Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

Без отца

Первые два года жизни – с весны 1155-го по май 1157-го – маленький Всеволод провёл с отцом и матерью в Киеве. Точнее, наверное, не в самом городе, а в пригородной резиденции отца на противоположном, левом берегу Днепра – Рае (или «само-Рае»), как с любовью и не без тщеславия называл свой загородный дворец Юрий. О заботах, которые обуревали отца и братьев, княжич-младенец, разумеется, ничего не ведал. Да и вообще то счастливое время он помнить не мог: обыкновенно дети начинают сознавать себя в более позднем возрасте – приблизительно лет с трёх. А вот внезапная смерть отца в мае 1157 года, вероятно, стала для него потрясением. Во всяком случае, жизнь его с этого момента круто переменилась.

К весне 1157 года положение Юрия в Киеве сделалось угрожающим. Его недруги сумели объединиться – и именно на почве неприятия той политики, которую проводил Юрий, сделавшись киевским князем. Годом ранее Юрий предпринял неудачный поход на Волынь, против внучатого племянника Мстислава Изяславича, сумевшего-таки отвоевать свою «отчину». Осада Владимира-Волынского ничего не дала; более того, Мстислав отказался заключить мир с киевским князем. Юрий вынужден был ни с чем отступить к Киеву, и Мстислав со своей дружиной преследовал его до самой границы Киевской земли. Эта неудача киевского князя воодушевила его противников. Явно сочувствовал Изяславичам их дядя, смоленский князь Ростислав, признанный глава князей «Мстиславова племени». Сумел Юрий вскоре поссориться и со своим главным соперником в борьбе за киевский престол – черниговским князем Изяславом Давыдовичем. «Начал рать замышлять Изяслав Давыдович на Юрия и примирил к себе Ростислава Мстиславича и Мстислава Изяславича», – сообщает киевский летописец. К маю противники Юрия были готовы начать военные действия. Всё было согласовано, роли распределены, сроки обозначены. «И сложил Изяслав путь с Ростиславом и со Мстиславом на Юрия», – продолжает тот же летописец. Ростислав Мстиславич лично участвовать в военных действиях не пожелал, но отпустил к Киеву старшего сына Романа «с полком своим», а Мстислав Изяславич сам выступил из Владимира-Волынского.

Однако до военных действий так и не дошло. Удивительно, но Юрий как будто и не готовился к войне. В те самые дни, когда враги его уже объединили усилия и выступили или готовились выступить в поход, он предавался пирам и развлечениям. Один из таких пиров – у «осмянника» (то есть сборщика княжеской подати, «осмничего») Петрилы – стал для него последним. Киевский летописец так пишет об этом: «Пил Юрий у осмянника у Петрила: в тот день на ночь разболелся, и бысть болезни его 5 дней...»

Что случилось на этом пиру, неизвестно. Впоследствии историки не раз выказывали уверенность в том, что Юрий был отравлен. Однако для столь категоричного суждения у нас нет достаточных оснований. Киевский князь был далеко не молод; чрезмерные же возлияния и обильная пища на ночь вполне могли спровоцировать болезнь – например, острый сердечный приступ или инсульт. Тем более что Юрий был не первым из киевских князей, кто умер после пиршества, – так же, после «веселия» с дружиной, ушёл из жизни и его брат Вячеслав. В летописи мы не найдём ни малейших намёков на то, что Юрия отравили. Когда спустя четырнадцать лет, в январе 1171 года, в Киеве скончается сын Юрия Глеб, слухи о его насильственной смерти попадут на страницы летописи: князь Андрей Юрьевич потребует выдать ему на расправу тех киевлян, которые «суть уморили брата моего Глеба». Если бы Юрий действительно был отравлен, Андрей, наверное, не преминул бы вспомнить и об этом.

