Текст книги "Всеволод Большое Гнездо"

Автор книги: Алексей Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

Возвращаться домой Святослав не захотел, отправив «в Русь» двоюродного брата Всеволода Святославича и сына Олега, а сам вместе с сыном Владимиром двинулся в Новгород. Теперь он сам решил занять новгородский стол. «И вошёл Святослав великий Всеволодович в Новгород», – свидетельствует летописец. Обиженный же племянник Всеволода Ярополк Ростиславич вновь был посажен на княжение в Торжке – вероятно, в пику своему дяде.

Что же касается Всеволода Юрьевича, то он вернулся во Владимир – не победителем, но и не побеждённым.

Мир

Война Ольговичей с Ростиславичами имела продолжение. Ярослав Черниговский и Игорь Новгород-Северский выступили к Друцку – городу в Полоцкой земле. Полоцкие князья, союзники Ростиславичей, двинулись им навстречу, подоспел и Давыд Ростиславич – теперь уже князь Смоленский. Но вскоре подоспел и Святослав Всеволодович с новгородским полком. Давыд убоялся и отступил в Смоленск, а Святослав Всеволодович, сжёгши Друцкий острог, отпустил новгородцев домой, а сам отправился к Киеву – вслед за двоюродным братом Игорем. Киевская земля и вся Южная Русь вновь запылали. Игорь привёл с собой половцев – в том числе злейших врагов Руси Кобяка и Кончака – того самого Кончака, на которого несколько лет спустя совершит свой злосчастный поход, воспетый автором «Слова...». Тогда, попав в плен и прося у Бога смерти, Игорь будет горько каяться, вспоминая о великом зле, которое он учинил, воюя против таких же, как он, русских людей – христиан; как взял он «на щит» город Глебов в Переяславской земле, как много убийства и кровопролития совершил: «...и всё смятено пленом и скорбью... живые мёртвым завидуют... старцы оскорбляемы, юнцы же принимают лютые и немилостивые раны, мужи убиваемы и рассекаемы, жёны оскверняемы...»⁹ Наверное, всё это имело место и в Киевской земле летом 1181 года...

На этот раз русские дружины – во главе даже не с князьями, так и не решившимися вступить в бой, а с княжескими воеводами – сумеют разбить половцев и вынудят их бежать из русских пределов. Дело закончится полным разгромом. Самому Игорю придётся спасаться бегством в одной лодке с Кончаком (вот так затейливо переплетутся их судьбы!), а многие из половецких вождей, включая Кончакова брата и двух его сыновей, будут убиты или захвачены в плен. Вновь занявший к тому времени Киев Святослав Всеволодович сумеет всё же договориться с Рюриком Ростиславичем и разделит с ним власть и великое княжение Киевское в соответствии с прежним «Романовым рядом»: Рюрик – хотя и победивший в войне! – уступит Святославу «старейшинство» и сам Киев (объяснив это тем, что Святослав «старее летами»), а себе возьмёт «всю Русскую землю», то есть власть над Киевской областью с Белгородом, Вышгородом и другими её главными городами. Установившееся «двоевластие» на время положит конец войнам князей и примирит Ольговичей и Ростиславичей...

Уходя на войну, Святослав вновь оставил в Новгороде сына Владимира. Этим и воспользовался Всеволод Юрьевич. Летом 1181 года он возобновил военные действия – и снова направил свой удар на Торжок. «В то же лето пошли новгородцы к Друцку со Святославом, со Ольговым внуком. И в то время пришёл Всеволод со всем полком своим, и с муромцами, и с рязанцами на Новый Торг», – читаем в Новгородской Первой летописи. Для Всеволода это была война, прежде всего, против ненавистного племянника – Ярополка Ростиславича. Посаженный в Торжке, Ярополк «начал воевать Волгу» – то есть разорять принадлежавшие Всеволоду волости в верховьях реки, и захватывать «людей Всеволожих» – так объясняет причины второго похода на Торжок суздальский летописец.

