Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Разгром

Между тем, несмотря на охватившую его ярость, Андрей, как и прежде, не собирался лично участвовать в войне. Во главе собранного им громадного войска вновь был поставлен его сын – на этот раз малолетний Юрий, князь Новгородский. Командовать же соединённой ратью должен был всё тот же воевода Борис Жидиславич – других достойных полководцев среди своих подданных Андрей, надо полагать, не видел.

А войско, собранное им, и в самом деле оказалось огромным. Летописи называют его численность – 50 тысяч человек. Для древней Руси это очень много! Основу войска составили дружины из Северо-Восточной Руси – ростовцы, суздальцы, владимирцы, переяславцы, белозёрцы и привычно присоединившиеся к ним полки из Рязани и Мурома. Приняла участие в войне и новгородская рать – благо новгородский князь был номинальным вождём всего войска.

Полки выступили в поход в августе 1173 года⁵¹. Двигались кружным, волжским путём – очевидно, для того, чтобы соединиться с новгородцами. Далее путь их шёл по Днепру, мимо Смоленска. И хотя смоленский князь Роман Ростиславич приходился родным братом врагам Андрея, суздальский князь по-прежнему числил его среди своих союзников. А потому потребовал «пустити сын свой [со] смоляны». И Роман вынужден был подчиниться: «нужею» отпустил сына (вероятно, старшего, Ярополка) «на братью». В подчинении у Романа находились полоцкие князья, и Роман потребовал от них присоединиться со своими полками к войску. Туровские, пинские и городенские князья также пополнили ряды союзного войска – правда, едва ли они готовы были в действительности проливать кровь за чуждые им интересы владимирского «самовластца».

Далее суздальская и смоленская рать вступила во владения князей «Ольгова племени». Старшего из черниговских князей, Святослава Всеволодовича, летописец ещё прежде называл главным советчиком князя Андрея Суздальского; это он подзуживал Андрея на войну с Ростиславичами: «Кто тобе ворог, тот и нам. А се мы с тобою, готовы». Теперь Всеволодович тем более был «готов», надеясь, что внутренние распри князей «Мономахова племени», как всегда, принесут ему ощутимые выгоды. Святослав и его младшие родные и двоюродные братья, в том числе воинственный Игорь Святославич, будущий заглавный герой «Слова о полку Игореве», присоединились к союзному войску.

Тогда же под знамёна Андрея Боголюбского встали и его младшие братья Михалко и Всеволод Юрьевичи, переступившие недавнее крестное целование Ростиславичам, а также племянники Мстислав и Ярополк Ростиславичи (последний, как видим, был всё-таки выпущен из плена) и Владимир Глебович, который, по договорённости с дядей, вернул себе Переяславль или княжил там от его имени: он выступил в поход со «всеми переяславцами». Общее число князей, включая не названных по имени, оказалось очень большим – всего двадцать, то есть почти в два раза больше, чем при взятии Киева ратью одиннадцати князей, когда город был полностью разорён и разграблен. Правда, на этот раз войско оказалось слитком разнородным, и большинство князей совершенно не понимали целей начавшейся войны. Это и стало главной причиной будущей катастрофы.

На исходе августа или в самом начале сентября 1173 года громадное войско переправилось через Днепр и подступило к Киеву. Защищать город Ростиславичи не стали. Как и прежде, во время войны с двоюродным братом Мстиславом Изяславичем, они со своими полками заняли соседние с Киевом, хорошо укреплённые и заранее снабжённые всем необходимым крепости. Рюрик затворился в Белгороде, к западу от Киева, а Мстислав – в Вышгороде, к северу. С ним был и полк его брата Давыда. Сам же Давыд Ростиславич отправился в Галич – просить о помощи князя Ярослава Владимировича Осмомысла. Вероятно, Давыд рассчитывал на признательность галицкого князя за недавнюю помощь в возвращении в Галич его беглого сына, а может быть, на этот счёт между ними существовали какие-то договорённости. Но поездка результатов не принесла: «и не даша ему помочи». Тем не менее дипломатическая активность Давыда Ростиславича, получившего необходимую свободу передвижений, оказалась для братьев поистине бесценной.

Киевляне безропотно открыли князьям ворота – повторения трагедии трёхлетней давности никто не хотел и воевать с ратью Боголюбского не собирался. Более того, киевляне объявили о готовности выставить свой полк и участвовать в войне с Ростилавичами на стороне союзных князей. О том же заявили и «чёрные клобуки». Но и те и другие примкнули к войску скорее для вида, чем на самом деле.