Так или иначе, но болезнь князя оказалась смертельной. Вечером 15 мая 1157 года, «в среду на ночь», князь Юрий Владимирович скончался, а на утро следующего дня, 16 мая, его похоронили в Спасо-Преображенской церкви пригородного монастыря Святого Спаса на Берестовом. Сделано это было с явной поспешностью: тело князя торопились предать земле, дабы пресечь начавшиеся в Киеве беспорядки. «И много зла створилось в тот день, – пишет киевский летописец о событиях, разыгравшихся в самый день похорон князя, – разграбили двор его Красный, и другой двор его за Днепром разграбили, который звал он сам Раем, и Васильков двор, сына его, разграбили в городе, и избивали суздальцев по городам и по сёлам, а товар их грабили». Ну а ещё три дня спустя, 19 мая, в Киев вступил князь Изяслав Давыдович, который и стал новым киевским князем.

Так часто случалось в истории. Суздальцы, пришедшие в Киев вместе с Юрием, воспринимались как чужаки, больше того – как насильники и грабители, а потому должны были принять на себя весь выплеснувшийся гнев киевлян, всю их слепую ярость. Князя уже не было в живых, и защитить его людей оказалось некому.

Княгиня с двумя маленькими детьми на руках вынуждена была спешно бежать из города. Трудно даже представить себе, что должна была испытать она, видя, как рушится всё то, чем жила она предшествующие два года. Наверное, она даже не заезжала на княжеский двор и в самый день похорон выехала из Спасо-Берестовского монастыря в траурных одеяниях, налегке, оставив весь свой скарб на разграбление толпе. Да и те люди, которые были с ней в тот скорбный день, спасали не столько её жизнь и жизнь её сыновей, сколько свои собственные жизни.

Конечно, смерть Юрия в какой-то степени защищала его вдову от прямых посягательств других князей. Теперь она становилась не женой врага, которую можно было захватить в плен, дабы продиктовать её мужу какие-то политические условия или выторговать какие-то волости, но жертвой обстоятельств, нуждавшейся в сочувствии и защите. И всё же как горек был для неё, чужестранки, этот путь в Суздаль по враждебным и неприветливым землям! Можно, наверное, предположить, что и для её сына, младенца Всеволода, эти трагические события – бегство с матерью и братом – стали первыми впечатавшимися в память. Такие смутные и неотчётливые детские воспоминания, как правило, оставляют неизгладимый след в душе и психике ребёнка. Тем более что этот путь по чужим и враждебным землям окажется для него далеко не последним.

В Суздальскую землю пришлось бежать и одному из старших сыновей Юрия – Борису. Другой Юрьевич, единоутробный брат Всеволода Василько, чей двор был разграблен киевлянами, также должен был спешно покинуть Киев. На время он сумел удержаться на юге, а именно в Торческе – главном городе в области «чёрных клобуков», находившихся на службе у южнорусских князей. Но положение его оставалось крайне неустойчивым: он полностью зависел от других, более сильных князей, и в начале 1160-х годов ему тоже придётся вернуться в Суздаль. В довершение всех бед, постигших «Юрьево племя», в начале того же 1157 года, ещё до смерти отца, из Новгорода бежал князь Мстислав, изгнанный новгородцами. Ему не помогла даже женитьба на дочери видного новгородского боярина Петра Михалковича: «своим» в Новгороде князь так и не стал.

Сохранить свои позиции за пределами Суздальской земли удалось лишь Глебу Юрьевичу, княжившиму в Переяславле. С новым киевским князем Изяславом Давыдовичем его связывали родственные отношения: ещё зимой 1155/56 года, вскоре после вокняжения отца в Киеве, Глеб вступил в брак с дочерью Изяслава. Переяславль на Трубеже (Переяславль-Южный, или Русский, как, в отличие от северного Переяславля-Залесского, называли этот город) на долгие годы стал главным оплотом Юрьевичей в Южной Руси.