Должным образом подготовиться к нападению новоторжцы не успели. Вместе со своим князем они сели в осаду, которая продолжалась пять недель¹⁰. «И изнемогли в городе, потому что не было им корма (припасов. – А. К.)», – сетует новгородский книжник. Дошло до того, что горожане начали есть конину, что было противно обычаю и прямо воспрещалось церковными правилами. Ярополк находился среди тех, кто оборонял город с крепостных стен (как видим, он действительно исцелился после владимирской расправы). Там, на стене, его и ранили («устрелиша»), что окончательно подорвало решимость жителей оборонять город. «И беда им была великая», – продолжает автор Новгородской летописи. Не стерпев голода, новоторжцы сдались, выдав своего князя Всеволоду. Участь их, однако, оказалась незавидной. Ярополка князь заковал в железо и увёл во Владимир – но точно так же он увёл и жителей города «с жёнами и с детьми», а сам город сжёг.

Теперь уже Новгороду предстояло искать мир с владимирским князем. Можно сказать, что Всеволод расквитался и со Святославом: сожжённый Торжок должен был стать платой за сожжённый несколькими месяцами раньше Дмитров. К тому же в руках у Всеволода по-прежнему находился Святославов сын. Всё это и стало фоном, на котором два князя начали переговоры и наконец-то заключили друг с другом мир.

По условиям мира, Святослав Всеволодович уступал своему недавнему противнику Новгород, а Всеволод отпускал к отцу князя Глеба Святославича. Кроме того, Всеволод соглашался признать себя «младше» Святослава. К осени (или «на зиму», по выражению новгородского летописца) первые два условия были выполнены. Новгородцы «показали путь» князю Владимиру Святославичу, и тот отправился к отцу «в Русь»; за новым князем было снаряжено посольство во Владимир, к Всеволоду. В свою очередь, Всеволод Юрьевич выпустил Глеба Святославича «из оков» – и «прия великую любовь» с его отцом Святославом Всеволодовичем. Отпущены из Владимира были и новоторжцы, вернувшиеся в свой город. Тогда же получил свободу и Ярополк Ростиславич – очевидно, это было ещё одним условием заключённого договора.

Подтверждением «великой любви» двух князей вновь должен был стать династический брак. У жены Всеволода Марии подросли две сестры, и Всеволод нашёл возможность устроить судьбы обеих, заодно решив и собственные насущные задачи. Одна из его своячениц стала женой князя Ярослава Владимировича, сына Владимира Мстиславича («Матешича»), Двоюродный брат смоленских Ростиславичей Ярослав держался особняком и среди своих родных братьев, и среди других Мономашичей. Когда-то его отец нашёл поддержку у Андрея Боголюбского, и вот теперь Ярослав Владимирович прибег к покровительству Всеволода. Его-то Всеволод и поставил княжить в Новгород. Примечательно, что в новгородских источниках князь этот значится как «свояк Всеволож».

Впоследствии Ярослав ещё дважды – и опять-таки с помощью Всеволода Юрьевича – будет занимать новгородский стол. В историю Великого Новгорода он войдёт прежде всего как строитель великолепного храма Спаса на Нередице. Но вот снискать любовь подданных у него не получится: каждый раз ему придётся покидать город не по своей воле. В первый раз он будет «выведен» из Новгорода спустя два года после вокняжения по настоятельным просьбам самих жителей – «зане много творяху пакостий волости Новгородской».