8 сентября, в праздник Рождества Богородицы, в субботу, полки выступили к Вышгороду – против Мстислава, главного обидчика князя Андрея Боголюбского. Примечательно, что киевский летописец отчётливо различает две группировки князей в составе объединённой рати, даже не упоминая о номинальном предводителе суздальского войска – младшем сыне Боголюбского: в походе, по его словам, участвовали Святослав Всеволодович «с братьею» и Михалко с братом Всеволодом «и со сыновци».

В этой войне князь Всеволод Юрьевич, пожалуй, впервые получил возможность действовать более или менее самостоятельно, во главе собственного полка, хотя по-прежнему подчиняясь старшим князьям – и не только брату Михалку, но и черниговскому князю Святославу Всеволодовичу, который держал себя как подлинный предводитель объединённой рати. В обычаях древней Руси было начинать сражение или штурм какой-либо крепости полками «младших» князей. Так поступил Святослав Всеволодович и на этот раз: «...И отряди Всеволода Юрьевича [и] Игоря (Святославича. – А. К.) с моложьшими князьми к Вышегороду».

Как видим, среди «моложьших» («младших») князей Всеволод числился первым. «Младшие» и начали военные действия с нападения на город. В описании сражения за Вышгород мы в первый раз получаем возможность увидеть Всеволода на поле боя, хоть как-то оценить его действия как полководца – и надо признать, что этот первый опыт оказался не самым удачным.

Князья двигались тремя полками, причём полк Всеволода, как и полагается, находился посередине; на левом же и правом крыльях располагались «новгородцы» (очевидно, имеется в виду новгород-северский полк Игоря Святославича) и «ростовцы».

Защищавший город князь Мстислав Ростиславич недаром вошёл в историю с прозвищем «Храбрый». Он тоже не сидел сложа руки и, «изрядив» свой полк, выехал с ним из ворот крепости на «болонье» – открытую, низменную местность перед городом. Здесь и завязалось сражение, начатое «стрельцами» – пехотинцами. «...И свадишася стрельцы их, и почаша ся стреляти межи собою...» Видя, что его стрельцы уже смешались с вражескими и те начинают теснить их, Мстислав со своим конным полком сам бросился на врага.

Основной его удар пришёлся по центру противной рати, то есть по полку князя Всеволода Юрьевича. Стойкости воинам Всеволода не хватило, и этого лобового удара они не выдержали: конница Мстислава «сшибеся с полкы их, и потопташа середний полк». «Потопташа» – это значит, смяла, обратила в бегство. Впрочем, само по себе это было не так страшно: численное превосходство оставалось за союзниками. Более того, полки левой и правой руки начали окружать Мстислава, «бе бо Мьстислав в мале въехал в не», – объясняет летописец. Началась лихая кавалерийская схватка, в которой слышались лишь воинственные клики сражающихся и «стонания» раненых да ещё какие-то «гласы незнаемые» и «лом копийный»[3]3
  Попавший в рассказ о битве, вероятно, из древнерусского перевода «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия – популярного на Руси хронографического сочинения.


[Закрыть], то есть звон бряцающего оружия, а от поднявшейся пыли («множьства праха») нельзя было различить ни конного, ни пешего («не знати ни конника, ни пешца»)[4]4
  А это выражение дословно заимствовано уже из другого, не менее популярного на Руси переводного памятника – «Александрии», византийского романа о подвигах Александра Македонского⁵². Как видим, летописец был весьма образованным и начитанным человеком.


[Закрыть]. «И тако бившеся крепко, и разидошася, – подводит летописец итоги первого дня осады, – много же бе раненых, мёртвых же бе немного. И се бысть один бой первого дни на болоньи Мстиславу со Всеволодом, [и] со Игорем, и со инеми моложьшими людми». Получается, что умелые действия новгород-северского князя Игоря и ростовцев сгладили неудачу Всеволода.

На другой день к Вышгороду подступили основные силы коалиции, «и тако оступиша весь град». Осада города продолжалась, по одним сведениям, девять недель (эта цифра приведена в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях), по другим – семь (так в Новгородской Первой). Приступы следовали чуть ли не каждый день, и каждый день воины Мстислава выступали из крепости и давали бой осаждавшим. «Да бьяхуться крепко», – вновь пишет о Мстиславовой дружине летописец. По его словам, в городе росло число раненых и убитых.

