Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

Договор этот с самого начала выглядел шатким и неустойчивым. Доверия друг к другу князья не испытывали. А потому и в путь они выступили с крайней осторожностью, разбившись на пары, – очевидно, с тем, чтобы каждый следил за каждым, оставаясь гарантом и своего рода заложником заключённого между ними соглашения. «И пошли впереди два: Михалко Юрьевич и Ярополк Ростиславич», – свидетельствует летописец; соответственно, двое других, Всеволод Юрьевич и Мстислав Ростиславич, должны были выступить в путь позже и следовать за ними на значительном расстоянии.

Первым на их пути городом Суздальской земли была Москва. Здесь князей ждали представители городов и дружины, специально прибывшие для встречи. Присутствие рядом с Ярополком князя Михалка Юрьевича вызвало недовольство ростовских посланцев. А потому они опять-таки обратились к одному Ярополку, веля ему:

– Ты поеди семо (сюда. – А. К.).

Михалку же велели дожидаться его:

– Пожди мало на Москве.

И Ярополк предпочёл нарушить крестное целование, которое несколькими днями раньше дал в присутствии черниговского епископа. Утаившись от дяди, он уехал «к дружине» – в Переяславль. Ростовские и прочие «мужи» и дружина встретили здесь Ростиславича с ликованием: «и, увидя князя Ярополка, целовали его, и утвердились крестным целованием»¹². Новое крестное целование – которое, очевидно, Ярополк дал от себя и от брата – должно было полностью дезавуировать прежнее, данное в Чернигове.

Когда Михалко узнал о предательстве племянника, он немедленно отправился во Владимир. На поддержку жителей стольного города Андрея Боголюбского Михалко мог рассчитывать прежде всего. Что же касается Всеволода, то он, по всей вероятности, остался в Чернигове. Во всяком случае, при описании последующих событий летописец называет лишь старшего Юрьевича, не упоминая о его младшем брате¹³.

Но Михалку не повезло. Получилось так, что почти никого из собственно дружины и княжеских «мужей» во Владимире не было. Около полутора тысяч человек ещё раньше выехали из города для встречи князей – Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Сделали они это «по повелению» ростовцев, особо оговорил летописец. Таким образом, Михалко оказался почти без войска – только со своей собственной немногочисленной дружиной. Оставшиеся жители Владимира, однако, с готовностью поддержали его в противостоянии племянникам. Как потом объясняли они сами, дело было не в какой-то особой их неприязни к князьям Ростиславичам. Владимирцы опасались именно ростовских и суздальских «мужей», ибо изначально враждовали с ними. В первой части книги мы уже говорили об этом: возвышение «младшего» Владимира в ущерб Ростову и Суздалю вызвало раздражение и ненависть жителей «старших» городов княжества; владимирцы ссылались и на прямые угрозы в свой адрес: их город обещали сжечь, лишить права иметь собственного князя, а их самих «развести», то есть увести в полон, превратить в холопов.

Тем временем Ярополк Ростиславич, утвердившись крестным целованием с собравшимися в Переяславле «мужами», двинулся на Владимир. Михалко Юрьевич затворился в городе, изготовившись к осаде. Война между дядьями и племянниками перешла в открытую фазу, превратившись по существу в гражданскую войну во Владимиро-Суздальской Руси.

Тогда же или, может быть, чуть позже к Ярополку присоединился его старший брат Мстислав. Однако оба Ростиславича оставались на вторых ролях, будучи захвачены стихией «ростовцев» и прочих безымянных участников событий. «Приехала же со всею силою Ростовская земля на Михалка ко Владимиру, и много зла створили, муромцев и рязанцев привели, и пожгли около города», – читаем в летописи. Оказался на стороне племянников и бывший первый воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич: вероятно, это должно было свидетельствовать о преемственности их власти с прежней, Андреевой.

