Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

Расправа

Триумфальное завершение войны высвечивает новые, ранее не замеченные черты в характере князя Всеволода Юрьевича. С одной стороны, летопись по-прежнему акцентирует внимание на его внушаемости, даже податливости: как прежде он подчинялся воле своих старших родственников, так теперь он слушает то переяславских «мужей», требующих от него немедленной битвы, то новгородских посланцев, напротив, настаивающих на том, чтобы такую битву отложить. И даже после окончательной победы над врагами Всеволод, как мы увидим, оказывается под сильным давлением владимирских «мужей» и предпочитает подчиниться теперь уже их требованиям. С другой стороны, сами эти требования выглядят не просто жёсткими, но жёсткими до крайности, и может сложиться впечатление, что они и нужны были Всеволоду прежде всего для оправдания собственной жестокости (которой ранее мы за ним не замечали) – жестокости, кажущейся едва ли не беспрецедентной в истории древней Руси. Во всяком случае, и последующие шаги Всеволода – сделанные уже без всяко го принуждения и давления извне – вполне укладываются в логику его поведения в качестве полновластного правителя Владимиро-Суздальского княжества – правителя сурового и беспощадного.

Итак, на третий день после возвращения Всеволода, то есть 9 марта 1177 года (по «включённому» счёту, принятому в древней Руси), во Владимире начались беспорядки. Предшествующие события приучили жителей княжества к тому, что многое, если не всё, совершается по воле веча, к решениям которого обязаны прислушиваться даже князья. Подобное было в обычае в Новгороде, случалось прежде и в Киеве, и в Галиче, и вот теперь похожий сценарий разыгрывался во Владимире. Гнев горожан был направлен не против князя Всеволода, но, наоборот, в его поддержку, против его недругов – в первую очередь ростовцев и суздальцев, находившихся во Владимире в качестве пленников, но пользовавшихся пока что относительной свободой. (По-видимому, не все из ростовских и суздальских «мужей» сражались на Колокше на стороне Всеволода, хотя нельзя исключать и того, что речь идёт о пленниках, захваченных ещё в битве на Липице.) «И... бысть мятеж велик в граде Владимире, – читаем в Лаврентьевской летописи, – восстали бояре и купцы, говоря: “Княже, мы тебе добра хотим и за тебя головы свои кладём, а ты держишь врагов своих просто. А то враги твои и наши, суздальцы и ростовцы; либо казни их, либо слепи, или дай нам!”».

Волнения эти оказались на руку Всеволоду. Их следствием стали, во-первых, более строгие условия содержания пленных – но не ростовцев и суздальцев, а именно князей, которые были помещены Всеволодом в земляную тюрьму – поруб, а во-вторых, обращение в Рязань с требованием выдать ещё одного врага Всеволода – князя Ярополка Ростиславича. В обоих случаях Всеволод мог ссылаться на мнение горожан. «Князь же Всеволод, благоверный и богобоязнивый, – продолжает летописец, – не хотя того створить, повелел посадить их в поруб, людей ради, чтобы утих мятеж, а за Ярополком послал, говоря рязанцам: “Выдайте врага нашего, а не то иду к вам!”».

Ярополк в то время находился не в самой Рязани, а на юге княжества – в той его области, которая именовалась Воронеж и располагалась в верховьях одноимённой реки (может быть, намереваясь бежать «в Половцы»?)[15]15
  «Отбежа бо князь Ярополк Ростиславич в Воронаж, – объясняет автор поздней Никоновской летописи, – и тамо прехожаше от града во град, от многие печали и скорби не ведый, себя камо ся дети»⁶⁷. Последние слова содержат явную отсылку к рассказу о судьбе самого знаменитого злодея и беглеца в истории древней Руси – князя Святополка Окаянного.


[Закрыть]. Рязанцы предпочли исполнить требование Всеволода – собственно, иного выхода у них не оставалось. «Князь наш и братья наши погибли за чужого князя», – передаёт их слова летопись; они сами схватили Ярополка и отвезли его во Владимир⁶⁸. Но если они надеялись таким образом облегчить участь своих князей или выменять их на Всеволодова племянника, то они просчитались. Всеволод бросил Ярополка в темницу – ту же, где томились остальные князья, в том числе Глеб Рязанский и его сын Роман.

