Текст книги "Плач домбры"

Автор книги: Ахияр Хакимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 41 страниц)

«Вот оно как! Значит, мой отец с братом хотят кинуть башкир в пасть дракону…» – похолодела Зумрат. Но смятения своего не выдала.

– Что стране суждено, то и мне. Достойно ли жене бея бежать, бросив мужа? Меня сюда не рабыней привезли. Так и скажи Кутлыяру-мирзе.

Зумрат увлеклась опасной игрой, самой же и затеянной. Лишь бы Богара стоял там и слушал. Хотя, чем дело кончится, было еще не ясно. Бей мог и не сдержать своего гнева. Потому молодая бике поспешила проводить лазутчика. Стоявшим поодаль караульным приказала:

– Устройте муллу в гостевой юрте!

Только она вернулась в юрту, следом влетел Богара.

– Ай, я глупец! Ай, я слепой! Все время подозревал тебя! Живи тысячу лет, бике! – сказал он, крепко обнимая ее.

– Чего удивляешься? Я – твоя жена, – ответила Зумрат. – Говорят же: где иголка – там и нитка. И мне теперь башкирская земля не чужая.

– С огнем играешь! Разве для твоих тонких плеч дело, которое я затеял? – Богара не знал, как приласкать жену.

– Ладно, отец, время не ждет. Мне гонца надо послать в войско.

– В сотню киреев? – спросил Богара и усмехнулся: – Ну, змея! Как проведала только!

– Если ты меня за куклу считаешь… – Бике надула губы и отвернулась. Но время ли обидами считаться? – Сделаем так, – сказала она, – пусть кто-нибудь приедет в одежде киреев, покажем его мулле. Что сказать, я сама его научу, не сомневайся.

– Есть такой джигит. Толкебай, что ли. Язык киреев знает, был у них в заложниках.

Зумрат вспыхнула и спрятала глаза. Но бей не заметил этого. Он уже торопился ехать к войскам, большой совет старейшин должен был начаться вскоре после полудня.

Сухо, строго, словно ничего между ними не было, деловито объяснила Зумрат Толкебаю, что ему следует говорить мулле.

Смотри, коли ошибешься и ордынский посол заподозрит что-то, прямо в руки Аргыну попадешь, – сказала она.

Толкебай слегка опешил от такого ледяного тона, еще раз оглядел юрту: они были одни.

– Головой клянусь, сделаю все, как ты велела, – с широкой улыбкой, заглядывая ей в глаза, сказал он.

Простодушный влюбленный джигит не понимал, что юная жена бея уже с головой ушла в упоительную политическую игру, а сам он лишь орудие в ее руках. Ему казалось, что птица счастья села ему на плечо. И хотя кружилась голова и он мало что соображал, но все, что говорила бике, запомнил.

– Далеко не уходи, как тебя кликнут, подойдешь, поклонишься мне и мулле, поздороваешься! – С тем Зумрат и выпроводила его.

Все вышло, как задумано. Толкебай передал мулле от сотника привет, то и дело вставляя кирейские слова, рассказал, как их сотня сдружилась с башкирами и теперь обучает их воинскому ремеслу. Мулла, довольный, похлопал Толкебая по плечу. Потом, понизив голос до шепота, передал приказ Кутлыяра-мирзы:

– Доведи до сотника: если почувствует, что башкиры стали на путь измены, пусть первым делом зарежет Богару и Юлыша. Змея с расплющенной головой – хвостом покрутит, но ужалить не сможет. Затеям пусть от имени хана возьмет все башкирское войско в свои руки. Правда, Кутлыяр-мирза надеется, что дело до этого не дойдет. Однако надо быть начеку.

Только начало темнеть, три всадника вышли в путь. Как условились с Богарой, Зумрат сама поехала проводить муллу и Толкебая взяла с собой.

Пофыркивая, мерной рысью идут кони. Путники молчат, слова, какие нужно было сказать, уже сказаны.