Казалось, что шансов выдержать осаду при таком подавляющем численном превосходстве противника у Мстислава Ростиславича немного. Но развязка этой драмы оказалась до крайности неожиданной. На девятой неделе осады, то есть в первых числах ноября 1173 года (или, по счёту Новгородской летописи, в 20-х числах октября), к Киеву подступил князь Ярослав Изяславич Луцкий «со всею Волынскою землёю». Он ещё раньше заключил договор с главой Черниговского дома князем Святославом Всеволодовичем и теперь намеревался «по старшинству» занять киевский стол. Первоначально Ярослав Луцкий числил себя среди врагов Ростиславичей, против которых воевал ещё вместе со старшим братом Мстиславом. Однако черниговские князья не готовы были гарантировать ему княжение в Киеве – и потому, что этот вопрос следовало согласовать с Андреем Боголюбским, а Андрей вряд ли готов был отдать «златой» киевский стол брату ненавистного ему Мстислава Изяславича, и потому, что князь Святослав Всеволодович и сам подумывал о княжении в Киеве. Между тем проявил расторопность Давыд Ростиславич. Очевидно, именно он вступил в переговоры с луцким князем, своим двоюродным братом, и пообещал признать его «старейшинство» от имени всего своего клана. Ярослав принял новое предложение – и круто поменял союзников в войне, полностью изменив расстановку сил. «Он же сослався с Ростиславичи и урядися с ними о Киев, – читаем в летописи. – И отступи от Олговичь, и, вьстав, поиде от них, изрядив полкы, к Рюрикови [к] Белугороду». От Белгорода же, соединившись с полком князя Рюрика Ростиславича, Ярослав Луцкий мог в любой момент подступить к Вышгороду – на выручку осаждённому там Мстиславу. Так, собственно, и произошло.

Весть о приближающейся рати вызвала панику в войсках союзников. Силы Ярослава были преувеличены слухами многократно. Казалось, что с ним к Вышгороду движется не только «вся Волынская земля», но и «вся Галицкая земля», и «чёрные клобуки». «Уже ся им всяко совокупите на ны!» (то есть: «Теперь все против нас соединятся») – эта мысль в миг овладела войском. Паника началась ночью. «Убоявшесь», полки даже не стали дожидаться рассвета «и в смятеньи велици, не могуще ся удержати, побегоша черес Днепр», так что многие из бегущих утонули при ночной переправе. Мстислав же Ростиславич, видя их беспорядочное отступление, устремился за ними из города со своей дружиной; «и гнавше дружина его, и ударишася на товаре (обозы. – А. К.) их, и много колодник изъимаша» – так описал случившееся киевский летописец.

Разгром оказался полным. Вновь, как и несколькими годами раньше под Новгородом, при подавляющем численном превосходстве войско, собранное Андреем Боголюбским, постыдно бежало. Да и ради чего было сражаться большинству из собравшихся у Вышгорода князей? Часть из них была вовлечена в коалицию насильно, как, например, сын Романа Смоленского или полоцкие и туровские князья. Рязанские и муромские полки и до этого явно показывали отсутствие у них рвения при участии в военных походах, организованных владимирским князем. Даже братья и родные племянники Андрея Боголюбского совсем ещё недавно целовали крест Ростиславичам, выйдя из повиновения старшему брату и дяде. В общем, отстаивать интересы оскорблённого Андрея оказалось попросту некому. Не считать же мстителем за его обиду князя-ребёнка Юрия!