В Лаврентьевской летописи – владимирской версии последующих событий – сообщается и о втором мятеже во Владимире, следствием которого стала расправа над племянниками Всеволода, братьями Ростиславичами. Однако здесь версии разных летописей расходятся. В Ипатьевской – в которой владимирский источник соединён с киевским (или, может быть, черниговским) – о втором мятеже ничего не говорится и всё дальнейшее происходит без какого-либо участия владимирских «мужей» – по воле одного лишь князя Всеволода Юрьевича. Обращает на себя внимание и то, что все летописи без исключения крайне путано рассказывают о случившемся во Владимире – то ли сознательно скрывая истинную картину событий, то ли, может быть, ужасаясь произошедшему. Так, в Лаврентьевской летописи рассказ вообще обрывается на половине фразы и о том, что произошло на самом деле, не говорится ни слова.

«По мале же дни всташа опять людье вси и бояре, – сообщает владимирский летописец (предпочтём цитировать его здесь в подлиннике, без перевода), – и придоша на княжь двор многое множьство с оружьем, рекуще: “Чего их додержати? Хочем слепити и (их. – А. К.)”...»

Заметим, что требование ослепить пленных – требование беспрецедентное для городских восстаний домонгольской Руси! – звучит в летописной статье уже во второй раз: несколькими строчками ранее уже было: «...любо слепи, али дай нам»; а это может свидетельствовать и о дублировании предыдущего известия – о первом (оно же единственное?) владимирском восстании. По летописи, Всеволод и на этот раз не смог или не захотел противиться воле веча. Правда, Лаврентьевская летопись, как уже было сказано, содержит явно дефектный текст: «...Князю же Всеволоду печалну бывшю, не могшю удержати людии множьства их ради клича...»⁶⁹ – на этом фраза обрывается, и далее следует пропуск, охватывающий все последующие события этого исполненного многими драматическими событиями года.

И это не дефект одного Лаврентьевского списка. В летописях, содержащих более поздние редакции Владимирского летописного свода, предпринимались попытки хоть как-то сгладить явную ущербность летописного повествования. В Радзивиловской и так называемой Академической (или Московско-Академической) летописях и Летописце Переяславля Суздальского получилось довольно неуклюже, причём сокращению подверглось само требование об ослеплении пленников: «По мале же дни опять восташа людие и бояре, и вси велможи, и до купець, и приидоша на двор на княжь многое множество со оружьем, рекуще: “Чего их додержати (вариант: держати. – А. А".)?” И пустиша ею из земли»⁷⁰.

О том, что продолжение оборванного в Лаврентьевской и других летописях текста существовало, но позднее было исключено, можно говорить с уверенностью. В Московском летописном своде конца XV века (в котором, как считается, отразился летописный свод сына Всеволода, князя Юрия Всеволодовича, первой трети XIII века⁷¹) говорится, может быть, и не слишком внятно, но всё-таки более или менее определённо – Всеволод действительно вынужден был подчиниться требованиям владимирских «мужей» и дать добро на расправу над племянниками: «Князю же Всеволоду печалну бывшю, но не могшу ему удержати людии множьства, но шедше розметаша поруб и емше Мъстислава и Ярополка ослепиша, а Глеб ту умре, а тех отпустиша в Русь»⁷². Вот это-то «...отпустиша в Русь», или «...пустиша... из земли» и осталось в Радзивиловской и сходных с нею летописях как осколок прежде читавшегося текста.

Такова владимирская версия событий. Вся ответственность за случившееся возложена здесь на владимирских «мужей», но не на князя Всеволода Юрьевича, который не смог удержать своих людей. Что же касается Глеба Рязанского, то о его смерти в летописи сказано одной фразой, вскользь: в конце концов, князь действительно был стар, и то, что он умер в порубе, не должно было казаться удивительным; винить в этом вроде бы некого.