Вторая свояченица Всеволода – напомню, отнюдь не княжна, но дочь боярина – была предназначена младшему сыну Святослава Всеволодовича Мстиславу. (Именно она – единственная среди дочерей Шварна – поименована в летописи Ясыней.) Договорённость о браке была достигнута в конце того же 1181 года, о чём в летописи была сделана соответствующая запись, однако сам брак (может быть, из-за молодости невесты?) был заключён позднее – в 1183 году. Тогда в Киеве устроили грандиозные торжества: женились сразу двое сыновей великого князя Киевского Святослава Всеволодовича, причём оба брака носили ярко выраженный политический характер: недавно вернувшийся из владимирского плена Глеб Святославич брал в жёны дочь соправителя отца, великого князя Рюрика Ростиславича, а Мстислав – «Ясыню из Владимира Суздальского, Всеволодову свесть (свояченицу. – А. К.)»; и «бысть же брак велик»¹¹.

Киевские торжества свидетельствовали о наступившем, наконец, мире во всей Русской земле – не только в «узком» значении этого названия – Поднепровье и вообще Южной Руси, но и в «широком», включая суздальское «Залесье» и Новгородскую землю. И получается так, что главными, ключевыми фигурами, можно сказать, гарантами этого мира выступили три князя – глава черниговских Ольговичей Святослав Всеволодович, глава смоленского клана Рюрик Ростиславич и владимирский князь Всеволод Юрьевич. А это значило, что Всеволод добился полного признания со стороны других князей. Больше того. Как покажут события ближайших нескольких лет, его авторитет будет признан и за пределами Руси. Имя Всеволода – как одного из сильнейших русских князей – прозвучит и на западе, и на востоке христианского мира: к его слову будут прислушиваться и сам император Фридрих I Барбаросса, и польский князь Казимир II Справедливый, и венгерский король Бела III; о грозном правителе Владимирской Руси найдётся упоминание и в грузинских и армянских хрониках. Святослав Всеволодович – на правах великого князя Киевского и старейшего «летами» – по-прежнему будет обращаться к нему как к «сыну и брату», то есть как к «младшему» князю, но на деле Всеволод уже тогда сравняется с ним по своему политическому весу. И не случайно под 1182 годом – уже без каких-либо оговорок или исправлений – он будет поименован в Киевской летописи «Всеволодом Великим».

Именование это связано с событием печальным для семьи владимирского «самодержца». 4 июля 1182 года во Владимире скончалась его сестра Ольга. Летописец называет её «благоверной княгиней»: ещё прежде она приняла иноческий образ с именем Евфросинии в одном из владимирских монастырей. Ольга-Евфросиния была погребена в «Святой Богородице Златоверхой», то есть во владимирском Успенском соборе. Кажется, это была последняя старшая родственница Всеволода Юрьевича, последняя из тех членов княжеской семьи, кто мог по привычке разговаривать с ним как с младшим.

* * *

Родственные, семейные отношения очень много значили для князя Всеволода Юрьевича. Его ближний круг составляли в эти годы прежде всего его младшие родственники – дочери, племянники и племянницы, а также свояченицы, сёстры жены. Ставший теперь старшим в семье, Всеволод должен был проявлять о них отеческую заботу.

Он и проявлял. Его забота в отношении женской части семьи сказывалась прежде всего в том, что он подыскивал жениха каждой сколько-нибудь подросшей девице. В этом нельзя видеть одно лишь желание избавиться от неё или использовать как инструмент достижения собственных политических целей. Обязанность выдать девушку замуж была главнейшей для отца или человека, его заменяющего. Ситуация, когда «девка засядет», прямо осуждалась Церковью и княжескими уставами, не говоря уже об общественном мнении. Правда, церковные установления знали и другую ситуацию: когда «девка не въсхощет замуж», а «отец и мати силою дадут», – в таком случае могло быть и так, «что девка учинит над собою»¹², – но к княжеским бракам, устраиваемым Всеволодом, это, конечно же, отношения не имело: юные девушки, даже девочки, благодаря его стараниям получали новый, значительно более высокий социальный статус – и это не могло не льстить им. Особенно сёстрам Марии Шварновны, которые из дочерей давно почившего боярина, пусть и весьма заметного на княжеской службе, но всё-таки княжеского слуги, вынужденного переходить от князя к князю, становились сначала свояченицами владимирского «самодержца», а затем и княгинями – со всеми причитающимися их новому титулу почестями и привилегиями.