Зумрат думает о том, в какое положение она попала. И теперь выверяет все, как дотошная швея проверяет шов – на ощупь, на свет, на растяжку. Пока вроде шьет туго, расползтись не должно. Она уверена, башкиры поднимут восстание, в этом-то у нее сомнений нет. Конечно, Богара ей всех своих замыслов не раскрыл, но сообразительная бике уже сама о многом догадалась. Только сможет ли бей, не споткнувшись, дойти до конца? Хватит ли у него силы, терпения и ума взять башкирские племена в кулак и направить к своей цели? Если и сможет собрать войско – самое большее в двадцать тысяч. С этими силами идти на Орду – уж лучше прямо в огонь. Значит, Богара должен на кого-то опереться, просить помощи у могучего владыки… Выходит, что расчет-то его на Хромого Тимура. Да, да, прошел как-то слушок, месяца два назад, поговаривали, что приходил какой-то дервиш. Может, он был ходоком от царя Тимура, его ищейкой? А Юлыш и Хабрау-йырау, они-то где пятнадцать дней пропадали? Ну, Богара! Ну, хитрый старый лис!

Проводив муллу через сторожевые посты, Зумрат и Толкебай повернули обратно. Проехали немного, и возле молодой рощицы бике остановила лошадь. Спросила:

– Может, немного остудим коней?

– Как хочешь, бике. Что прикажешь, я в твоей воле, – ответил джигит.

– Иди сюда! – задыхаясь, прошептала Зумрат, спрыгнув с лошади…

Когда снова тронулись в путь, она сказала с тихим вздохом:

– Теперь не скоро увидимся… – Как бы ни были горячи объятия Толкебая, не сроки следующего свидания занимали Зумрат, она думала о грозной буре, что уже клубилась на горизонте.

– Не знаю, как ты, а у меня, если хоть день не увижу тебя, душа с телом прощается! – Толкебай потянулся обнять ее.

Зумрат отвела коня в сторону.

– Я, кажется, в тягости… – сказала она.

– От меня, что ли?

– Дурак! Разве жена бея может на стороне нагулять! Ты смотри, держи язык-то за зубами. – Бике и сама не заметила, как перешла на крик.

– Да нет, я так… Сама же… сколько времени никак не родишь, – забормотал парень.

Еще одна задача для Зумрат. Коли надежда сбудется, коли догадки окажутся верными, эту нитку надо будет рвать тут же и кончик спрятать как можно дальше. Не приведи аллах, кто-нибудь хоть что-то заподозрит. Ребенок, которого она родит, – сын Богары. И все. Никому никакой иной мысли, ни тени сомнения и в голову прийти не должно. Если этот простоватый Толкебай по глупости своей проболтается, откроет тайну – все замыслы Зумрат пойдут прахом. На белоснежную юрту Богары-бея, который будет вознесен ханом всей башкирской земли, даже капля грязи попасть не должна. Мальчик, что в чреве бике, – сын хана, бесспорный наследник своего отца, ибо мать его – потомок хана Шайбана.

Вдруг молча ехавший позади Толкебай показался чужим и опасным… Конечно, Зумрат нашла бы причину, хоть самую пустячную, и отдала его в руки безжалостному Аргыну. Хоть завтра же… Но забурлит опять ее молодая кровь, куда, в чьи объятия бросится она? Пусть пока… потом увидим…

Когда впереди показались костры ее кочевого аула и пришла пора им разъезжаться, Зумрат решила еще раз предупредить парня.

– Старайся почаще показываться на глаза бею и Юлышу, Толкебай. Я им скажу о сегодняшней твоей службе, замолвлю словечко, чтобы тебя десятником поставили. По смотри… крепко держи язык за зубами. Если хоть маленький слушок пройдет, бей не пощадит. И первым на расправу пойдешь ты.

– Эх, Зумрат, – вздохнул парень. – Говоришь, что только меня одного любишь, а сама все время стращаешь…

– Я – жена бея, повелителя всех башкирских земель! Не забудь это! – сказала она и, ударив коня камчой, помчалась туда, где горели костры становья.

Назавтра случились два события, которые резко повернули судьбу дома Богары. И они убедили Зумрат в верности ее догадок.