* * *

Вернувшись в Суздаль, вдова Юрия сразу же должна была почувствовать изменившиеся настроения горожан и дружины. О прежнем крестном целовании её сыновьям никто не вспоминал. В Суздальской земле полновластно распоряжался старший сын Юрия Долгорукого Андрей. Любые попытки мачехи напомнить о последней воле отца (если таковые вообще имели место) он пресекал решительно и жёстко.

Андрей уже давно свыкся с родным краем. Здесь его тоже хорошо знали, и его вступление на отцовский княжеский стол казалось делом естественным, не вызывающим сомнений. Это и случилось по истечении сорокадневного траура по отцу, 4 июля 1157 года – в день святого Андрея Критского, небесного покровителя князя. Показательно, что вступление Андрея на «отний» стол произошло с одобрения жителей главных городов княжества – прежде всего, Ростова и Суздаля, в результате их волеизъявления на вече; показательно и то, что вспоминали при этом не только о «старейшинстве» Андрея и его несомненных правах на престол, но и о его христианских добродетелях и несравненных душевных качествах. Во всяком случае, так излагает ход событий летописец. «Того же лета, – читаем в Суздальской (Лаврентьевской) летописи, – ростовци и суждалци, здумавше вси, пояша Андрея, сына его старейшаго, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали, занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имяше преже к Богу и ко всем сущим под ним»¹¹.

...Много позже, вспоминая о вокняжении Андрея Боголюбского в связи с трагическими событиями, последовавшими за его гибелью, летописец скажет и о другом: оказывается, ростовцы и суздальцы «посадиша» Андрея на княжеский стол, «преступивше хрестное целованье», которое ранее дали его отцу Юрию¹². Но для того, чтобы осознать этот факт как действительно значимый в истории Владимиро-Суздальской Руси, понадобятся долгих семнадцать лет...

В изгнании

В историю России князь Андрей Юрьевич вошёл как подлинный создатель независимого Владимиро-Суздальского княжества – политического ядра будущей Великороссии. В отличие от отца, он не рвался в Киев, не мечтал о «златом» киевском престоле (тем более что не обладал пока династическим старейшинством среди русских князей) и – по крайней мере до времени – старался не вмешиваться в ход южнорусских дел или вмешивался в них лишь по необходимости и с большой осторожностью. Всё своё внимание Андрей сосредоточил на обустройстве собственного княжества, которое при нём превратилось в одно из самых сильных и динамично развивающихся среди всех русских княжеств.

Своей столицей Андрей сделал Владимир на реке Клязьме – город, заложенный его дедом Владимиром Мономахом. В представлении людей того времени Владимир-Залесский был заведомо «младше» Ростова и Суздаля, главных городов княжества. Но это как раз и устраивало Андрея. Традиции веча, старинного народоправства были здесь гораздо слабее, нежели в старых городах княжества. Здесь Андрей мог чувствовать себя полновластным хозяином, мог поступать не «по старине», но так, как считал нужным. Вече, например, при Андрее совсем не собиралось – и не только во Владимире, но и в Ростове и Суздале, равно как и в других городах княжества.

Уже на следующий год по вокняжении, в 1158 году, Андрей начал строительство во Владимире белокаменного собора во имя Успения Пресвятой Богородицы (закончен строительством и освящён в 1160 году). Своими размерами собор превосходил Киевскую Софию – главный храм Южной, Киевской, Руси; для его возведения и украшения князь привлёк мастеров «из всех земль» – не только русских, но и западноевропейских (историки архитектуры не сомневаются в том, что руководил русскими мастерами западноевропейский зодчий – возможно, из Северной Италии или Германии). Сюда же, в Успенский собор, Андрей поставил и привезённую им из Вышгорода чудотворную икону Божьей Матери, получившую с того времени название Владимирской и ставшую главной святыней, «палладиумом», Владимиро-Суздальской, а затем и Московской Руси. Правда, простоял построенный им собор очень недолго – менее четверти века: он был разрушен во время «великого» пожара во Владимире в апреле 1184 года; перестраивать собор, а по существу строить его почти заново придётся зодчим князя Всеволода Юрьевича, и об этом мы ещё будем говорить подробно.