Точно также будет поступать Всеволод позднее и с собственными дочерьми.

Первой в 1186 году была выдана замуж его дочь Всеслава (вероятно, она и была его старшей дочерью) – за сына черниговского князя Ярослава Всеволодовича Ростислава; свадьбу сыграли 11 июля, «и бысть радость велика в граде Владимире»¹³. Едва ли невесте могло быть больше одиннадцати-двенадцати лет, однако для Всеволода этот возраст казался вполне подходящим для брака. Позднее и дочь, и зятя мы увидим во Владимире, где они, вероятно, жили подолгу.

Одна из сестёр Всеволода, напротив, стала женой боярина (брак этот был заключён задолго до Всеволода). К её сыну, своему «сестричичу», некоему Якову, Всеволод относился с полным доверием – впоследствии он поручит его заботам свою любимую дочь Верхуславу, отправленную им в ещё более раннем возрасте к мужу в чужое княжество.

Князь взял на себя заботы и о семье покойного брата Бориса. Его вдова и дочь проживали в Кидекше, близ Суздаля, – там же, где жил и был похоронен сам Борис Юрьевич. Известно, что княжна Евфросиния Борисовна (или Борисковна, как она названа в летописи) умерла зимой 1201/02 года и была положена в Борисоглебской церкви «посторонь отца и матере»¹⁴. В Суздале же, вдали от Владимира, и, вероятно, на полном обеспечении деверя, проживала и вдова князя Михалка Юрьевича Феврония (умершая в августе 1201 года). О других княжнах и княгинях нам ничего не известно из летописей – но такова специфика этого источника. Можно не сомневаться в том, что и они либо жили на иждивении владимирского «самодержца», либо должны были принять монашеский постриг.

С представителями мужской части семейства дело обстояло сложнее. Не ко всем своим племянникам Всеволод испытывал одинаково добрые чувства и не всем дозволял жить в пределах Суздальской земли.

Так, несомненно, он дорожил родством со своими «братаничами» Владимиром и Изяславом, сыновьями его старшего брата Глеба. Оба принимали участие в его войнах, Изяслава Всеволод вообще приблизил к себе. Но оба были сыновьями князя киевского и переяславского (Переяславля-Русского), но не суздальского, и, следовательно, не были связаны напрямую с Суздальской землёй. А значит, не представали в глазах Всеволода потенциальными претендентами на владимирский или какой-то иной княжеский стол.

Точно так же Всеволод приблизил к себе другого племянника, Ярослава Мстиславича, и сделал всё, чтобы тот вокняжился в Новгороде – городе, в котором прежде княжил его отец. Даже после того, как Ярослав без его позволения остался на княжении в Волоке Дамском, отношение к нему если и изменилось, то не сильно. Впрочем, держать Ярослава в Суздальской земле Всеволоду, вероятно, не хотелось. После 1178 года имя князя в летописи не упоминается – вплоть до его смерти в 1199 году. А к тому времени Ярослав Красный будет занимать переяславский стол, то есть княжить в городе, находящемся вне пределов Суздальской земли, но полностью подконтрольном Всеволоду.

Свояк Всеволода Ярослав Владимирович тоже стал членом семьи владимирского «самодержца». Едва ли он был намного младше Всеволода и тем не менее относился к нему как к отцу. Стоит обратить внимание на такой примечательный факт: на своих печатях Ярослав помещал изображение святого Димитрия, небесного покровителя Всеволода Большое Гнездо¹⁵. При этом Всеволод будет стараться и его «испоместить» вне границ Суздальской земли, а именно в Новгороде; в промежутках же между новгородскими княжениями Ярослав находился при Всеволоде и участвовал в его военных походах.