Она взяла одного из джигитов, оставленных для охраны кочевья, и поехала к войскам. На это нужно было разрешение бея, но Богара не вернулся, остался ночевать в лагере. А у Татлыбике можно и не спрашивать, она в дела молодой наперсницы не вмешивается. Да и сама Зумрат, помня, из какого рода вышла она и из какого байбисе, смотрит на нее свысока. Ровня ли Татлыбике, дочь главы захудалого рода в пять-шесть сотен юрт, дочери эмира, взошедшему из ханских корней нежному цветку? А теперь она собирается стать матерью ханского сына, и к тому же в государственных делах мужа от нее большая помощь. Потому Зумрат и осмелилась без позволения бея покинуть кочевье.

Поначалу при виде ее Богара недовольно нахмурился. Но окинул взглядом молодую жену, облаченную в темно-зеленый, до колен камзол, перебрал глазами серебряный пояс, туго перетянувший тонкую талию, кинжал с красивой чеканкой, щеголеватые булгарские сапоги, оглядел украшенные драгоценностями седло и сбрую вороного иноходца – и озорная улыбка расплылась на лице.

– Аб-ба-ба, ты, бике, никак в бой собралась? Ну-ка, слезай с коня, заходи в юрту… Эй, джигиты, несите кумыс!

– Все сделала, как ты сказал. Муллу одарила выше головы, уехал. Службой кирейской сотни остался доволен. С этим и торопилась. Не сердись, прошу тебя! – И Зумрат, обвив руками, прильнула к мужу.

– Не сержусь. Только вот что, время опасное, а ты – с одним только джигитом. А весть твою тот парень – как его там, Буребай, Толкебай?^[41] – еще перед рассветом привез. Так что…

– Так что еще неизвестно, – перебила его Зумрат, – сумел ли этот тугодум хоть что-нибудь толком рассказать.

– Да нет, с виду парень сообразительный. Я хочу как-то отметить его службу, – сказал Богара.

– Уж не знаю. А на мой взгляд, забитый какой-то. Стоит и в глаза смотрит, ждет, когда прикажут.

– Молодой еще. От твоей красоты, наверное, одурел, – засмеялся Богара. – Надо его вознаградить. Остальным в пример, верно?

– Ну, коли уж так его любишь, поставь во главе всех войск, – притворно насупилась Зумрат.

– Всем войскам голова – я сам. Помощник – Юлыш. Так что поставлю-ка я его во главе десятки. Нэта десятка будет охранять тебя. Ну как?

Бике на это лишь плечами пожала: мне, дескать, все равно. Мелкими глотками отпивая кумыс, рассказала, о чем говорили с муллой и как она, одурачив, выпроводила его.

Богара же рассказал о том, что около пятисот всадников из двинувшегося на запад ногайского войска ворвались на землю сайканов, разграбили три аула. Даже сам Байгильде от сватов своих еле спасся.

– Все хитрил, все ловчил Байгильде, никак не хотел в горы откочевывать. Никуда, мол, он не пойдет. Если мы собираем войско для ногаев, так зачем они будут нападать на нас? Да-а, угостили его сваты! – бушевал Богара. – Вот и остался – ни скота, ни богатства. Юрты и закопченные котлы и те уволокли, окаянные!

– Впору ему! – поддакнула Зумрат. – Все заносился, на своего зятя-разбойника, на сватов надеялся…

– Пусть заносится теперь. Над остатками сайканов я его сотником поставил. Может, поумнеет малость, если в седле потрясется. И другим хороший урок: Орде довериться – что о воду опереться.

– Ты, оказывается, турэ, и аксакалов собрал. И что же решили? Или от меня секрет?

– Клич бросили, бике! Вся наша земля на бой поднимается. Во все кочевья поскакали гонцы. Как только войско достигнет двадцати пяти тысяч, откладываюсь от Орды. Вот так! – сказал Богара и быстро заходил по юрте.

– Я ведь дочь ОрДы, бей. – И Зумрат выжидающе посмотрела на него.

– Ты – жена башкирского хана, бике! Наши судьбы одним узлом связаны! Сама же вчера так сказала.

– Как?.. Неужели тебя возгласили ханом? О аллах! – сказала Зумрат и обняла Богару. Глаза ее наполнились слезами.

– Скоро, скоро, подожди еще немного. Пусть кое-кто и не согласен, но, если народ мой захочет, турэ поднимут меня на белой кошме.