В том же 1158 году Андрей заложил новые крепостные сооружения Владимира, значительно превосходившие своими размерами и мощью прежние, поставленные за полвека до него Владимиром Мономахом. Золотые и Серебряные ворота «Нового города», надвратная церковь во имя Положения ризы Пресвятой Богородицы над главными, въездными воротами, прочие храмы и монастыри – всё это должно было сделать стольный город Андрея Боголюбского своего рода «новым Киевом». Но по замыслу князя Владимир должен был не просто повторять старую столицу Руси, но затмить её своим великолепием, а в итоге заменить в роли главного, стольного города всей Русской земли. Андрей задумывался и об учреждении во Владимире собственной отдельной епархии – причём сразу же в статусе митрополии. Правда, добиться этого ему не удалось.

Нельзя сказать, что то бурное строительство, которое князь затеял в «младшем» городе княжества, а особенно его намерение перенести сюда княжеский стол пришлись по душе жителям старых княжеских городов. А ведь именно они приглашали Андрея на княжение к себе. «Ростов есть старой и болшей град и Суждаль; град же Владимерь пригород наш есть» – такие слова ростовцев и суздальцев приводит книжник XVI века¹³. Жители Ростова и Суздаля даже и после смерти Андрея будут смотреть на Владимир как на свой «пригород», а на обласканных князьями владимирцев – как на своих «холопов»: «каменосечцев, и древоделов, и оратаев» – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Андрею поначалу приходилось считаться с подобными настроениями. Но пройдёт всего несколько лет – и он подавит всяческие проявления какой-либо оппозиции своей власти. Спорить с ним не решится никто – ни во Владимире, ни где-либо ещё в пределах досягаемости его власти. Диктовать свою волю – причём властно, не допускающим возражений тоном, в форме приказа – Андрей будет даже князьям, таким же Рюриковичам, как он сам. Что уж говорить о его подданных или младшей братии! О том, к каким жестоким методам расправы над неугодными могли прибегать в те времена в Суздальской земле, свидетельствует летописный рассказ о преступлениях «лжеепископа» Феодора (или Федорца), ставленника Андрея, который иным «дорезывал» головы и бороды, иным «урезал» языки, а иных распинал на стенах и вообще мучил «немилостивне». И хотя его чудовищные преступления были исключением из правил, какое-то время князь закрывал на них глаза – видимо, считая жестокость своего епископа оправданной. Да и вообще, та идиллическая картина княжения Андрея Боголюбского, которую можно увидеть в рассказах Суздальской летописи, в Сказании о чудесах Владимирской иконы Божьей Матери и других памятниках, вышедших из-под пера владимирских книжников той поры, несомненно, отражает лишь одну сторону взаимоотношений князя с его подданными.

Как любой правитель авторитарного типа, Андрей не терпел прекословия и инакомыслия – и более всего в своём ближайшем окружении. Члены княжеского семейства, влиятельные бояре отца, церковные иерархи – всё это как раз и были те люди, которые могли иметь собственные взгляды на происходящее, отличные от взглядов самого Андрея, и к их слову могли прислушиваться другие. Подобное никак не устраивало владимирского «самовластца».