Владимирцы и немногочисленные воины Михалка стойко оборонялись: «бьяхутся с города», по выражению летописца¹⁴. Осада продолжалась семь недель. Наконец, в городе начался голод, который и решил судьбу князя. Любопытно, что летописец – писавший уже после окончательного поражения Ростиславичей и вокняжения Михалка Юрьевича во Владимире – объясняет случившееся как новое чудо Владимирской иконы:

«И Святая Богородица избавила град свой. Владимирцы же, не терпя глада, сказали Михалку: “Мирись! Или, княже, промышляй о себе!”».

И Михалку пришлось подчиниться этому требованию. Но в итоге он даже выиграл, добровольно уйдя из Владимира: прекратив бессмысленное разорение города и его окрестностей, князь сумел снискать уважение владимирских «мужей» – и не только тех, кто вместе с ним защищал город, но и тех, кто против своей воли участвовал в его осаде.

Летописец с сочувствием пишет об этом, приводя слова, с которыми князь обратился к владимирцам:

– Ваша правда, что не хотите ради меня погибнуть!

«И поехал в Русь», – продолжает летописец, как и прежде понимая под Русью Черниговскую землю; «и проводили его владимирцы с плачем». А в некоторых летописях к этому прибавлено: «...поехал в Русь ограблен»¹⁵. Наверное, осаждавшие город сторонники Ростиславичей не преминули воспользоваться слабостью князя, ограбив и его самого, и его людей. Но Михалко потерял не только какие-то ценности, бывшие у него, – уйдя из Владимира, он потерял княжение, «отчину», на которую имел никак не меньше прав, нежели его племянники. Надо думать, что в Чернигове или каком-то ином городе Святослава Всеволодовича его встретил Всеволод. С разрешения черниговского князя братья обосновались где-то в пределах его владений – наверное, поближе к границам Владимиро-Суздальской земли, – ожидая, как будут там развиваться события. Это новое изгнание должно было уязвить их даже сильнее, чем первое, при Боголюбском. Ибо теперь они были взрослыми, полными сил князьями – но князьями, потерявшими всё, не принятыми собственными подданными, потерпевшими жестокое поражение от тех, кого считали родными себе людьми. На что они могли надеяться? На время, которое рано или поздно расставляет всё по своим местам, на поддержку кого-то из сильных князей (в первую очередь, конечно, черниговского Святослава), да ещё на неопытность своих племянников, которые вполне могли – и должны были! – совершить какую-нибудь оплошность...

Пока же Ростиславичи могли торжествовать. Они не стали мстить жителям Владимира, но, напротив, целовали крест, что не причинят им никакого зла (это, очевидно, стало одним из условий изгнания Михалка из города). Владимирцы с крестами вышли навстречу Мстиславу и Ярополку, и те «утешили» их: ибо не против Ростиславичей бились владимирцы, объясняет летописец, но не желая покоряться ростовцам, и суздальцам, и муромцам, угрожавшим: пожжём Владимир и посадника в нём посадим: то суть холопы наши, каменщики (любопытное указание на преобладание во Владимире ремесленного населения, очевидно, приведённого сюда Андреем Боголюбским).

Братья разделили между собой Ростовскую землю[9]9
  По Татищеву, Мстислав взял себе «Лесную страну» – Ростов, Переяславль и прочие грады, а Ярополку отдал «Польскую» – Юрьев и Владимир; Суздаль же был оставлен обоим.