Совсем другим человеком показался ей Богара. Всем своим видом, жестами, быстрой мягкой походкой он напоминал зверя, который, выпустив когти, изготовился броситься на добычу. Словно бы помолодел даже. От острого взгляда, от дюжего тела и широких плеч исходили доселе таившиеся в нем сила и отвага. Хай, Богара! Уж если не ему, так кому же тогда и быть ханом в стране башкир? Всем хан – и видом-обличьем, и умом-достоинством, и силой-отвагой. Даже голос вроде бы погустел. Зумрат, понимая, что у мужа куча неотложных дел и он не может оставить ее одну только из приличия, чмокнула его в щеку и направилась к двери.

– Погоди-ка, погоди… куда торопишься? Если уж приехала, так переночуй сегодня у меня, – сказал Богара и потянулся обнять ее. – Я только ненадолго… А может, всегда при мне будешь?

– Может быть… – пряча радость, ответила Зумрат.

Тут распахнулась дверь юрты, со вздохом и стенаниями ввалился Байгильде. Только вошел, чихнул, разбрызгал слюни на всю юрту, так что Зумрат брезгливо поджалась, сорвал с головы шапку и хлопнул ее о кошму. Сразу видно, с горя крепко выпил.

– Эх, сват, сват! – засипел он, даже не поздоровавшись. – За что же это такое, а? Меня, Байгильде, который всем войском может командовать, поставил сотником, а? И я должен подчиниться усергенскому Юлышу. Нет, сват, хоть убей, а я не согласен!

Богара, настроение которого от встречи с молодой женой взлетело, как птица на крыльях, разом посуровел, на лицо легли резкие морщины. Надменно подбоченившись, он рявкнул:

– Попридержи-ка поводья!

– Не забывай, перед кем стоишь, – сказала Зумрат.

– Так ведь я тебе, сват, не чужак какой-нибудь… Лежачего не бьют… – слезливо протянул Байгильде. Толстое, рыхлое тело осело еще ниже.

Богара окинул его презрительным взглядом, голос зазвенел, будто железо ударилось о железо.

– Оттого и помиловал тебя, что не чужой. Ради Аргына. Я, что ли, велел тебе упрямиться, от своих отбиваться? Я, что ли, отдал все сайканское добро на разграбление? По моему, что ли, приказу загубил ты почти сто прекрасных воинов? Бесстыжий! Придушить бы тебя – и вся недолга.

С каждым «что ли» все ниже клонилась голова Байгильде.

– Так ведь стыдно в мои-то годы сотником ходить! Вся страна мне в лицо смеяться будет. О чине моем вспомни, – сказал он плаксивым голосом.

– Чин! Нет у тебя чина! Сам ты его растоптал. – У Богары лицо пошло пятнами. – А стыд перед страной, и не только стыд – вину и позор – кровью своей в бою смоешь.

– И не ходи, не беспокой попусту бея, где твоя ровня, там и будь, – прибавила Зумрат. – Сват он, видите ли…

Байгильде, кажется, только сейчас заметил ее. Глянул, словно просверлил насквозь:

– Молода ты еще, бике, чтобы так со мной разговаривать. Я в отцы тебе гожусь. Жизнь – как норовистая лошадь, то передом встанет, то задом. Как бы и к Байгильде не пришлось с поклоном идти.

– В отцы, говоришь? Оборванец, мой отец – ногайского тумена эмир! – Зумрат брезгливо сморщила нос и отвернулась. – Пошли ты его, бей, овец пасти.

Байгильде, гоняя от злости желваки, жгучим взглядом прочертил юрту и хозяев и выскочил из юрты, хлопнув дверью.

«Этот на любую подлость способен, – подумал Богара, – глаз с него спускать нельзя». Потом покосился на Зумрат. Ему не понравилось, что начала она столь решительно вмешиваться в его дела. Уже не один год, как стала второй женой бея, а все никак не могла прижиться в новой семье. А тут вдруг, забыв отчий дом, всей душой принимает заботы мужа, становится близким помощником и единомышленником. От чистого ли сердца? Или потому все, что горит страстью стать женой хана? Да, да, наверное, в том все дело. Как-никак Шайбаново семя. Эта не чета Татлыбике, которая ничего, кроме своей степи, не видела! Сядет Богара на белого иноходца и начнет налаживать отношения с другими государствами, – вот тогда имя Зумрат и сослужит свою службу.