Так, Андрей сильно не ладил с церковными иерархами, формально находившимися вне его власти. Он трижды (!) изгонял из княжества ростовского епископа грека Леона, поставленного на кафедру в 1158 году вместо изгнанного же из Суздальской земли епископа (и тоже грека) Нестора. Когда по настоянию церковных властей Киева и Константинополя Леон был возвращён в Суздальскую землю (уже во второй раз!), Андрей принял его, но велел пребывать в Ростове, «а в Суздале не дал ему сидеть» – и уж тем более не позволил находиться рядом с собой во Владимире, новой столице княжества. А всего четыре месяца спустя вновь прогнал его из своей земли, разойдясь с ним в толковании некоторых важных для себя церковных правил. Ставленник Андрея «лжеепископ» Феодор (тот самый, о зверствах которого поведал летописец) тоже не оправдал ожиданий князя. К тому же он не получил признания ни в Киеве, ни в Константинополе – а потому был отставлен Андреем и отправлен на церковный суд в Киев, где подвергнут мучительной казни («...тамо его осекоша, и языка урезаша, яко злодею еретику, и руку правую отсекоша, и очи ему выняша» – как видим, нравы в Киеве были ничуть не гуманнее, чем в Суздале или Владимире). Тем более могло достаться от князя тем из бояр, которые не одобряли новшества в его политике. А к их числу в первую очередь принадлежали «передние мужи» его отца – старые бояре князя Юрия Долгорукого, претендовавшие поначалу на главные роли и в окружении Юрьева сына.

Особое беспокойство у Андрея должна была вызывать ситуация в его собственном, сильно разросшемся семействе. Конечно, Андрей обладал непререкаемым авторитетом и его слово было законом для любого из родичей. Но у Андрея подрастали сыновья, и об их будущей судьбе он должен был позаботиться заранее. Князь хорошо понимал: случись что с ним – и с его сыновьями считаться будут ещё меньше, чем ныне он считался с любым из братьев.

Всего у Андрея было четверо сыновей. Старших, Изяслава и Мстислава, он рассматривал как прямых продолжателей своего дела, своих ближайших наследников. (Двое других были значительно младше. Третий сын, Юрий, появился на свет в годы владимирского княжения отца; когда Андрей умер, он оставался ещё ребёнком. Четвёртый же сын Андрея, Глеб, в летописях вообще не упоминается. Мы знаем о нём лишь то, что умер он раньше отца, но в каком возрасте, неизвестно. Впоследствии его мощи прославились чудотворением; было составлено его Житие, и ныне князь Глеб Владимирский почитается как святой.)

Андрей очень рано стал привлекать своего первенца Изяслава к участию в военных предприятиях, стремясь, чтобы тот не только набрался военного опыта, но и, что называется, показал себя. Так, зимой 1159/60 года Андрей отправил его «со всим полком своим» к городу Вщижу на реке Десне, на помощь своему зятю Святославу Владимировичу (из рода черниговских князей Давыдовичей). До кровопролития тогда не дошло: известие о том, что сын Андрея «с силою многою ростовскою» движется к городу, заставило враждующих князей пойти на мировую. Вероятно, юный Изяслав лишь номинально возглавлял суздальское войско; у Андрея имелись опытные, проверенные воеводы, которым он вполне доверял и которые на деле могли руководить и войском, и юным княжичем. Но главное было не в этом: сын Андрея Боголюбского сумел заявить о себе как о полноправном князе, наделённом всеми атрибутами княжеской власти. Участвовал он и в самом масштабном военном предприятии отца за первый период его княжения – победоносном походе на волжских болгар в 1164 году. Однако спустя немного времени, 28 октября того же 1164 года (или, по-другому, следующего, 1165-го), княжич умер, и старшим стал второй сын Боголюбского Мстислав. Теперь отец должен был заботиться о его интересах и всемерно поддерживать его авторитет, особенно среди его дядьёв, то есть своих братьев.

Как и Юрий Долгорукий, Андрей не собирался дробить княжество на уделы. Но тем труднее ему было удовлетворить амбиции братьев. Наиболее амбициозный и деятельный из них, Глеб, княжил в Южном Переяславле, и это вполне устраивало Андрея. Другой Юрьевич, Борис, также бывший соратником Андрея по многочисленным военным походам отца, как мы помним, бежал из Киева в Суздальскую землю. По всей вероятности, Андрей предоставил ему для жительства Кидекшу – город-замок, основанный Юрием Долгоруким на реке Нерли, близ впадения в неё речки Каменки, недалеко от Суздаля, – но предоставил не в качестве особого удела, а в качестве княжеской резиденции. Здесь Борис и умер 12 мая 1159 года и был похоронен с почестями в присутствии Андрея и других братьев; здесь же будут со временем погребены и его супруга и дочь.