[Закрыть]. Ростовцы посадили у себя на княжение старшего, Мстислава, – «на столе дедни и отни, с радостью великою», как пишет летописец. Так сбылась давняя мечта ростовских бояр – вернуть своему городу статус главного, стольного города княжества. Ярополк же занял стол своего дяди – и владимирцы, по летописи, тоже приняли его «с радостью» и посадили «в городе Володимери на столе, в Святей Богородице», то есть во владимирском Успенском соборе. Правда, в той версии летописного рассказа, которая подверглась обработке уже в княжение Всеволода Юрьевича (отразившись, например, в Радзивиловской летописи XV века), слов о «радости» жителей города нет; надо думать, что переписчик вычеркнул их, не желая признаваться в симпатиях к «нелегитимному» Ростиславичу. В действительности же исход войны был для владимирцев вполне приемлемым: выдержав семинедельную осаду, они отстояли свою независимость, получили собственного князя, не превратились в «пригород» других, «старших» городов княжества. Более того, Ярополк сел на владимирский стол, «весь поряд положивше», то есть заключив «ряд», договор с городскими «мужами» и дружиной, – и это должно было отличать его княжение от предшествующего, Андрея Боголюбского, опиравшегося прежде всего на свои наследственные, княжеские права. Так что владимирцы и в самом деле должны были испытать удовлетворение от столь удачного разрешения острого династического кризиса. Другое дело, что последующая политика князя Ярополка не оправдала их ожиданий.

...Рассказывая об этой первой войне между дядьями и племянниками, летописец не приводит никаких дат. Однако о первом же следующем летописном событии – женитьбе князя Ярополка Ростиславича в январе или феврале 1175 года – сказано, что оно случилось «тое же зимы»¹⁶. Отсюда следует, что и поражение Михалка, и вокняжение Мстислава и Ярополка Ростиславичей имели место «на зиму», то есть, по нашему счёту, в конце осени 1174-го или в начале зимы 1174/75 года.

Под началом брата

Одержав победу, племянники первым делом поспешили добиться признания её другими князьями. И прежде всего – смоленскими Ростиславичами, сильнейшим княжеским кланом того времени. Для этого был выбран самый надёжный способ – через заключение династического брака. «Тое же зимы женился Ярополк Ростиславич, князь Владимирский», – свидетельствует летописец. Женой Ярополка стала дочь витебского князя Всеслава Васильковича; венчание состоялось во Владимире, в Успенском соборе. Но примечательно, что посылал Ярополк за невестой не в Витебск, а в Смоленск. Что объяснимо: тесть Ярополка всецело зависел от смоленских Ростиславичей, которым был обязан княжением и в Витебске, и (по меньшей мере дважды) в Полоцке. Ещё важнее то, что Всеслав был женат на родной сестре смоленских Ростиславичей¹⁷: вступая в брак с внучкой князя Ростислава Мстиславича, Ярополк и сам вступал в клан Ростиславичей и мог теперь рассчитывать на их поддержку.

Правда, как раз в это время единство смоленского клана стало давать трещину. Зимой 1174/75 года, когда Ярополк сватался к Всеславне, в Смоленске распоряжался старший из Ростиславичей Роман, чей сын, тоже Ярополк, формально занимал смоленский стол, но в действительности во всём слушался отца и его бояр. Это не могло понравиться смолянам. Тем более что самого Романа больше заботили киевские, нежели смоленские дела. Вскоре он действительно займёт Киев, однако удержать за собой оба княжеских стола – и в Киеве, и в Смоленске – у него не получится. «Того же лета, – продолжает летописец в той же годовой статье (а значит, речь идёт о событиях, происходивших до марта 1175 года), – смоляне выгнали от себя Романовича Ярополка, а Ростиславича Мстислава ввели в Смоленск княжить». Ставший смоленским князем Мстислав Храбрый недолюбливал витебского зятя (несколькими годами позже он начнёт против него войну), а значит, смоленские связи Ярополка Владимирского должны были ослабнуть.

Тогда же старший брат Ярополка Мстислав сумел заключить союз с Великим Новгородом. Собственно, сын Боголюбского нужен был новгородцам только для того, чтобы обезопасить себя от нападения со стороны Суздаля, и нужен был лишь до тех пор, пока отец его правил в Суздале. После смерти отца судьба Юрия Андреевича была решена. В 1175 году его «вывели» из города; взамен новый правитель Северо-Восточной Руси посадил на княжение в Новгород своего сына, совсем ещё маленького Святослава¹⁸. Судя по тону Новгородской летописи, всё проходило мирно, без эксцессов – а значит, было согласовано со смоленскими Ростиславичами.