Весть о разграблении сайканских аулов нужно было сейчас же, не откладывая, сообщить войску, а также отправить гонцов во все кочевья. Богара выглянул из юрты и велел позвать Юлыша.

Об аулах, попавших в беду из-за глупого турэ, Хабрау в эти же дни сочинил кубаир.

17

Объединенное башкирское войско от горы Сарыкташ двинулось к реке Ашкадар. Ничего другого Богаре не оставалось. Спустя три дня после гибели аулов Байгильде с берегов Сакмары, загнав лошадь до белой пены, прибыл один из тамошней стражи – тамьянский батыр Айсура. Он привез сообщение, что передовые тумены правого крыла Тимуровых войск, переправившись через Сакмару, направились к Ику. Значит, хромой царь свое обещание не вступать в башкирские земли нарушил. Война пройдет по самой середине кипчакских земель.

Больше двадцати тысяч всадников было под рукой Богары, и казалось ему, что светлые дни уже совсем близко, – и тут надежды на помощь Хромого Тимура начали таять. Если бы хотел помочь, не направил бы он свои полчища прямо через покрытые густой травой пастбища, оставляя позади себя черную вытоптанную землю. Нет у эмира забот, кроме собственной выгоды. Что ему башкиры? Не о них он печалится и победу свою, славу и добычу делить с другими не собирается. Хорошо еще, хватило у Богары ума отвести стада и аулы в горы. Иначе и сам бы лишился всего нажитого, и кочевья были бы разорены дотла.

Но ничего не поделаешь, коли ступил на этот опасный путь – уже не сойдешь. Как только бей разместил все войска, он позвал к себе Юлыша.

– Мой приказ таков, брат Юлыш, – начал он. – Отбери от войска каждого рода по четыреста парней и передай в распоряжение Аргына. С ними он присоединится к правому крылу туменов Хромого Тимура. Никого другого, кроме сына своего, во главе войска поставить не могу, надо как-то всем нашим турэ заткнуть рот, И еще в счет скота, который потребовал эмир, отправь сто пятьдесят лошадей и две тысячи овец. Надо заверить его, что все остальное доставим дней через десять, пусть не беспокоится. А там видно будет.

– Все исполню, бей! Однако… неужели мало этим турэ твоего младшего сына? – сказал Юлыш.

Взгляд Богары потемнел.

– Поздно уже отступать, – махнул он рукой. – А начальнику минцев Янбеку прикажи: пусть с двенадцатью сотнями своих всадников идет лесами, глаз не спуская с войск Тимура. Сам видишь, Хромой к берегам Итиля торопится, хочет ударить по главной ставке Тохтамыша.

– Туда спешит, – кивнул Юлыш. – Думаю, что на наших землях задерживаться не будет.

– Янбеку накажи, пусть идет тихо, как рысь, чтобы ни один чужой глаз не заметил. Если же вдруг какой-нибудь отряд из войск Тимура к нашим кочевьям свернет, пусть заградит им путь.

Уже назавтра две тысячи Аргына и сторожевые сотни Янбека вышли в поход. Взяв с собой Арслана, отправился и Хабрау. Все думы его были о джигитах, которые остались заложниками в стане Тимура. Там его любимый ученик Айсуак, Хабрау должен быть с ним рядом, стать ему защитой.

Шныряя повсюду, пробираясь такими местами, где и не всякий зверь проберется, проворные Тимуровы лазутчики наконец сообщили Железному Хромцу, что отступавшие тумены Тохтамыша стягиваются в один лагерь на реке Кондурче. Расстояние между ханом и эмиром было меньше ста верст.

Переправившись в середине месяца Жауза^[42] через Ик, Тимур шел еще три дня и встал на двухдневный отдых, ожидая, когда подтянутся бредущие сзади стада и караваны с оружием и провизией. Он созвал на военный совет эмиров передовых туменов правого и левого крыла, сыновей, внуков и других родственников, командовавших войсками. Великий эмир видел, что последние две недели, когда ежедневно одолевали по тридцать пять – сорок верст, утомили коней и вконец измотали пешие войска.