Ещё один – и, по-видимому, единоутробный – брат Андрея, Ярослав, по каким-то причинам в войнах отца участия не принимал и княжений на юге не удостаивался. Андрей, в отличие от отца, Ярослава приветил и по крайней мере однажды взял с собой на войну – в поход на Волжскую Болгарию в 1164 году. На самостоятельные роли Ярослав не претендовал и довольствовался тем, что жил возле брата. Он умер 12 апреля 1166 (или, по-другому, 1167-го) года и был похоронен во Владимирском соборе; «и плакася по нём брат Андрей», – свидетельствует летописец. Другой же Юрьевич, Святослав, занимал особое положение в княжеской семье. «Се же князь избраник Божий бе, – писал о нём суздальский летописец, – от рожества и до свершенья мужьства бысть ему болесть зла... не да бо ему Бог княжити на земли». Тем не менее несчастный прожил долгую жизнь; он умер в начале 1174 года, за полгода до самого Андрея, и был похоронен как князь, со всеми полагающимися почестями, в церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Суздале.

Наибольшие же опасения Андрею должны были внушать его единокровные братья, родившиеся во втором браке отца. Правда, самые младшие из них, Михалко и Всеволод, были ещё совсем детьми. Однако Андрей никогда не забывал о том, что именно им отец передал Суздальскую землю незадолго до своей смерти. Андрей должен был с опаской размышлять о том времени, когда княжичи войдут в возраст: кто знает – не захотят ли они силой отнять принадлежащее им по отцовскому завещанию у него самого или у его сыновей? Ещё раньше, в период своего первого княжения в Киеве, Юрий Долгорукий передал Суздальскую землю сыну Васильку, и об этом, конечно, тоже не забыли – ни сам Василько, ни его мать, ни те люди в их окружении, которые распоряжались тогда княжеством. Имелись княжеские амбиции и у другого Андреева брата, Мстислава, бывшего ещё недавно новгородским князем, и у подраставших племянников Андрея, сыновей его рано умершего старшего брата Ростислава, – Мстислава и Ярополка.

Нельзя сказать, что Андрей ничего не делал для того, чтобы обеспечить братьев княжениями за пределами Суздальской земли. Ещё весной 1160 года он вёл переговоры с новгородцами относительно возвращения в город брата Мстислава, однажды уже занимавшего новгородский стол. Соглашаясь принять князя «из руки» Андрея, новгородцы, однако, решительно отказались от Андреева брата – и именно потому, что успели узнать его («переже бо бяше княжил у них»). Тогда сошлись на племяннике Андрея, тоже Мстиславе, но Ростиславиче. Но и племянник Андрея лишь год без недели продержался в беспокойном и свободолюбивом Новгороде: 21 июня 1160 года он вступил в город, а в июне 1161-го был вынужден покинуть его – что на этот раз стало следствием мирного договора, заключённого Андреем Боголюбским с новым киевским князем – своим старшим двоюродным братом Ростиславом Мстиславичем. В том же 1161 году произошло событие ещё более неприятное для Андрея: в Суздальскую землю из Южной Руси вынужден был вернуться его брат Василько, человек, несомненно, также амбициозный, проявивший себя в недавней войне на юге, причём в качестве союзника великого князя Ростислава Мстиславича. После того как у Василька отобрали Торческ, он тоже остался без удела. Количество князей, оказавшихся на тот момент в Суздальской земле, достигло критической массы.

Шестилетний Всеволод, конечно, не понимал сути происходящего. Но общее напряжение, царившее в княжеской семье, то чувство постоянной тревоги, которое испытывали его близкие, не могли не передаваться ему. Все ждали чего-то страшного, неизбежного – и это неизбежное произошло.