Юрий вернулся в Суздальскую землю. Выгонять его отсюда двоюродные братья не собирались. Очевидно, они не видели в сыне Боголюбского никакой угрозы для себя. В отличие от Всеволода Юрьевича, который окажется по отношению к племяннику куда менее гуманным.

Союз младших Ростиславичей – новых владимиро-суздальских князей – со старшими – смоленскими – не мог не беспокоить черниговского князя Святослава Всеволодовича. Тем более что зимой того же 1175 года в Черниговском княжестве началась новая война, развязанная его двоюродным братом, новгород-северским князем Олегом Святославичем. И в эту войну оказались втянуты смоленские Ростиславичи, с которыми Олег находился в свойстве (его жена Агафья была дочерью Ростислава Мстиславича Смоленского, а сестра – женой старшего из Ростиславичей Романа), а также тогдашний киевский князь Ярослав Изяславич Луцкий. Союзная рать пожгла Лутаву и Моровийск – города Святослава Всеволодовича, однако вскоре Ростиславичи и Ярослав Изяславич заключили со Святославом мир и ушли восвояси; Олег же войну продолжил. Вместе с младшим братом Игорем он разорил окрестности Стародуба – ещё одного города, на который претендовал. Но без союзников Олег выстоять против Святослава Всеволодовича не мог. Святослав вместе со своим родным братом Ярославом подступил к городу Олега. Битва у стен Новгорода-Северского закончилась, едва начавшись: войско Олега бежало, «только по стреле стреливше»; сам князь укрылся в городе, «а дружину его изъимаша, а другую посекоша, а острог пожгоша». Добивать двоюродного брата Святослав не стал, но заключил с ним мир и возвратился в Чернигов.

Прямым следствием Черниговской войны стала перемена на киевском столе. Вернувшийся из черниговского похода князь Ярослав Изяславич то ли убоялся силы Ростиславичей, то ли счёл себя чем-то обиженным, но оставаться в Киеве не захотел. Расценив появление на юге старшего из Ростиславичей Романа как намерение отнять у него киевский стол, он решил уйти к себе в Луцк, добровольно (уже во второй раз!) отказываясь от Киева. «Привели брата своего Романа, а даёте ему Киев!» – с такими укоризненными словами он послал к Ростиславичам, покидая некогда стольный город Руси. Братья звали его вернуться, но Ярослав остался непреклонен. Ничего другого Ростиславичам не оставалось, и Роман – получается, с неохотой, чуть ли не через силу! – «сел на столе деда своего и отца своего».

Неразбериха с киевскими делами была на руку князю Святославу Черниговскому, по-прежнему мечтавшему о киевском престоле. Но прежде чем возобновлять борьбу за Киев, ему надлежало разобраться с тем, что происходило у него дома, а также по соседству – в Суздальском княжестве. Урок, который он преподал Олегу Святославичу, позволял надеяться на то, что его двоюродный брат откажется в ближайшем будущем предпринимать какие-либо враждебные шаги по отношению к нему. Но в Суздальской земле княжили союзники смоленских Ростиславичей. «Суздальский вопрос» надо было разрешить не медля, тем более что «под рукой» Святослава были братья Юрьевичи, имевшие законные права на суздальский стол.

Летопись объясняет случившееся там исключительно недальновидными и преступными действиями их племянников Ростиславичей. Но нет сомнений, что роль князя Святослава Всеволодовича в происходящем была определяющей.

«Ростиславичи сидели на княжении земли Ростовской, – рассказывает летописец под 1175 годом, – и раздавали по городам посадничество русским “детским”; те же многую тяготу людям творили продажами и вирами, а сами князья молоды были, слушая бояр, а бояре учили их на многое стяжание...»¹⁹

Текст этот составлен был летописцем уже после поражения Ростиславичей и вокняжения Михалка Юрьевича во Владимире, а потому он, несомненно, тенденциозен. Но столь же несомненно и то, что в целом он верно передаёт основные причины недовольства Ростиславичами – особенно во Владимире, где княжил младший из братьев Ярополк (и где, напомню, составлялась летопись).