Был отдан приказ: прежде чем вступить в бой, тщательно проверить состояние войска, начиная от десятка и кончая туменом, еще раз строгим глазо. м осмотреть оружие и одежду каждого воина, а у конного и лошадь. Если в чем обнаружится недостаток, восполнить и привести в порядок.

Тимур не сомневался, что все будет исполнено в точности и беспрекословно. Однако его терзала тревога: если Тохтамыш успеет собрать в кулак свои летовавшие на сотнях верст войска, его двумстам тысячам придется сражаться с пятьюстами тысячами Орды. Так что надо ударить, пока из Сарая и с берегов Дона не прибыло к хану подкрепление. Поспешить бы, но и войскам нужен отдых.

Совет закончился около полуночи. Когда все ушли, Тимур позвал звездочета.

– По воле Всемогущего и Всемилостивейшего Зиждителя расположение звезд предвещает только хорошее, великий хазрет, – сказал провидец. – Слава аллаху, твои славные войска, меч и защита нашей истинной веры, и в этот раз одержат победу, и приумножится твоя безмерная слава.

Ко всякого рода гаданиям, ворожбе, знамениям и приметам Тимур был весьма неравнодушен. Если бы следящий движения светил старый звездочет предрек обратное тому, что сказал сейчас, великий эмир не сделал бы ни шагу, сидел бы и ждал, когда звезды сойдутся снова и укажут, что наступил благоприятный час. А коли так – причин для сомнения и тревоги никаких. Что ж, два дня он пробудет здесь, а там стрелой полетит, тигром набросится на врага.

У Повелителя Вселенной поднялось настроение, он велел позвать историка Шарафутдина и его помощника Нормурада. Те вошли в шатер и, опустившись на колени, почтительно склонились перед ним. Великий эмир коротко сообщил им, о чем говорили на совещании и что предсказал звездочет. Потом высказал несколько мудрых мыслей по содержанию той исторической книги, которая еще только проглядывала из черновиков/ наказал особенно тщательно описывать расположение войск, а также преданность и стойкость воинов.

Когда эмир остался один, он набросил на плечи чекмень, вышел из шатра и походил немного, давая разойтись застывшим суставам.

Слабый свет зари уже проступил на востоке. В ясном небе переливаются звезды. Вокруг тишина. Если не замереть на миг и не прислушаться, то даже представить трудно, какое великое войско, заняв эту широкую степь, спит сейчас глубоким сном. Но у Тимура уши настороже, глаза остры. Он слышит тихий переклик караульных, и фырканье лошадей поодаль, и звон железа, вглядевшись, видит медленно движущиеся тени, поблескивающие при свете звезд навершия копий.

Мысли его о Тохтамыше. С его, великого эмира, помощью этот нечестивый сын Тайгужи сначала сел ханом Белой Орды, потом захватил Синюю Орду, а когда уже подмял под себя весь Улус Джучи, ответил черной неблагодарностью, стал замахиваться на Мавераннахр. Верно говорят, когда собака отъестся, на хозяина бросается. Ну, ничего… Если милостью аллаха сбудется сегодняшнее пророчество, в близкой битве Тимур свернет шею этому разбойнику. Ведь нужно скорее возвращаться домой, в Самарканд, крепче взнуздать Кавказ и Иран, а затем разгромить Молниеносного Баязета. Великий эмир замыслил за десять лет раскинуть свою державу от Средиземного моря до Китая, от Хорезма и до того предела, где великий Индустан сходится с великим океаном. А из-за выродка Тохтамыша эти замыслы самое малое года на два, на три придется отложить.

От гнева переломились брови эмира. Он невольно убыстрил шаги, но, обойдя вокруг шатра, резко остановился, улыбаясь про себя. Нет, он должен пока подавить свою злость. Не то накинется изжога и не только нутро изгрызет, но и ум замутит. А ему особенно теперь, перед большим сражением, нужно душевное спокойствие и ясный рассудок. Много чего скопилось, что надо спокойно обдумать.