Под 6670 (1161 /62) годом летописец сообщает о беспрецедентном шаге Андрея в качестве суздальского князя – изгнании им из Суздальской земли единокровных братьев, племянников, а также «передних», то есть первых, бояр отца. Андрей нашёл способ одним махом избавиться от тех, в ком видел опасность для себя и, в будущем, для своих сыновей. «...И братью свою погна, Мьстислава и Василка, – читаем в Ипатьевской (Киевской) летописи, – и два Ростиславича сыновца своя (то есть двух своих племянников Мстислава и Ярополка Ростиславичей. – А. К), [и] мужи отца своего передний. Се же створи, хотя самовластець быти всей Суждальской земли». А чуть ниже в числе изгнанных упоминается и юный Всеволод: братья отправились в изгнание и «...Всеволода молодого пояша со собою третьего брата»¹⁴.

В летописях XV—XVI веков к рассказу об изгнании Андреевых братьев добавлены некоторые дополнительные подробности. В частности, сообщается об изгнании князем и четвёртого из его единокровных братьев, Михалка, а также о том, что Мстислав и Василий отправились в изгнание «с чады», то есть с детьми¹⁵. Если о детях Василька нам ничего не известно, то у Мстислава Юрьевича точно имелся сын; надо полагать, что его сопровождали и супруга-новгородка, и некоторые другие члены семейства.

Наиболее же подробный рассказ читается в поздней Никоновской летописи XVI века. Произошедшее, как всегда в этой летописи, объяснено интригами «злых» людей в окружении князя, но событиям придан гораздо больший масштаб:

«...Таже прельщён бысть от домашних своих злых, ненавидяху бо князя Андрея свои его суще домашний, и лстивно и лукавно глаголаше к нему, и тако совраждоваша и съсориша его з братьею: со князем Мьстиславом Юрьевичем, и со князем Василком Юрьевичем, и со князем Михалком Юрьевичем, и с предними мужи отца его». А далее говорится о разгроме всяческой оппозиции и едва ли не тотальном терроре, устроенном Андреем в княжестве: «И тако изгна братию свою, хотя един быти властель во всей Ростовъской и Суждальской земле; сице же и прежних мужей отца своего овех изгна, овех же ем (схватив. – А. К.), в темницах затвори, и бысть брань люта в Ростовьской и в Суждальской земли»¹⁶.

Нарисованная здесь картина «лютой брани» остаётся, конечно же, на совести составителей летописи, книжников XVI века. Но и отрицать возможность развития событий по такому сценарию у нас нет оснований. Андрей действительно был крут с людьми, и мы только что говорили об этом. Более чем красноречивым надо признать тот факт, что в соответствующей части Лаврентьевской (Суздальской) летописи, освещающей события с точки зрения князя Андрея и его преемников на владимиро-суздальском престоле, об изгнании князем своей братии вообще не говорится ни слова. Мало того: сразу два года, а именно 1162-й и 1163-й, оставлены здесь пустыми (случай исключительный во владимиро-суздальском летописании!), а предыдущий, 1161-й, занят лишь кратким известием о росписи владимирского Успенского собора. Да и последующие летописные статьи, после 1164 года, в большинстве своём ограничиваются лишь констатацией, так сказать, сугубо «официальной» информации. Это молчание летописи о важнейших, драматичнейших событиях тех лет свидетельствует о том, что события эти – какими бы они ни были – казались составителям летописи настолько опасными, а быть может, и настолько компрометирующими княжескую власть, что они предпочли вовсе умолчать о них. Или иначе: возможно, при обработке летописного текста из летописи была вымарана уже имевшаяся в них неприглядная для князя информация. А ведь о том, что младшие братья Андрея были изгнаны из княжества, составители летописи знали. Позднее в рассказе о событиях, последовавших за гибелью Боголюбского, они вспомнят и об этом. Причём вина за изгнание князей будет возложена не на Андрея, но на жителей княжества: оказывается, это они «...посадиша Андрея (на княжеский стол. – А. К.), а меншая (младших сыновей Юрия, братьев Андрея. – А. К.) выгнаша»¹⁷.