Больше всего пострадали, кажется, именно суздальские полки («...И тако възвратишася вся сила Андрея, князя Суждальскаго: совокупил бо бяшеть все земле, и множеству вой не бяше числа; пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отидоша в домы своя», – не скрывает злорадства киевский летописец). Святослав Всеволодович свою военную силу сохранил; новгородцы же вообще пришли домой «здоровы все», то есть без потерь, что особо было отмечено в Новгородской Первой летописи. Наиболее же незавидной в очередной раз оказалась участь киевлян. В город вступил князь Ярослав Изяславич, однако спустя совсем немного времени «изъездом», то есть внезапным набегом, на него напал князь Святослав Всеволодович Черниговский; затворяться в городе, не чувствуя поддержки жителей, Ярослав не решился и вынужден был спасаться бегством, причём его жена и младший сын, а также «имение бещисла» попали в руки к черниговскому князю. 12 марта 1174 года Святослав воссел на «златом» киевском столе, но княжение его продлилось всего 12 дней – рекордно короткий срок, после чего князь поспешил в Чернигов, который ему надо было защищать от двоюродного брата и извечного соперника князя Олега Святославича. Тем временем Ярослав Луцкий, «слышав, яко стоить Кыев без князя», вернулся в Киев «на гневех» (то есть во гневе). Гнев этот обрушился на киевлян, которых князь посчитал главными виновниками своих неудач. «Замысли тяготу кыяном», – продолжает летописец, а далее приводит слова, с которыми Ярослав обратился к жителям: «Подъвели есте вы на мя Святослава! Промышляйте, чим выкупити княгиню и детя!» Киевлянам «не умеющим, что отвещати ему». После очередного разграбления города – теперь черниговским Святославом – золота и серебра на выкуп княгини и княжича у них не было. И тогда луцкий князь «попрода» весь Киев, то есть возложил особую, чрезмерную дань на всех живших в городе, включая и тех, кто по обычаю был освобождён от податей: «[и] игумены, и попы, и черньце, и чернице, [и] латину (то есть живущих в городе латинян. – А. К.), и гости (приезжих купцов. – А. К.), – и затвори все кыяны». Иными словами, все поголовно оказались в положении заложников у князя и должны были выкупать сами себя, в буквальном смысле расставаясь с последним, в том числе с жёнами и детьми, в противном случае рискуя быть уведёнными в полон и проданными там в неволю. Так, «много зла створив Киеву», Ярослав с войском двинулся к Чернигову – против Святослава. Но тут подоспели послы от Святослава Всеволодовича. Оказалось, что князь готов к заключению немедленного мира, на который Ярослав Изяславич, желая выручить жену и сына, согласился. «Распродав» весь город, Ярослав ушёл к себе в Луцк. Больше выжать из киевлян было нечего: лишь стоны да проклятия провожали его войско, да многие из киевлян были, наверное, уведены в полон на Волынь.

Вот так и получилось почти зеркальное повторение прежней киевской трагедии 1169 года. Теперь уже совсем другой князь из другой, западной части Русской земли тоже отказывался от княжения в Киеве, предварительно подвергнув город неслыханному разграблению. И для Ярослава Изяславича, как прежде для Андрея Боголюбского, родной город – совсем вроде бы незначительный Луцк – оказался дороже недавней столицы всей Руси.

Для братьев и племянников Андрея случившееся под Киевом стало настоящей катастрофой – может быть, даже ещё большей, чем для самого суздальского князя. И Торческ, и Треполь – города, которыми они прежде владели, – оказались потеряны для них. Сохранить владения на юге удалось лишь юному Владимиру Глебовичу, удержавшему за собой Переяславль. Всеволод же с братом Михаилом и их племянники Мстислав и Ярополк вынуждены были покинуть Южную Русь. Приют им предоставил князь Святослав Всеволодович. Так Чернигов оказался последней точкой на карте Руси, откуда ближайшие родичи Андрея могли пока что не ожидать скорого изгнания.

Решать же судьбу Киева предстояло князьям Ростиславичам. Но несмотря на триумфальное (хотя, надо признать, и не вполне логичное) завершение недавней войны, сами сделать это они тоже оказались не в состоянии. И тогда князья не нашли ничего лучшего, как снова обратиться... к Андрею Боголюбскому – как к верховному арбитру в межкняжеских спорах. Вновь вспомнив о том, что Андрей приходится им «в отца место», они решились именно у него «испрашивать» Киев старшему среди них и единственному не причастному к недавнему разгрому Андреевой рати под Вышгородом – князю Роману Смоленскому. Андрей обещал дать им ответ – но какой именно, так и осталось тайной. Ибо в то время, когда переговоры с Ростиславичами ещё продолжались, в ночь на 29 июня 1174 года, в своём замке в Боголюбове Андрей был убит заговорщиками из числа собственных приближённых.

«Княгиня Всеволожая»: «чехиня» или «ясыня»?