Совсем по-другому Всеволод отнёсся к тем из своих племянников, для которых Владимиро-Суздальское княжество могло рассматриваться как «отчина», то есть чьи отцы когда-то княжили здесь. На них Всеволод смотрел прежде всего как на прямых конкурентов для своих будущих сыновей в борьбе за владимирский стол.

Понятно, что искалеченный им Ярополк Ростиславич мог оказаться в его княжестве только на положении пленника, в темнице. Он там и оказался, хотя позднее под давлением других князей Всеволод выпустил его, и Ярополк перебрался в Черниговское княжество.

Едва ли какая-то угроза власти владимирского «самодержца» могла исходить от Ярополкова племянника Святослава (сына Мстислава Ростиславича). Но судьба этого княжича нам совсем не известна. Имя его из летописей исчезает, и мы ничего не знаем о том, приложил ли руку к этому исчезновению Всеволод или нет.

Это были его прямые враги. Но Всеволод явно опасался оставлять дома даже тех «отчичей» прежних владимирских князей, от которых не испытал никакого зла по отношению к себе лично. Надо сказать, что в этом отношении у него был хороший учитель – Андрей Боголюбский, по чьей воле он сам и его старшие единоутробные братья на несколько лет были изгнаны из Руси. И полученный урок Всеволод хорошо усвоил.

Так, он изгнал из своего княжества и вообще из русских пределов сына Андрея Боголюбского – Юрия. Некогда, как мы помним, Юрий помог утвердиться во Владимире князю Михалку Юрьевичу. Как он отнёсся к вокняжению Всеволода, неизвестно. Но это и не важно: Всеволод воспринял племянника как опасного соперника – а потому сделал всё, чтобы тот покинул Суздальскую землю.

В русских источниках имя Юрия Андреевича после 1175 года не упоминается. Мы бы так ничего и не узнали о его последующей судьбе, если бы князь этот не оказался вовлечён в круговорот событий совсем в другом государстве и не стал бы мужем знаменитой грузинской царицы Тамар (Тамары). Средневековые грузинские и армянские хроники сообщают нам о его мытарствах после изгнания из Руси, и в этих источниках возникает имя его могущественного дяди – Всеволода (Савалата).

После смерти в 1184 году грузинского царя Георгия III и восшествия на престол его дочери, восемнадцатилетней Тамары, начались поиски мужа для царственной девы. Тогда-то взоры части сановников обратились в сторону «царевича, сына великого князя русского Андрея». Как оказалось, «он остался малолетним после отца и, преследуемый дядею своим Савалатом, удалился в чужую страну [и] теперь находится в городе кипчакского царя Севенджа»¹⁶. Имя «царевича» грузинские источники не называют – ибо их авторы относились к нему весьма негативно; приведено оно лишь у армянского историка второй половины XIII – самого начала XIV века Степаноса Орбеляна – Георгий (церковная форма русского имени Юрий)¹⁷.

Преследованию со стороны дяди Юрий должен был подвергнуться по крайней мере за несколько лет до 1184 года – вероятно, вскоре после завершения войны за Владимир. Что привело его в Половецкую землю? Сразу ли он оказался там после своего изгнания (или бегства?) из Руси или сначала постранствовал по другим землям? Все эти вопросы остаются без ответов. Можно, конечно, вспомнить о том, что бабка Юрия была половчанкой; можно вспомнить и о том, что русское и вообще христианское население в половецких городах имелось – так что Юрий, во всяком случае, не был там одинок. Упоминается в летописях и половецкий «князь» Севенч, чьё имя носил город, в котором русский изгнанник нашёл пристанище. Этот Севенч был союзником Юрия Долгорукого, деда Юрия Андреевича. Правда, он погиб ещё в 1151 году, сражаясь на стороне русского князя в битве на реке Лыбедь, близ Киева, – но, очевидно, его потомки помнили о некогда существовавшем союзе.