Но совсем не так смотрели на произошедшее за пределами Владимиро-Суздальского княжества. Автор Новгородской Первой летописи, сообщив под 6685-м (1177) годом о смерти во владимирском плену князя Глеба («Преставися Глеб, князь Рязаньскыи, Володимире, в порубе»), продолжал: «В то же время слеплен бысть Мьстислав князь с братомь Яропълкомь от стръя (стрыя, то есть от дяди. – А. К.) своего Всеволода...»⁷³

Новгородский книжник не вдавался в подробности, зафиксировав лишь итог разыгравшейся драмы. Но ответственность за ослепление племянников без всяких оговорок возложена им на самого Всеволода. Что и неудивительно: на то он и князь, что несёт ответственность за всё совершённое его подданными.

Имеется в нашем распоряжении ещё одна – южнорусская – версия случившегося. Она сохранилась в Ипатьевской летописи, рассказ которой, правда, тоже очень краток и не вполне ясен. И тем не менее только отсюда мы узнаём о подоплёке событий и о том, что сопутствовало расправе над пленниками.

Произошедшая во Владимире драма касалась не только её непосредственных участников. События вышли за пределы Северо-Восточной Руси. В той или иной степени в них оказались вовлечены и другие русские князья.

Внезапное возвышение Всеволода Юрьевича и судьба оказавшихся в его руках сразу четырёх русских князей не могли не обеспокоить правителей соседних княжеств. Правда, на какое-то время южнорусские князья были отвлечены от событий в Суздальской земле. Как раз в те месяцы, когда там шли военные действия, в Южной Руси тоже разворачивались события весьма драматичные, серьёзно изменившие соотношение сил между отдельными княжескими кланами – прежде всего смоленскими Ростиславичами и черниговскими Ольговичами, глава которых, Святослав Всеволодович, исполнил наконец свою мечту и занял-таки киевский престол.

В мае 1176 года смоленские Ростиславичи потерпели поражение от половцев, вторгшихся в русские пределы. Воспользовавшись этим, Святослав Всеволодович подступил к Киеву со «своими погаными» – «чёрными клобуками». Роман Ростиславич ушёл в Белгород, и 20 июля Святослав занял Киев. Но утвердиться в стольном городе Руси ему удалось не сразу. Узнав о том, что младший брат Романа князь Мстислав Храбрый со своим полком подошёл к Киеву и намерен штурмовать город, Святослав бежал за Днепр, причём многие из его людей утонули при переправе. Однако на стороне Святослава были половцы. Киевщина и вся Южная Русь стояли на пороге новой большой войны, и Ростиславичи предпочли уступить. «Не желая губить Русской земли и христианской крови проливать», они, «сгадавше», то есть обсудив всё между собой, отдали Киев Святославу, и Роман вновь, уже добровольно, по соглашению со Святославом, ушёл в свой Смоленск, оставив ближние к Киеву города братьям: Давыду Вышгород, Рюрику Белгород. Заключённый тогда договор – «Романов ряд» – стал основой политического устройства Руси на следующие полтора десятилетия, определив права и сферы влияния обоих соперничающих кланов⁷⁴.

Так на время между черниговскими князьями и Ростиславичами установился мир. Это дало им возможность действовать согласованно на разных направлениях – в том числе и в отношении конфликта в Суздальской земле.

Более всех уступкой Киева Святославу Всеволодовичу был недоволен Мстислав Храбрый, младший из князей Ростиславичей, который княжил прежде в Смоленске, переданном им теперь старшему брату. Но он же первым и обратился к Святославу Всеволодовичу – уже как к великому князю Киевскому! – с просьбой вмешаться в суздальский конфликт. Помимо прочего, Мстислав был женат на дочери князя Глеба Рязанского. Но просил он не только за тестя, но и за суздальских Ростиславичей. «Пошли ко Всеволоду Мстислава для и Ярополка» – так передаёт смысл его послания летописец⁷⁵. К просьбе Мстислава присоединилась и княгиня Глебовая, «молясь о муже и о сыне». Можно было бы добавить: и о братьях – ведь жена рязанского князя, напомню, приходилась сестрой суздальским Ростиславичам. Самого же Святослава Всеволодовича должна была беспокоить ещё и судьба собственного зятя, князя Романа Глебовича.