К этому времени князь Всеволод Юрьевич успел обзавестись супругой. Когда именно случилась его женитьба – несомненно, важнейшее событие в жизни любого князя, делающее его полноценным членом княжеского сообщества, – мы опять-таки точно не знаем. Во всяком случае, женился он ещё во время своего пребывания в Южной Руси, до того, как вернулся в Суздальскую землю. Летопись впервые упоминает о его жене, «княгине Всеволожей», под 1175 годом: начиная войну с племянниками Мстиславом и Ярополком Ростиславичами (об этой войне речь пойдёт в следующей части книги), Михалко и Всеволод оставили жён на попечение князя Святослава Всеволодовича; из Чернигова те были доставлены к ним уже после вокняжения Михалка Юрьевича во Владимире⁵³.

Избранницу Всеволода звали Марией. Летопись и внелетописные источники называют её по имени – в отличие от подавляющего большинства жён других русских князей. И это неудивительно: Мария Всеволожая оставила заметный след в русской истории. Но, помимо этого, она оставила после себя ещё и несколько загадок, над которыми до сих пор бьются историки. И главная из этих загадок – это загадка её происхождения.

Статья «А се князи русьстии» (читающаяся, напомню, в той же рукописи середины XV века, что и Новгородская Первая летопись младшего извода), а также ряд других летописных и внелетописных источников приводят отчество супруги князя Всеволода Юрьевича – тоже редчайший случай для княгинь, не принадлежавших к роду Рюриковичей. И отчество это звучит не слишком привычно для нашего уха – Шварновна. Кроме того, указана в них и этническая принадлежность отца Марии, Всеволодова тестя: «…А княгини его, Мариа Всеволожа Щварновна (здесь так! – А. К.), дщи князя чешьского...»⁵⁴ Известно также, что у Марии имелись по меньшей мере две сестры, свояченицы Всеволода, уже после неё вышедшие замуж – и тоже за русских князей. Так вот одна из них, ставшая в 1183 году женой князя Мстислава Святославича (сына Святослава Всеволодовича), именуется в летописи «ясыней»⁵⁵. (Ясы, или асы, аланы, – предки нынешних осетин, жившие в те времена на Северном Кавказе и в Подонье.) Получается, что «ясыней» была и её старшая сестра, жена Всеволода? Или всё-таки «чехиней», как об этом говорит внелетописный источник? Историки, как правило, отдают предпочтение одной из этих версий, отказывая другой в достоверности⁵⁶. А ведь этот вопрос чрезвычайно важен – особенно в свете того, что жена Всеволода сыграла огромную роль в жизни своего мужа. Ибо они прожили в браке более тридцати лет, и княгиня Мария стала матерью всех детей Всеволода, так что прозвище Большое Гнездо по справедливости должно принадлежать ей не меньше, чем её супругу. Но мало этого – как основательница одной из прославленных владимирских обителей – Успенского женского Княгинина монастыря, существующего и по сей день, – княгиня Мария почитается Церковью: её имя значится в Соборе владимирских святых.

Так откуда же взялась жена Всеволода Юрьевича и к какому роду-племени принадлежала?

Прежде всего стоит сказать о том, что обе версии – и «чешская», и «ясская» – представляются вполне обоснованными, ибо опираются на весьма авторитетные источники. Что касается статьи «А се князи русьстии», то, несмотря на то, что она датируется XV веком и сохранилась в новгородской рукописи, источник её – по-видимому, ростовский⁵⁷; сведения же о княгине в конечном счёте восходят, вероятно, к тем известиям, которые на протяжении веков сохранялись во владимирском Княгинине монастыре. Здесь княгиня была похоронена, здесь почиталась её память, и здесь имя основательницы обители должны были помнить. В точно такой же форме – «Мария Шварновна, дочь чешского князя», – имя княгини приведено в монастырских летописцах и синодиках⁵⁸; несколько по-другому, но похоже, с тем же отчеством, – «Марфой Шварновной» – именовалась она в позднейшей надписи над её погребением, читавшейся ещё в XVIII или начале XIX века⁵⁹.