Мы уже говорили о том, что Ростиславичи прибыли в Суздальскую землю с юга – то есть из «Руси» (как по-прежнему, даже ещё и на исходе XII столетия, именовали здесь Южную Русь, очевидно, считая суздальское «Залесье» не вполне «Русью»). Для местного населения они оставались чужаками. Точно такими же и даже ещё большими чужаками было их окружение, приведённое ими из «Руси». Этим-то людям – по большей части «детским», то есть, по терминологии того времени, младшим дружинникам (а кто, кроме «детских», мог входить в окружение князей, лишённых или никогда не имевших своих уделов?), – они и вручали административные – управленческие и судебные – функции в городах доставшегося им княжества; эти люди и собирали здесь «творимые» виры и продажи – штрафы за совершённые преступления или за те деяния, которые ими же трактовались как нарушающие княжеские установления по «Русской Правде» – своду законов, которыми руководствовались князья. Известно: «закон – что дышло», и повернуть его можно в любую сторону в зависимости от желания и степени алчности того, в чьих руках находится реальная власть. Очевидно, «детские» и бояре князей Ростиславичей слишком долго оставались без какой-либо власти вообще, без какой-либо возможности взять своё, чтобы при первом же удобном случае не наброситься на эту власть и не постараться выкачать из неё как можно больше для себя лично и для своего князя. Алчность бояр и «детских» дорого будет стоить братьям. Но князьям приходится отвечать за своих слуг – это входит в непременный перечень княжеских обязанностей. Да и не так уж молоды были Мстислав с Ярополком (вопреки тому, что писал о них летописец), чтобы во всём слушаться бояр и только от них научаться «многому иманию» и «стяжанию».

Своей победой над дядьями братья были обязаны слишком многим: и местному (прежде всего ростовскому) боярству, и своим «детским», и князю Глебу Рязанскому. Теперь, получив власть, им приходилось платить по счетам. А заодно удовлетворять собственные амбиции, компенсируя своё многолетнее пребывание в тени и безвластии, на вторых и третьих ролях в княжеской иерархии.

О том, что творилось тогда в Ростове и Суздале, мы ничего не знаем. О владимирских же делах рассказывает летописец. По его словам, в первый же день своего пребывания на владимирском столе князь. Ярополк отобрал ключи от ризницы «златоверхой» церкви Святой Богородицы, построенной Андреем Боголюбским, и повелел вывезти из неё ценности – золото, серебро и прочую церковную «кузнь», священные книги в драгоценных окладах и даже наиболее богатые иконы. Ещё важнее было то, что князь отнял «городы ея и дани, которые дал церкви той блаженный князь Андрей». В числе прочего, из владимирского Успенского собора была вынесена чудотворная икона Божией Матери – та самая, что была привезена Андреем из Вышгорода. Жители Владимира и всей Владимирской земли давно уже привыкли связывать с ней свои успехи, начиная с победоносного похода на болгар в 1164 году. Теперь же драгоценная святыня была передана рязанскому князю Глебу Ростиславичу – надо полагать, в качестве компенсации за нарушение владимирцами крестного целования, данного на этой иконе несколькими месяцами ранее²⁰.

Со стороны Ярополка это был в высшей степени опрометчивый шаг, более того – шаг, граничащий с кощунством. Во всяком случае, именно так он был истолкован политическими противниками Ростиславичей. Ограбление главного, соборного храма завоёванного города было в обычае того времени. Получалось, что князь Ярополк Ростислава – в нарушение только что заключённого «ряда» с владимирскими «мужами» – отнёсся к городу, в котором ему предстояло княжить, как к чужому, завоёванному им.

Ответом стало возмущение владимирских «мужей». «Мы добровольно князя прияли к себе и крест целовали на всём, – передаёт их слова летописец. – А сии яко не свою волость творят (то есть словно не своей волостью управляют. – А. К.). Словно и не собираются сидеть у нас, грабят: и не только волость всю, но и церкви! А промышляйте, братья!»