Произошедшее во Владимире вообще сильно задевало бывшего покровителя Всеволода. Ведь это он некогда приютил у себя и самого Всеволода с братом, и его племянников и настоял на заключении ими мира, и это без его помощи Всеволод не смог бы победить в войне за Владимир. Будучи черниговским князем, Святослав Всеволодович помогал Юрьевичам, опасаясь чрезмерного усиления своих противников как в Суздале и Ростове, так и в Рязани. Но итогом войны стали объединение Владимиро-Суздальского княжества в одних руках и подчинение Рязани новому владимирскому князю – а это отнюдь не отвечало интересам Святослава. Его сыновья участвовали в битве на Прусковой горе, но теперь, судя по логике летописного повествования, покинули своего недавнего союзника и какого-либо влияния на него не имели. А потому Святослав прибег к посредничеству церковных иерархов, которых всегда привлекали князья, чтобы «отмолить» попавших в плен родичей. Во Владимир к Всеволоду отправились черниговский епископ Порфирий и игумен монастыря Святой Богородицы Ефрем. Однако миссия их полностью провалилась.

Порфирий, по всей вероятности, был тем самым не названным по имени церковным иерархом, «из руки» которого целовали крест все четыре суздальских князя после смерти Андрея Боголюбского. Тогда этот договор почти сразу же был нарушен, в чём, возможно, Всеволод углядел вину епископа. Может быть, поэтому он обошёлся с ним и его спутником столь негостеприимно. И епископ Порфирий, и игумен Ефрем были задержаны во Владимире; «и удержа их Всеволод два лета», – свидетельствует летописец. Если посланцы Святослава прибыли во Владимир весной 1177 года, то «два лета» пребывания во Владимире означают, что отпущены они были не ранее весны—лета следующего, 1178 года. Несомненно, такие действия владимирского князя нельзя расценить иначе, как недружественные в отношении Святослава Всеволодовича. Но теперь Всеволод чувствовал себя настолько сильным, что не нуждался в покровителе, и спешил продемонстрировать это самым наглядным и даже оскорбительным для того образом.

Тем не менее переговоры продолжились. Предложение Святослава Всеволодовича сводилось к тому, чтобы Всеволод освободил рязанского князя, так сказать, под его поручительство – с условием, что тот навсегда откажется от своих прав на Рязань в пользу сыновей, а сам «поидеть в Русь», то есть в Чернигов или Киев. Но этому воспротивился сам Глеб Ростиславич. «Лучше здесь умру, не[жели] иду!» – такие его исполненные чувства собственного достоинства слова приводит летописец.

К сожалению, слова эти оказались пророческими. 30 июня князь Глеб Ростиславич умер⁷⁶. При каких обстоятельствах это произошло, своей ли смертью, или кто-то помог ему расстаться с жизнью, неизвестно. Обращает на себя внимание то, как сказано об этом в летописях – авторы их прибегали к каким-то нарочито неопределённым, туманным выражениям: «Тогда же Глеб мёртв бысть» (в Ипатьевской); или: «И не стало его в изымании (в плену. – А. К.)» (рязанская по происхождению статья «Начало о великих князьях рязанских», сохранившаяся в Воскресенской летописи XVI века)⁷⁷.

С большим трудом и не сразу удалось договориться об освобождении князя Романа Глебовича. «А Романа, сына его, едва выстояша, целовавше крест», – читаем в той же Ипатьевской летописи. «Выстояли» князя, очевидно, при посредничестве Святослава Всеволодовича и черниговских иерархов. Крест же Роман целовал Всеволоду Юрьевичу на всей его воле. Так рязанские князья оказались в полной зависимости от владимирского «самодержца» – даже большей, чем во времена Андрея Боголюбского.

Ну а затем настал черёд Всеволодовых племянников. «А Мстислав и Ярополк в порубе были, – продолжает киевский летописец. – И потом вывели их оттуда и, слепив, пустили». (Или, как ещё определённее сказано в статье «Начало о великих князьях рязанских»: «...князь великий Всеволод ослепи».)

Итак, братьев всё-таки «пустили» из Суздальской земли. Но как! Предварительно искалечив, лишив зрения, то есть сделав, по меркам древней Руси, полностью недееспособными!