Что ж, подобное уже случалось в русской истории, хотя и не часто и не в таких масштабах. Так, прадед Андрея киевский князь Всеволод Ярославич добился того, что в Византию был выслан его племянник, князь Олег Святославич, проживший затем два года на греческом острове Родос в Эгейском море. Дядя Андрея Мстислав Великий, завоевав Полоцк, «поточил» всех полоцких князей и также выслал их в Византию вместе с жёнами и детьми. Правда, полоцкие князья давно уже обособились от остальных Рюриковичей и воспринимались ими как чужаки. Здесь же речь шла о родных братьях Андрея, таких же сыновьях Юрия Долгорукого, как и он сам. И всё же Андреевы братья хотя и были высланы за пределы княжества, но не заточены в темницу, как поступил, например, некогда Ярослав Мудрый со своим младшим братом Судиславом Псковским. Ярослав стал «самодержцем» (по-гречески «автократором», то есть правителем, ни с кем не делящим свою власть) во всей Русской земле. Он держал брата в заточении до самой своей смерти в 1054 году, и только его сыновья пять лет спустя освободили дядю – да и то лишь с условием немедленного пострижения в монахи. Андрей, выслав братьев, тоже стал «самодержцем» во Владимиро-Суздальской Руси – но добился этого более гуманными средствами, чем его далёкий предок. Более того, высылка братьев не означала полного разрыва с ними. Родственные, братские отношения в те далёкие времена (как, впрочем, и в любые другие) значили куда больше, чем политические разногласия, и впоследствии те из Юрьевичей, кому удастся пережить изгнание, будут действовать по большей части как подручные своего старшего брата.

* * *

Так для юного Всеволода началась новая полоса испытаний. На этот раз путь его лежал за пределы Руси – в Греческую землю, на предполагаемую родину матери. Где-то в Приднепровье – возможно, в Переяславле на Трубеже, через который пролегал их путь, – братья разделились. По свидетельству киевского летописца, «в Греки» вместе с княгиней отправились лишь трое её сыновей: «...Том же лете (возможно, уже в начале 1162-го. – А. К.) идоста Гюргевича (двойственное число. – А. К.) Царюгороду: Мьстислав и Василко с матерью, и Всеволода молодого пояша со собою третьего брата». О судьбе Михалка летопись умалчивает. Скорее всего, он нашёл приют у брата Глеба Переяславского. Это должно было устраивать Андрея. Разделение братьев – и именно тех, кому ещё недавно целовали крест граждане его княжества, – давало ему некоторую свободу манёвра в будущем.

В Империи ромеев (или Византии, как по-учёному стали называть это государство уже в Новое время) правил тогда император Мануил I Комнин (1143—1180), находившийся на вершине своего могущества. С суздальским князем Андреем Юрьевичем его связывали добрые отношения, подкреплявшиеся ещё и тем, что Андрей был сыном Юрия Долгорукого, верного союзника Мануила на протяжении многих предшествующих лет. «Мануилу цесарю мирно в любви и братолюбии живущю с благочестивым князем нашим Ондреем», – напишет чуть позже владимирский книжник¹⁸, и это будет безусловная правда. (Нелишне отметить, что позднее, через много лет после смерти Андрея Боголюбского, в Константинополе найдёт временное пристанище и его сын Юрий.) Но точно такими же сыновьями Юрия Долгорукого были новоприбывшие княжичи, братья Андрея. А потому не стоит удивляться, что в столице Империи им был оказан наилучший приём. Как сыновья давнего союзника императора Мануила (а может быть, и как родственники самого василевса!), они были вправе рассчитывать на достойное вспомоществование и даже на какие-то земли в своё управление – то есть как раз на то, чего были лишены на родине. И император Мануил действительно наделил их «волостями». «...И дал царь Васильку на Дунае (в оригинале: «в Дунай») 4 города, – продолжает киевский летописец, – а Мстиславу дал волость Отскалана»¹⁹.