Грузинские источники описывают сына Боголюбского как «юношу доблестного, совершенного по телосложению и приятного для созерцания». Брак был заключён в 1185 году, однако оказался несчастливым и продлился не более двух с половиной лет, после чего Георгий был с позором изгнан из страны. Грузинский автор «Жизнеописания царицы Тамар» объяснял это «скифскими нравами», которые обнаружились у русского: «при омерзительном пьянстве стал он совершать много неприличных дел, о которых излишне писать...»¹⁸. Не исключено, впрочем, что дело было не только и даже не столько в пороках нового грузинского царя, сколько в его излишней самостоятельности и обострившейся до крайности внутриполитической борьбе в окружении царицы. За отведённое ему время Юрий успел проявить себя как незаурядный полководец; он совершил несколько успешных походов, однако главную задачу, ради которой его призвали в Грузию, решить не смог: Тамара так и не сумела зачать от него наследника.

Юрий вынужден был отправиться в новое изгнание – на этот раз по более привычному для русских князей маршруту – в Константинополь. Он ещё дважды предпринимал попытки вернуться в Грузию и занять трон – но оба раза неудачно. Умер Юрий, судя по всему, в Грузии¹⁹.

Похожая судьба могла ждать и малолетнего сына князя Михалка Юрьевича, ещё одного «сыновца» Всеволода. Тот факт, что основные русские летописи ни разу не упоминают его имя, отнюдь не свидетельствует о том, что такого князя не существовало в действительности, как иногда считают. Борис Михалкович был младше Юрия Андреевича и – в отличие от своего двоюродного брата – никак не успел проявить себя на княжеском поприще до смерти отца – а ведь только в таком случае его имя могло попасть в летописи. А вот во внелетописном (хотя и связанном с летописной традицией и вошедшем в отдельные летописные своды) памятнике – «Сказании о верных святых князьях русских» – его имя осталось²⁰.

Места в княжеской иерархии этому князю при Всеволоде Юрьевиче тоже не нашлось. Можно было бы предположить, что и Борис Михалкович, чуть повзрослев, вынужден был удалиться в изгнание. Но это, вероятно, не так. Среди гробниц владимирского Успенского собора, описанных в последней четверти XVII века, упомянута гробница князя Бориса Михайловича, и очень похоже, что принадлежала она не кому иному, как сыну Михалка Юрьевича²¹. Получается, что племянник Всеволода пребывал во Владимире – что называется, на глазах у дяди. А вот на каком положении – остаётся только гадать.

Это те два примера, о которых мы знаем. Могли ли быть и другие? Вполне возможно – ибо далеко не обо всех русских князьях того времени сохранились хоть какие-нибудь сведения в источниках – как русских, так и иностранных. Так, например, мы ничего не знаем о внуке Андрея Боголюбского Василии, сыне князя Мстислава Андреевича. Он родился в 1170/71 году, за год до смерти отца, и... тоже исчез со страниц летописи. Вероятнее всего, княжич умер ещё ребёнком. Или, может быть, разделил судьбу дяди?..

Разумеется, с самых первых лет своего княжения во Владимире Всеволод не мог не задумываться над тем, кто унаследует его власть. Долгое время у них с Марией рождались только девочки. Но оба были молоды, княгиня отличалась завидным чадородием, исправно, год за годом, приносила потомство – и в том, что рано или поздно у неё родится мальчик, сомнений не возникало. И действительно, 18 мая 1185 года на свет появился первенец Всеволода, наречённый Константином (это имя стало для него и княжеским, и крестильным). Правда, двое следующих сыновей Всеволода умерли в младенчестве: родившийся 2 мая 1186 года Борис умер в следующем, 1187 году, а Глеб, дата рождения которого неизвестна, – 29 сентября 1188-го. Однако и эти несчастья стали лишь эпизодами в счастливой семейной жизни княжеской четы. Дальше мальчики будут появляться на свет здоровыми, один за другим, что, собственно, и принесёт Всеволоду его знаменитое прозвище.