Мы, правда, не знаем никакого «чешского князя» Шварна, но само имя имеет вполне прозрачную этимологию, восходя к чешскому «svarny» – в значении: «ладный, опрятный, красивый»⁶⁰. И хотя в средневековой Чехии это имя не известно – но, может быть, возникнув в качестве прозвища, оно превратилось в имя уже на Руси? Во всяком случае, некий Шварн, воевода нескольких южнорусских князей и участник многих войн 1140—1160-х годов, хорошо известен летописям: они застают его сначала на службе у киевского князя Изяслава Мстиславича, затем у ставшего киевским князем Изяслава Давыдовича Черниговского, а последнее летописное упоминание, под 1167 годом, связывает его с Переяславлем-Южным, где княжил в то время брат Всеволода Глеб Юрьевич и где несколько позже (а возможно, уже и тогда) нашёл временное пристанище сам Всеволод. Этот Шварн вполне подходит на роль тестя Всеволода Юрьевича. Правда, он был не князем, а боярином. Но он был близок к князьям, не раз предводительствовал полками наравне с князьями или даже вместо них – словом, входил в тот тесный круг военных вождей, в который в конце 60-х – начале 70-х годов XII века стремился попасть юный Всеволод. Позднейшее же его именование князем – очевидно, «задним числом», через много времени после смерти – не выглядит чем-то удивительным или из ряда вон выходящим; напротив, с «превращениями» такого рода историки сталкиваются постоянно. Ко времени женитьбы Всеволод ещё не успел проявить себя; он не имел собственного удела, не имел и реальных перспектив на более или менее значимый княжеский стол в ближайшем будущем – и потому вполне мог довольствоваться в качестве жены не дочерью кого-либо из князей, а дочерью воеводы. Но став спустя несколько лет владимирским князем, Всеволод совершил головокружительный взлёт. Супруга его умерла будучи великой княгиней, женой владимирского самодержца; записи же о её происхождении составлялись ещё позже – когда Всеволод почитался как прямой предок великих князей владимирских, тверских, московских и т. д. А потому и тесть его неизбежно должен был превратиться в фигуру более значимую, нежели был на самом деле.

Ничего не известно нам из летописей и о чешском происхождении Шварна⁶¹. Однако учитывая имя воеводы, а также «западные» связи князя Изяслава Мстиславича (одним из союзников которого был, между прочим, чешский князь Владислав II), это представляется отнюдь не невероятным. Более того, младший брат Изяслава, новгородский князь Святополк Мстиславич (судя по летописи, наиболее близкий к нему из братьев), зимой 1143/44 года женился на некой чешке «из Моравы» – возможно, родственнице того же Владислава II. Этот Святополк умер в 1154 году – и умер в пути, спеша на помощь Изяславу. Наверное, не будет выглядеть слишком фантастическим предположение, что Шварн мог попасть на Русь вместе с чешской женой князя Святополка, а после смерти последнего перешёл на службу к его старшему брату – как впоследствии перешёл сначала к Изяславу Давыдовичу, а потом и к его зятю Глебу Переяславскому[5]5
  Уместно заметить, что имя Шварн со временем появилось и в именослове Рюриковичей – так назвал одного из своих младших сыновей знаменитый галицкий князь Даниил Романович в XIII веке. Даниил находился в отдалённом свойствё с потомками Всеволода Большое Гнездо: его брат и соправитель Василько Романович был женат на внучке Марии Всеволожей⁶². Так, может быть, наречение Даниилова сына свидетельствует о том, что княжеское происхождение тестя Всеволода к тому времени сделалось уже общепризнанным?


[Закрыть]. (Не говорю уже о гипотетической встрече с Владиславом II самого Всеволода в 1165 году; если она имела место в действительности, то договор о женитьбе «мелкого русского короля» на дочери чешского воеводы мог быть заключён ещё на Дунае).

А что же относительно «ясского» происхождения «княгини Всеволожей»? Прежде всего подчеркну ещё раз, что «ясыней» саму Марию в летописи или иных древних памятниках никто и никогда не называл – так была поименована лишь её младшая сестра. Относительно этого прозвища никаких разночтений или толкований быть не может: слово это означает представительницу ясского, аланского племени – и никак иначе. Русские издавна общались с ясами, хорошо знали их; заключались и династические браки: так, в 1116 году сын Мономаха Ярополк привёз из похода на Дон «жену красну велми, ясскаго князя дщерь»; ниже в летописи она названа «благоверной княгиней Олёной Яской». Но имя Шварн аланским быть не может, и увидеть в воеводе Шварне «ясского князя» у нас никак не получится!