Подобную двойную расправу можно назвать беспрецедентной для древней Руси. Домонгольская история знает ещё лишь один случай такого рода – это расправа над теребовльским князем Васильком Ростиславичем, схваченным в Киеве великим князем Святополком Изяславичем в 1097 году и злодейски ослеплённым людьми Святополка и его тогдашнего союзника, волынского князя Давыда Игоревича. Ослепление Василька воспринято было как неслыханное преступление. «Такого не бывало ещё в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших!» – восклицал, узнав об этом, Владимир Мономах; «Не было этого в роде нашем», – вторили Мономаху его двоюродные братья черниговские князья Олег и Давыд Святославичи⁷⁸. Теперь, при внуках Мономаха, зло это повторилось в его собственном семействе!

Зато ослепление как средство расправы с политическими противниками широко практиковалось в Византийской империи. Об этом на Руси хорошо знали; по крайней мере один случай такого рода попал на страницы летописи: под 1095 годом в «Повести временных лет» сообщается об ослеплении императором Алексеем Комнином некоего самозванца, выдававшего себя за царевича Леона, сына императора Романа IV Диогена⁷⁹. Но то лишь один пример в богатой подобными примерами истории Ромейской державы: ведь ранее ослеплены были и сам император Роман IV – ещё в 1072 году, и один из его предшественников, император Михаил V Калафат, – в 1042 году, вместе со своим дядей новелиссимом Константином, и многие, многие другие. Во времена Всеволода Большое Гнездо – времена смут и мятежей в Византийской империи, когда, по словам поэта, «погрязли в скверне византийцы, / И рушилась Империя»[16]16
  Леонид Николаевич Мартынов (1905—1980).


[Закрыть], – дело это, можно сказать, было поставлено на поток; так расправлялись с любыми нежелательными претендентами на императорский венец, прежде всего с представителями правящих династий: для примера назовём хотя бы внучатого племянника императора Мануила Комнина Алексея, ослеплённого по приказу императора Исаака Ангела, или другого Алексея, незаконнорождённого сына императора Мануила, казнённого при императоре Андронике Комнине, или ослеплённых при том же Андронике его собственных внучатых племянников Мануила и Алексея, или сыновей Андроника Иоанна и Мануила, ослеплённых при Исааке Ангеле.... список едва ли не бесконечен. За действительные или мнимые провинности лишали зрения и людей не столь знатных, но приближённых ко двору: в той части знаменитой «Истории» византийца Никиты Хониата, которая посвящена царствованию императора Мануила Комнина (того самого, что столь радушно принимал некогда Всеволода и его братьев и по-прежнему правил Империей), мы найдём немало примеров такого рода; ещё больше их при описании правления врага Мануила, императора Андроника Комнина⁸⁰.

Иерархи-греки и на Руси использовали ослепление как форму церковного наказания – но по преимуществу в отношении тех, кого обвиняли в ереси или святотатстве: так, по нормам византийского права в 1169 году в Киеве был жестоко казнён владимирский «лжеепископ» Феодор, которому, «яко злодею еретику», вырезали язык, отсекли правую руку, «и очи ему вынули, зане хулу измолвил на Святую Богородицу»; впрочем, так же прежде расправлялся со своими врагами во Владимире и сам Феодор, тоже грек по происхождению⁸¹.

Но вот городским восстаниям такая форма расправы, повторюсь, не знакома. (При том, что развивались эти восстания нередко именно по «владимирскому» сценарию, в защиту собственного князя, и порой оборачивались смертью «чужого», враждебного горожанам правителя – как, например, было в Киеве в 1147 году, когда обезумевшая толпа растерзала князя-инока Игоря Ольговича.) Тогда почему же владимирские «мужи» так настойчиво (дважды, если доверять показаниям Лаврентьевской летописи) требовали от Всеволода «слепить» попавших к ним в руки князей? Не чужая ли воля направляла их, и не они ли – а отнюдь не князь Всеволод – оказывались объектом влияния извне? Или же свидетельство об их настойчивости владимирского летописца – не более чем желание выгородить своего князя, снять с него обвинение в излишней жестокости? Ведь составленная при Всеволоде Юрьевиче летопись отражает события исключительно в выгодном для него свете. В конце концов, традиции византийской политической борьбы были знакомы Всеволоду, несколько лет проведшему в Империи, куда лучше, чем владимирским горожанам. Что ж, поле для домыслов, как говорится, свободно, и каждый волен высказывать на сей счёт собственные предположения...