Какое взять построение войска, чтобы оно оказалось неожиданностью для врага? – вот что было неотложной заботой эмира. Этот ордынский самозванец неглуп и обычный боевой порядок Тимура знает хорошо. Наверное, по этой памяти и расставит свои тумены. Нет, разве Тимур – не Разящий Меч Аллаха, чтобы не приготовить ему хитроумной загадки!

После долгих раздумий он решил так: левое и правое крыло останутся без изменений, но конницу авангарда в середине надо довести до шести отрядов по тысяче, перед ними поставить три тысячи легковооруженных воинов. А самое главное – удержать в резерве как можно больше войска. И резерв этот построить в два ряда. Численность переднего ряда можно довести до двадцати, а может, до пятнадцати тысяч, второго ряда – до двадцати восьми – тридцати. В бой они вступят только в крайнем случае – и решат исход сражения. С ними и будет Тимур, чтобы самая грозная палица была под рукой. Основное же войско вместо трех, как было прежде, он разделит на семь колонн, и впереди каждой пойдут лучники…

Такие большие изменения надо испытать на военных учениях, еще до встречи с врагом. Как только войска поднимутся с отдыха, эмир уже в пути расставит их в новом порядке, объяснит задачу и место каждого тумена, каждой тысячи.

Нет у великого эмира обычая отступать от задуманного, от цели, которую поставил перед собой. Если бы сомневался, обращал внимание на всякие препятствия и неурядицы, разве отважился бы выйти в поход за две с половиной тысячи верст от Мавераннахра? Но и очертя голову он не бросился. С помощью лазутчиков выверил направление, узнал, через какие страны ляжет путь, где что есть, чего нет, и только тогда приказал войску трогаться. И потому вплоть до сегодняшнего дня его войско ни с чем неожиданным не столкнулось. Лишь в последний месяц возникла ощутимая нехватка в провизии, и дневное довольствие воинов пришлось урезать чуть не вполовину. Хорошо еще, на днях башкиры пригнали скот на убой. Пусть хоть перед боем сарбазы наедятся как следует.

А вот воинов Богара дал мало. Может, не верит, что Тимур разобьет Тохтамыша? По донесениям лазутчиков, больше двадцати тысяч посадил в седло башкирский бей. Хоть бы половину из них прислал – совесть его перед эмиром, который несет стране башкир освобождение от гнета, была бы чиста. А так…

Эмир уже входил в шатер, когда сзади кто-то негромко покашлял. Это был начальник стражи. Не дойдя до Тимура шагов пять-шесть, бросился на колени:

– Великий хазрет, сторожевой разъезд, который ходил к Итилю, привел двух человек. Говорят, что есть у них слово, но оно только для ушей Повелителя Вселенной. Как прикажешь?

– Чего сам не допросил? – поморщился Тимур.

– Допрашивал… Только, говорят, хоть режьте, никому, кроме самого великого эмира, не скажем. У старшего кольцо есть с твоим именем.

– Приведи в шатер! – приказал Тимур.

Один из пленников, степенный мужчина средних лет, опустился на колени и, приложив руки к груди, с подобающим почтением приветствовал эмира, потом обеими ладонями провел по лицу. Второй, безусый еще юнец, косил на него взглядом и повторял его движения.

– Говори, – разрешил эмир.

– Сначала назовусь, великий хазрет. Я в диване хана Тохтамыша служил по делам снабжения. Зовут Мухаммедом. Этот юноша – единственный мой сын. Вдвоем бежали.

– Говори, с чем пришел.

От пристального взгляда эмира тот поежился. Однако нити рассказа не упустил, продолжил, как задумал.

– Уже почти два года я на твоей службе, великий эмир. И перстень этот два года хранил, берег в глубочайшей тайне. Сам понимаешь, откройся мой секрет, не сносить бы головы. Вот вдвоем с сыном и бежали… А весть моя такая: главного ханского знаменщика взял я под твое милосердное покровительство.

– Хы… – сказал эмир и даже привстал с места. – Ну-ка, повтори!