Но, может быть, этого и не требуется? Известно, что прозвища на Руси давались не только по отцу, но и по матери (самый известный пример – это, конечно, родовое имя деда Всеволода, знаменитого Владимира Всеволодовича Мономаха, полученное им от матери-гречанки). Так, может быть, и прозвище одной из сестёр княгини Марии объясняется ясским происхождением её матери, но не отца? Исследователи княжеской антропонимики древней Руси А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский обратили внимание на то, что брак Марии Всеволожей отделён от брака её младшей сестры «ясыни» «по крайней мере шестилетним (а возможно, и существенно более длительным) интервалом»; разница в возрасте между сёстрами, по их мнению, может объясняться рождением младшей в новом браке отца, а прозвище этой младшей сестры (перешедшее к ней от матери?) могло быть дано ей «в противопоставление сёстрам от другого брака»⁶³. В развитие этого предположения – в общем-то совершенно умозрительного – можно было бы обратить внимание ещё на одно обстоятельство. Впервые упомянутый под 1146 годом, предполагаемый тесть Всеволода в последний раз появляется в летописи зимой 1166/67 года – на этот раз в связи с тем, что оказался в половецком плену: половцы «яша» Шварна «за Переяславлем», «и взяша на нём искупа множьтво»⁶⁴. Очевидно, проведший в Степи некоторое время, воевода был выкуплен переяславским князем Глебом Юрьевичем. Так не из половецкого ли плена он мог привезти себе новую жену-«ясыню»? Рождённая после 1167 года, его младшая дочь вполне могла в 1183 году быть выдана замуж – возраст позволял. Тем более что о её сватовстве и бракосочетании в Ипатьевской летописи сообщается в двух годовых статьях: сначала, под 1181 годом, – о том, что Всеволод «сватася» со Святославом Всеволодовичем и отдал за его младшего сына (то есть согласился отдать?) «свесть свою», а затем, двумя летописными статьями ниже, под 1183-м, – о том, что Святослав взял за своего сына Мстислава «Ясыню... Всеволожю свесть» и «бысть же брак велик»⁶⁵. Не малолетством ли свояченицы Всеволода Большое Гнездо объяснялась задержка с фактическим замужеством?

Впрочем, всё это, конечно, – не более чем догадки, предположения, домыслы. «Ясыней» могла быть и мать всех трёх сестёр, включая Марию, «княгиню Всеволожую», и прозвище «Ясыня» – зафиксированное летописью лишь для одной её сестры – могла носить и она: просто в летопись это прозвище не попало. Важно то, что «ясское» происхождение Марии Всеволожей – если оно действительно имело место – не обязательно противоречит версии более поздних источников о её чешском отце[6]6
  Казалось бы, вопрос о происхождении княгини Марии нашёл разрешение в самое недавнее время. В октябре 2015 года в аркосолии южной стены северного придела Успенского храма владимирского Княгинина монастыря были обнаружена перемешенные останки нескольких людей: как выяснилось при их первичном исследовании в ноябре того же года, двух взрослых женщин, 45—50 и 25—30 лет, девочки в возрасте около девяти лет и лица неустановленного пола не моложе десяти лет. Старшая из женщин была предположительно отождествлена с княгиней Марией Всеволожей – и потому, что она соответствовала ей по возрасту, и потому, что у неё были выявлены признаки, характерные для многорожавшей женщины.
  В 2015—2016 годах по инициативе митрополита Владимирского и Суздальского Евлогия останки были подвергнуты комплексному исследованию с привлечением специалистов разного профиля⁶⁶. Выявлено, в частности, родство между старшей из женщин и девочкой-подростком (её дочерью?), в то время как вторая из захороненных в аркосолии собора женщин родственницей первой не является. Рост обеих взрослых женщин оказался ниже среднего: соответственно, 157,6 и 155,7 см. Председатель комиссии Сергей Алексеевич Никитин, главный специалист в области медико-криминалистической идентификации личности и в области антропологической реконструкции лица по черепу, произвёл графическую реконструкцию внешнего облика старшей княгини (Марии Всеволожей?).
  Один из вопросов, интересовавших исследователей, был: каков наиболее вероятный регион происхождения старшей из женщин? Для сравнения привлекался материал из Республики Северная Осетия – Алания, и сравнение это показало сходство по ряду параметров; отсюда соответствующий вывод: «наиболее вероятным регионом происхождения женщины № 1 (предполагаемой княгини Марии. – А. К.) является территория Осетии».
  Однако признать вопрос решённым, по-видимому, нельзя. У нас нет никакой уверенности в том, что исследованию подверглись останки именно Марии Всеволожей. В Успенском соборе Княгинина монастыря были похоронены и другие княгини, в том числе «подходящего» возраста и многорожавшие (среди них, между прочим, и одна из сестёр Марии). Скептицизм вызывает прежде всего тот факт, что при исследовании останков старшей из женщин, равно как и других лиц, обнаруженных в аркосолии, «какой-либо выраженной патологии, свидетельствующей о возможных серьёзных заболеваниях, выявлено не было» (благодарю С. А. Никитина за дополнительное разъяснение этого важного вопроса). А ведь княгиня Мария, первая женя Всеволода Юрьевича, как хорошо известно из летописей, страдала каким-то очень серьёзным заболеванием и последние восемь или семь лет жизни «лежала в немощи», не имея возможности вставать с постели. Как представляется, налицо явное противоречие с результатами исследования.


