Меньше всего мы знаем о младшем сыне Всеволода Иване Стародубском (Иване Кротком, как назвал его один из древнерусских книжников¹¹²). Известие о его возвращении «ис Татар во свою отчину» под 1246 годом – последнее в летописи. Более князь в письменных источниках не упоминается. То ли он умер вскоре после возвращения, то ли мирно княжил в своём Стародубе, не претендуя на большее и не привлекая к себе внимание летописцев.

* * *

Князь Юрий Всеволодович не случайно молился у гробницы отца после поражения на Липице. Почитание усопших государей – одна из особенностей древнерусской религиозности. Увы, разорение Владимира и сожжение Успенского собора не позволили хоть как-то проявиться этой традиции. Если где и теплилась память о великом князе, то только во Владимире, в Успенском соборе.

Так продолжалось до середины XVI столетия. Именно тогда внимание к памяти владимирских князей, своих «сродников», проявил царь Иван Васильевич Грозный. Указ царя (сохранившийся в «выписи» XVII века) требовал от владимирских клириков совершать по ним панихиды и заупокойные службы. Были установлены и дни памяти владимирских князей. Днём памяти князя Всеволода Юрьевича стал день его именин, 26 октября, празднование великомученику Димитрию Солунскому.

В указе царя Всеволод Юрьевич был выделен особо. Указ предписывал совершать «панихиды большие с ужином» лишь по двум из похороненных во владимирском соборе князьям – Всеволоду и его сыну Ярославу, то есть прямым предкам царя¹¹³. И только «по великом князе Димитрее Всеволоде Юрьевиче на его память» предписывались не одна, а две большие панихиды в год: «в первые на преставление его – апреля в 15 день, а в другие на память его – октября в 26 день». Участвовать же в них надлежало архимандриту (владимирского Рождественского монастыря), а также протопопу (настоятелю Успенского собора), «и протодьякону, и попом, и дьяконом, и игуменом, всем 84 человеком петь понахиды и заупокойные обедни служить соборне же». Тогда же были установлены дни поминания и других владимирских князей и княгинь, в том числе «по Всеволожей великой княгине Марье, во иноцех Марфе», – марта в 19-й день (день её смерти), и «по Всеволодове же великой княгине Анне» – февраля в 3-й день (память Симеона Богоприимца и Анны пророчицы)"⁴.

О почитании Всеволода Юрьевича во Владимире свидетельствует и одна из редакций Жития Александра Невского, составленная в 1591 году бывшим архимандритом владимирского Рождественского монастыря (а в будущем – митрополитом Ростовским) Ионой Думиным. Со слов монаха того же Рождественского монастыря Антония автор Жития записал рассказ о чудесном видении, случившемся двумя десятилетиями раньше: Всеволод вместе с другими русскими святыми – Борисом и Глебом, Александром Невским (мощи которого лежали тогда в Рождественском соборе), а также похороненными во владимирском же Успенском соборе братом Андреем Боголюбским и сыновьями Юрием (Георгием) и Ярославом и ростовским святым Петром, царевичем Ордынским, – восстав из гроба, отправился на помощь русскому воинству, вступившему у подмосковного села Молоди в жестокую битву с рвавшимися к Москве крымскими татарами (30 июля 1572 года). Причём Всеволод в видении рождественского инока оказывается первым среди князей, похороненных в Успенском соборе: «И увидел сей инок (Антоний. – А. К.) Всеволода, поспешно вставшего из гроба... И вышли они все семеро из великого святилища церковного, и нашли у церковного притвора семь быстрых коней, изготовленных для битвы... Они же, скорые помощники во бранях отечеству своему, воссели на коней, и... вскоре все семеро воспарили по воздуху через крепостную стену...» («воспарили» они пока что к Ростову, где их ждал восьмой небесный споспешник, Пётр, царевич Ордынский, похороненный в ростовском Петровском монастыре, и уже оттуда направились к Москве)"⁵.

А вот за пределами Владимира личность великого князя Всеволода Юрьевича была известна не так хорошо – во всяком случае, в монашеской и вообще церковной среде. Свидетельством тому легендарное «Сказание о граде Китеже» – памятник, бытовавший в XVIII веке в среде старообрядцев, но сложившийся гораздо раньше (не позднее XVII столетия). Главным героем «Сказания» является сын Всеволода, святой и благоверный князь Георгий Всеволодович, погибший от рук татар и почитавшийся как мученик и святой. Но об отце его авторы «Сказания» имели самое смутное представление, почему и перепутали его с другим Всеволодом – почитаемым русским святым Всеволодом (Гавриилом) Мстиславичем, князем Псковским, умершим за 14 лет до рождения нашего Всеволода. Именно его сыном и оказался в «Сказании...» князь Георгий Владимирский¹¹⁶.