Между тем история с братьями Ростиславичами оказалась ещё более запутанной. Покинув Владимир, несчастные направились в Смоленск, к князю Роману Ростиславичу, от которого, наверное, ждали покровительства и поддержки. Конечно же, направились не сразу и не сами по себе. Передвигаться самостоятельно они не могли, к тому же сильно страдали («гниюще очами», по свидетельству летописца). В самом начале сентября князья оказались близ Смоленска, у церкви Святых Бориса и Глеба на Смядыни, выстроенной на том самом месте в устье одноимённой реки, притока Днепра, где 5 сентября 1015 года был убит князь Глеб Владимирович – один из двух (наряду с братом Борисом) первых русских святых, покровителей всех князей Рюрикова рода. И вот 5 сентября 1177 года, в самый день мученической гибели святого Глеба, случилось то, что современники посчитали чудом, а историки Нового времени – по большей части мистификацией или «политической спекуляцией»⁸².

Автор Лаврентьевской летописи ни словом не упоминает об этом. Зато в Новгородской Первой летописи читаем:

«...В то же время ослеплён был Мстислав князь с братом Ярополком от стрыя своего Всеволода, и пустил их (Всеволод. – А. К.) в Русь. Вели же их слепыми и гниющими глазами, и когда дошли Смоленска и пришли на Смядынь в церковь Святых мучеников Бориса и Глеба, и тут тотчас постигла их Божия благодать и святой Владычицы нашей Богородицы и святых новоявленных мучеников Бориса и Глеба, и тут прозрели»⁸³.

(Во всех списках, заметим, в единственном числе: «...ослеплён бысть Мстислав...», хотя далее упоминается и его брат Ярополк и использовано уже двойственное число: «...ведома же има слепома и гньющема... и ту прозреста»).

«...И вошли в церковь Святых мучеников Бориса и Глеба на Смядыни, и тут прозрели сентября в 5 [день], на убиение Глебово, а на зиму пришли в Новгород...» – добавляет дату чудесного исцеления автор Московского летописного свода конца XV века, а внизу на поле помещает особый заголовок к этому своему сообщению: «О ослепленьи Ростиславичев и о прозреньи их на Смядыне»⁸⁴.

Впоследствии рассказ о чудесном исцелении братьев вошёл в особую редакцию Сказания о чудесах святых Бориса и Глеба, сохранившуюся в украинской рукописи середины XVII века («чудо 7-е»). Рассказ этот в основе своей отражает именно владимирскую версию событий[17]17
  «...Князь же великий печален бысть, но не може их удержати. Они же разметаша поруб и емше Мстислава и Ярополка и, ослепивше, отпустиша в Русь...» – так изложено в «Чуде 7-м» само ослепление.


[Закрыть], а далее содержит обычное для житийной литературы распространение первоначального краткого повествования:

«...Молящимся же им прилежно Богу с великим умилением и святых мученик Бориса и Глеба яко сродник своих в помощь призывающим, еже облегчитися им от болезни, гнияху бо им очи. И ещё им молящимся, и се скорая помощника и заступника скорбящим не презреста моления их (использовано двойственное число. – А. К.), но ускориша им на помощь и благодатию Божию дароваша им очёса. Они же паче надежды не токмо облегчение от болезни прияша, но и очи свои абие целы обретше и, ясно прозревше, велми прославиша Бога и Пречистую Матерь и такожде великих Христовых угодников и мученик Бориса и Глеба. И отъидоша здравы, видяще добре, хваляще и благодаряще Бога и святых мученик везде прославляюще и проповедающе чудеса и дерзновение еже к Богу...»⁸⁵