[Закрыть].

Но вне зависимости от того, кем были родитель или родители «княгини Всеволожей» и какая кровь – ясская, чешская или та и другая – текла в её жилах, она всецело принадлежит русской истории и русской культуре; об этом мы можем говорить определённо. Дочь Шварна родилась и была воспитана на Руси – сама хронология её жизни подтверждает это; она стала женой русского князя и матерью русских князей и княжон, которых воспитывала в христианском, православном духе – у нас ещё будет возможность убедиться в этом. Из летописи мы узнаём о том, что княгиня «из-детска», то есть с самого раннего возраста, жила в страхе Божии, любя правду и почитая епископов и священников и весь духовный чин, что была ко всем «преизлиха добра», подавая милостыню всем нуждающимся в ней: «печалным, и нужным, и больным», что была «нищелюбицей» и «страннолюбицей»⁶⁷. Эти слова из летописной статьи 1205 года, рассказывающей о предсмертном, после восьми– или семилетнего лежания «в немощи», пострижении княгини в монахини, можно было бы счесть трафаретными, традиционными для некролога, прославляющего благоверную княгиню, – но в том-то и дело, что они отнюдь не трафаретны: других подобных некрологов русских княгинь в летописях того времени мы не встретим. Княгиня Мария действительно отличалась необыкновенным благочестием – и основание ею женской обители, о которой она заботилась до последнего своего дня, тоже свидетельствует об этом.

И ещё одно замечание – относительно внешнего облика Всеволодовой супруги. Наверное, все девочки в семействе Шварна были хороши собой – не случайно все три стали княгинями. Но Мария, кажется, отличалась статью и высоким ростом. Правда, источник наших суждений об этом весьма специфический. Впоследствии в одной гробнице с ней была положена вторая жена князя Всеволода Юрьевича, и когда в XVII веке составлялась опись гробниц Успенской церкви владимирского Девичьего (Княгинина) монастыря⁶⁸, то было замечено, что княгиня эта «ростом великой княгине Марье по плечи»[7]7
  И вновь разительное противоречие с исследованием останков, которое было проведено в 2015—2016 годах (см. предыдущую сноску).


[Закрыть].

Надо сказать, что женитьба многое изменила в жизни князя Всеволода Юрьевича. И дело не только в его возросшем социальном статусе. Наверное, Мария смогла дать своему супругу именно то, чего ему так недоставало в предшествующие годы, – ощущение семьи, родного очага. Очень рано потерявший отца, а потом и мать, он бесконечно скитался по свету и нигде не мог чувствовать себя дома – везде он был чужаком: в лучшем случае гостем, в худшем – беглецом и приживалой. Окрестности Киева, Суздаля, затем Царьград и чужое для русских Подунавье, Южный Переяславль, Торкский город и область «чёрных клобуков», снова Киев и плен, потом Чернигов – это только те точки на карте, в которых младшего сына Юрия Долгорукого застают летописи. Не исключено, что география его странствий была ещё шире. И скитался и странствовал он не по своей воле. На протяжении двадцати первых лет жизни Всеволод послушно исполнял то, что ему приказывали другие – сначала старший брат Андрей, потом старший брат Глеб, ещё потом старший брат Михаил. Он и жену-то избирал, может быть, не по своей воле, но, как всегда, исполняя волю или желание старших: мы, конечно, ничего не знаем об этом, но это было бы вполне в духе его взаимоотношений со старшими князьями! Но и Андрей, и Глеб были тоже чужими для Всеволода; наверное, он испытывал к ним братские чувства, но и отчуждение между ними определённо существовало. Из окружавших его людей по-настоящему родным был для него лишь единоутробный брат Михалко, точно так же, как и он, не нашедший себе родного угла. И вот, женившись, он обрёл ещё одного родного и близкого человека – и «прилепился» к Марии на всю жизнь, до самой её кончины.