Последние слова содержали в себе отнюдь не вопль отчаяния, но вполне ясный призыв, обращённый к другим городам княжества. Владимирцы отправили посольства в Суздаль и Ростов, «являя им свою обиду» и призывая «промышлять», то есть действовать с ними заодно. На словах, свидетельствует летописец, ростовские и суздальские бояре выразили им своё сочувствие, но на деле крепко держались своих князей, то есть Ростиславичей.

Это не остановило владимирских «мужей». На их стороне оказался и сын Боголюбского Юрий (возможно, оставленный своим двоюродным братом Ярополком «блюсти» город). Воспользовавшись отсутствием самого Ярополка, владимирцы отправили посольство в Чернигов – звать на княжение Михалка Юрьевича.

– Ты старее в братьи своей, – передаёт их слова летописец. – Пойди во Владимир! Если что замыслят на нас ростовцы и суздальцы про тя (из-за тебя. – А. К.), то как нам с ними Бог даст и Святая Богородица!

Михалко – несомненно, после совета с братом Всеволодом – ответил согласием. Можно не сомневаться и в том, что их с братом решимость подкреплялась предварительной договорённостью на этот счёт с черниговским Святославом. Не исключено даже, что князь Святослав Всеволодович или его люди как-то повлияли на решение владимирского веча, разжигая недовольство Ярополком. Теперь «добрым» князем оказывался уже не Ростиславич, а Михалко, просидевший во Владимире в осаде семь недель и добровольно покинувший город ради самих владимирцев.

Князь Святослав Всеволодович не только поддержал Юрьевичей и оказал им военную помощь, но и отправил вместе с ними сына Владимира «с полком». Эта помощь была необходима ещё и потому, что Михалко в то время болел. Он, видимо, был вообще слаб здоровьем, а к весне 1175 года болезнь его обострилась. А это, помимо прочего, значило, что на Всеволода и приставленного к нему Владимира Святославича ложится особая, дополнительная нагрузка. Теперь Всеволоду приходилось действовать за двоих – и за себя, и за брата. Всё шло к тому, что именно ему придётся фактически встать во главе войска.

Князья выступили в поход 21 мая, на праздник святых Константина и Елены²¹. Однако Михалко действительно разболелся. «Болезнь велика», по словам летописца, случилась с ним в самом начале пути, когда войско только-только покинуло Чернигов и находилось примерно в 11 верстах от города, на реке Свинь (или Свиной, как она по-другому называется в летописи)²². Князь не мог даже самостоятельно передвигаться, так что его пришлось нести на носилках «токмо еле жива». Но и с таким предводителем поход продолжился.

Войско следовало в Суздальскую землю привычным путём: через Глухов и землю вятичей. Путь этот вёл к Москве, куда встречать Михалка Юрьевича выехали его сторонники из Владимира. (Примечательно, что, рассказывая об этом, летописец вспомнил и старое название Москвы – Кучков: как видно, в южной Руси оно было в ходу в те времена, когда писалась летопись, и даже употреблялось как главное название города: князья «...идоша... до Кучкова, рекше до Москвы».) Среди встречавших оказался и юный Юрий Андреевич. Это выглядело символично: Ростиславичей обвиняли в первую очередь в нарушении установлений Андрея Боголюбского, в разграблении построенной им Владимирской церкви; присутствие же в войске Юрьевичей Андреева сына призвано было продемонстрировать преемственность теперь уже их будущего курса с Андреевым – по крайней мере в церковных делах. Правда, в Лаврентьевской летописи имени Юрия Андреевича мы не встретим – но это и неудивительно, учитывая дальнейшую судьбу княжича.

К этому времени опомнились, наконец, и Ростиславичи. Узнав о выступлении владимирских «мужей», они стали держать совет с дружиной. Было решено, что Ярополк со своим полком двинется навстречу дядьям, дабы не пропустить Михалка во Владимир. И тут произошло то, что летописец уже привычно назвал новым чудом Владимирской иконы Божией Матери – пускай и покинувшей на время Владимир, но по-прежнему покровительствующей законным владимирским князьям.