Что в действительности случилось на Смядыни, мы, конечно же, так никогда и не узнаем. Впоследствии не раз утверждалось, что чудесное исцеление братьев Ростиславичей было подстроено, и чуть ли не самим Всеволодом. Впервые такое предположение высказал в XVIII веке Василий Никитич Татищев, попытавшийся разобраться в произошедшем с чисто рационалистических позиций. На его просвещённый взгляд, никакого исцеления, равно как и никакого ослепления братьев Ростиславичей во Владимире не было: Всеволод лишь инсценировал жестокую казнь, желая успокоить народ и утишить мятеж. Пообещав ослепить племянников, он повелел им «намазати очи и лица кровию» и в таком виде предъявил собравшимся⁸⁶. При этом Татищев ссылался на некие бывшие в его распоряжении манускрипты – Раскольничий и Хрущовский летописцы, но оба современной науке не известны, и само существование их крайне сомнительно. Впоследствии Татищев слегка откорректировал текст, добавив в него ряд подробностей: в самый день мятежа, «пред вечером», Всеволод будто бы «велел сыновцам своим сверх очей кожу надрезали, довольно окровеня, объявил народу, что им глаза выколоты. И тотчас, посадя на телегу, за город велел проводить, доколе от народа безопасны будут»⁸⁷. «Сие я для того пространнее положил, – объяснял Татищев в примечаниях ко второй редакции своего труда, – чтоб всяк те сумнительныя сказания и правость познать мог».

Версия Татищева получила распространение в исторической литературе⁸⁸. Что ж, Всеволод и в самом деле мог проявить гуманность и не доводить дело до крайности. В конце концов, подобное тоже случалось – и опять-таки в византийской истории, хорошо известной владимирскому князю. Так, в 70-е годы XI века будущий император, а в то время стратопедарх Алексей Комнин похожим образом расправился с мятежным полководцем «кельтом» Руселем, возглавившим восставших против Империи «варваров» (германских наёмников). Зять Алексея Никифор Вриенний в своих «Исторических записках» приводит подробности устроенной инсценировки, и эти подробности могут представлять для нас интерес именно в связи с расправой над племянниками Всеволода. По приказу стратопедарха, сообщает Никифор, палач «разводит огонь, раскаляет железо, распростирает Руселя на полу, приказывает ему жалобно кричать и стенать, как будто его лишают зрения... Потом на его глаза накладывают целебный пластырь, а на пластырь – повязку; поутру же выводят его перед народом и показывают всем как ослеплённого. Таким действием стратопедарх прекратил всякое волнение». Когда же позднее один из родственников Комнина, некий Докиан, стал порицать его за жестокость, Алексей приказал своему пленнику снять повязку, и это привело Докиана в совершенное изумление и восторг⁸⁹.

Могло ли что-то похожее случиться и во Владимире? Трудно сказать. Всё же цели у Алексея Комнина и у Всеволода Юрьевича были разными. Стратопедарху важно было доказать наёмникам-варварам бессмысленность их дальнейшего сопротивления, Всеволоду же – избавиться от возможных посягательств на власть со стороны племянников. Алексею нужен был живой и дееспособный Русель, которого можно было бы использовать и в дальнейшем, а вот для Всеволода именно это представляло главную опасность. Впрочем, у Мстислава и Ярополка могли найтись доброхоты и не из числа близких к Всеволоду людей, так что мнимое или не доведённое до конца ослепление братьев могло случиться как раз вопреки воле князя – такое предположение, также высказанное в литературе⁹⁰, имеет не меньше прав на существование. Другой вопрос: а можно ли было чисто технически провести во Владимире столь сложную операцию? Ведь в этом деле от палача требовалось немалое, если можно так выразиться, искусство. Опыта же подобных операций на Руси, повторюсь, не было – в отличие от Византии.

Словом, история в высшей степени загадочная. Одно, пожалуй, можно сказать наверняка. Жестокая расправа над братьями Ростиславичами (или по крайней мере над старшим из них, Мстиславом) всё же имела место – как имело место и нечто из ряда вон выходящее уже после неё. В историю Великого Новгорода Мстислав Ростиславич вошёл с прозвищем Безокий⁹¹ – а такое прозвище говорит само за себя. То есть полностью или частично он был лишён зрения. Но при этом, будучи Безоким, Мстислав остался дееспособным, полноправным князем, как и его брат Ярополк, – и это, несомненно, могло быть воспринято как самое настоящее чудо! Ибо уже после пребывания на Смядыни сначала Мстислав, а затем и Ярополк будут приглашены на княжение – и не куда-нибудь, а в Новгород, где сменят ставленника Всеволода Юрьевича, князя Ярослава Красного. То есть оба останутся в числе политических противников Всеволода. А это значит, что достичь своих целей князь Всеволод Юрьевич так и не смог.