События и в самом деле приняли весьма неожиданный оборот. Ярополк со своим полком выступил по направлению к Москве, навстречу Юрьевичам, и... разминулся с ними. Правда, летописи – Лаврентьевская (содержащая созданный во Владимире летописный свод) и Ипатьевская (Киевская) – по-разному излагают суть дела и приводят разные подробности произошедшего²³.

Когда князья сели в Москве обедать, к ним пришла весть о том, что Ярополк движется им навстречу. Князья поспешили к Владимиру. «И, Божьим промыслом, разминулись в лесах, – читаем в Лаврентьевской: – Михалко с Москвы поехал [с братом со Всеволодом] ко Владимиру, а Ярополк иным путём ехал на Москву» (упоминание о брате Всеволоде, как обычно, появляется лишь в той версии рассказа, которая подверглась более поздней обработке).

Места здесь действительно глухие, можно нечаянно и заблудиться. Но в Ипатьевской летописи сказано иначе: никаких чудес не происходило, а Ярополк намеренно пропустил дядьёв – вероятно, желая заманить их в ловушку и подвергнуть одновременному удару с двух сторон: с тыла – своим собственным полком, и «в чело» – полком старшего брата; услышав о том, что Михалко идёт к Владимиру, свидетельствует летописец, Ярополк «уступи им на сторону». Но двигался-то он по направлению к Москве. Во всяком случае, так показалось «московлянам», входившим в состав войска Юрьевичей: решив, что Ярополк готовится напасть на их город, они повернули назад, «блюдуче домов своих». Это, конечно, должно было ослабить войско Юрьевичей. Но ещё опаснее было для них то, что они и в самом деле оказывались между двух огней: в тылу у них остался Ярополк, а войско его старшего брата в любой момент могло напасть на них со стороны Владимира. А если ещё вспомнить о тяжёлом недуге главного претендента на владимирский стол, то положение Юрьевичей вообще можно назвать отчаянным. «Пришла же весть ко Мстиславу от Ярополка, – продолжает владимирский летописец: – “Михалко немощен, несут его на носилех, а с ним дружины мало...”». Ярополк, преследовавший Михалка, что называется, по пятам, и предложил брату план дальнейших действий: «...Яз по нём иду, емля зад дружины его. А поиди, брате, вборзе противу ему, ать не внидеть в Володимерь».

Эту весть Мстислав Ростиславич получил в Суздале в субботу 14 июня. Расстояние между Суздалем и Владимиром (порядка 30 вёрст) его полк преодолел за день. Шли «борзо» – «яко на заяц», по выражению летописца. Рано утром в воскресенье 15 июня Мстислав достиг Владимира (во всяком случае, так получается по летописи) и, оставив в городе женскую часть семьи – мать, жену и невестку (жену брата), продолжил движение навстречу противнику.

Войско Михалка Юрьевича, в свою очередь, двигалось от Москвы к Владимиру по тогдашнему кратчайшему пути, в основном совпадающему со старой Владимирской дорогой. Поскольку самого князя по-прежнему несли «на носилех», фактически во главе войска встал Всеволод. Вот когда ему пригодился прошлый опыт – пускай и не всегда удачный. Но ещё больше пригодилось то, что рядом находился другой князь – сын Святослава Всеволодовича Владимир с черниговскими воями – теми, что «под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, конец копья вскормлены» (как выразился о воинах другого черниговского князя автор «Слова о полку Игореве»). И в решающий момент их отвага оказалась как нельзя кстати для Юрьевичей.

До владимирских укреплений они не дошли совсем немного – всего пять вёрст, когда встретились с ратью Мстислава Ростиславича. Автор Ипатьевской летописи называет точное место сражения: Юрьевичи переправились через реку Колокшу, левый приток Клязьмы (в Ипатьевском списке: Лакшу, в Хлебниковском: Кулашку), и были «на поле Белехове»²⁴. Местная традиция отождествляет это поле с нынешним селом Волосовым Собинского района Владимирской области на реке Колонке (притоке Колокши); сейчас там расположен Николо-Волосовский женский монастырь, известный с XV века. По-видимому, здесь и произошло сражение, решившее судьбу владимирского престола.

Сражение это началось внезапно для Юрьевичей. Полк князя Мстислава Ростиславича выступил «из загорья»[10]10
  Слово не вполне понятно. Чаще всего под ним понимают название какого-то села. В Хлебниковском списке Ипатьевской летописи: «...из загорд[и]я».


[Закрыть]: все «во бронях, яко во всяком леду», то есть в панцирях, сверкающих на солнце, будто лёд, по образному выражению летописца. Воины развернули стяг Мстислава, начиная сражение, а заодно подавая знак Ярополку, преследующему Юрьевичей. И Михалку – а вернее, его брату – пришлось спешно «доспевать» собственные полки, выстраивая их к битве. Впереди шёл полк князя Владимира Святославича – он и должен был принять на себя первый удар. А получилось так, что он сам оказался готов нанести первый удар – и этой его готовности хватило для общей победы.

«Мстислав же с суздальцами, а Всеволод с владимирцами и с Владимиром, снарядив полки свои», устремились друг на друга, рассказывает летописец: Мстиславовы воины шли, издавая воинственные кличи, «яко пожрети хотяще» своего врага; стрельцы же обеих ратей перестреливались друг с другом. А далее случилось то, что случалось иногда в междоусобных войнах того времени: одна из ратей, несмотря на свой грозный вид и кажущуюся воинственность, не выдержала даже не удара, а одного лишь сближения с противником – и бежала с поля боя. Так было, к примеру, в недавней Черниговской войне, когда полк Олега Святославича бежал, «только по стреле стреливше», перед войском Святослава Всеволодовича; так вышло и на этот раз. Перестрелкой лучников всё и ограничилось; вооружённые в тяжёлые и блестящие доспехи воины Мстислава даже не вступили в сражение, но повергли стяги и побежали, «гонимые гневом Божиим и Святой Богородицы». О воинах Ярополка речь в летописи вообще не идёт²⁵ – как видно, и они предпочли ретироваться, не вступая в битву.

Московский книжник XVI века объяснял случившееся тем, что войско Мстислава Ростиславича оказалось не готовым к битве, не успело развернуться, растянувшись в походе: многие ещё даже не вышли из Владимира, поскольку Мстислав очень спешил²⁶. Может быть, и так. Но для современников главное было в другом: бегство Ростиславичей ясно показывало, что правда не на их стороне. «Онех бо бяшеть сила множьство, [а] правда бяшеть и Святый Спас с Михалком», – читаем в летописи. Рассказывая о том, что предшествовало битве, летописец даже нарочно преувеличивал видимое превосходство Ростиславичей и немощь Михалка – но против Божьей воли кто устоит? Племянники законного владимирского князя нарушили крестное целование – и приняли за то возмездие свыше. Летописец не забыл снабдить своё повествование и назиданием, обращённым ко всем князьям: случившееся должно было стать для них уроком, напоминанием о том, чтобы им «креста честного не преступать и старейшего брата чтить, а злых человек не слушать, иже не хотят межи братьею добра».

Разгром оказался полным. Правда, многие из воинства Ростиславичей сумели спастись, поскольку, как объясняет летописец, воины не несли на себе каких-то особых «знамений» – знаков различия, так что отличить своих от чужих не представлялось возможным. Но многие всё-таки были захвачены в плен и с колодами на шеях приведены во Владимир, куда победители вступили «с честью и с славою великою» в тот же день, 15 июня. Священники, игумены и «все люди» вышли им навстречу с крестами, и так князь Михалко Юрьевич воссел «на столе деда своего и отца своего... и бысть радость великая в граде Владимире».