– Да, великий хазрет, да! В самый разгар боя этот мой земляк повалит на землю главное знамя Тохтамыша. А ханские войска, увидев, что знамя повержено, поймут это как поражение. Их поражение – твоя победа…

Тимур долго сидел молча. Услышанная весть – еще одно подтверждение предсказанию звездочета! Он знал, что у него в войсках Тохтамыша есть свои люди, но на такое не рассчитывал. Если слова этого проныры окажутся правдой, какая же подмога будет его отважным туменам! Да, аллах одобряет его поход, благословляет каждый его поступок, каждое его решение, дает ему силы!..

Очнувшись от покашливания Мухаммеда, эмир пробормотал молитву и провел руками по лицу.

– Когда я по милости аллаха разобью вора Тохтамыша, предстанешь предо мной, как тебя… Мухаммед-мирза. За верность дам тебе сердечное свое благословение и столько богатства, что на всю твою жизнь хватит и потомкам еще останется…

Когда перебежчики вышли, он хлопнул в ладоши.

И ладонь еще от ладони не отнялась – вошел начальник охраны.

– Окажи уважение, устрой гостей на отдых. Но… и глаз с них не спускай!

Когда лег, долго не мог уснуть. Думал о том, как повсюду верные лазутчики с тысячами уловок, вопреки смертельной опасности, собирают для него сведения – и все благодаря его мощи. Все боятся его гнева, любой готов отдать за своего эмира жизнь. Иначе и быть не должно. Он – Разящий Меч Аллаха, защита ислама. Всему миру известна справедливость великого Тимура-Гурагана, его милосердие и беспощадность к врагам, его верность святому пути истинной веры, с которого он никогда не сходил. И все страны, которые под его рукой, все соседи, даже сыновья и внуки, и все войско, от самых знаменитых его сардаров до самого последнего ратника, любой из них в каждую минуту живет между надеждой и страхом. Так думал он. И еще раз уверился в том. Недаром же трус Тимут-Кутлуг и коварный темник Едигей, в надежде после разгрома Тохтамыша залезть на престол Золотой Орды, примкнули к войскам великого эмира. Очень уж хочется при дележе добычи утянуть кус пожирней.

А башкирский бей Богара? И этот тоже меж надеждой и страхом мечется. С одной стороны, хочет скинуть власть Орды, надеется создать свое собственное государство, встать в один ряд с сильными правителями и ханами. С другой стороны – и Тимура боится, и Тохтамыща. Да, щекотливое положение у бея. Сразу на двух коней хочет сесть. Если же в предстоящей битве Тохтамыш возьмет верх – дни башкирского улуса сочтены, Орда утопит его в крови. Оттого и бережет войско, прислал только две тысячи всадников. Хочет уверить Тимура: видишь, мол, и войско дал, и скот на убой пригнал, твою сторону держу.

Да, хитрый, видно, человек этот бей. Хитрец, хитрец… Норовит, целясь криво, попасть прямо, рассчитывает снять шкуру со зверя, убитого другим. Ну, это еще посмотрим. Когда его, Тимура, войска разобьют врага и войдут в башкирские земли, Богара сам придет и склонит перед ним голову. Ничего другого ему не остается. С Ордой в мире ему больше не жить. Конечно, долго быть здесь Тимур не собирается. Самые высокие его помыслы связаны с Индией и Китаем. Вот с помощью аллаха побьет он Тохтамыша, сломает ему хребет, так что он и головы больше поднять не сможет. И, оставив его издыхать, повернет своих коней в те заветные сказочные страны. А с этой по милости Орды вконец обнищавшей степью ему возиться некогда. Пусть дерутся башкиры с раненым зверем, пусть добивают друг друга. Это ему, великому эмиру, лишь на пользу.

В своих гордых мечтаниях Тимур не захотел понять, каким опасным путем пошел Богара, какой груз принял на свои плечи. А сколько понял – того не уважил. На самом же деле врагом башкирского бея, который с большими трудами смог собрать вокруг себя только южные кочевья, был не один Тохтамыш. Раздоры, вечная вражда башкирских племен, которые хоть и перебивались между жизнью и смертью, но жили каждый сам по себе, в любую минуту при возможности были готовы обобрать соседа, – вот что было самым страшным врагом Богары. А Тимуру свои помыслы дороги, и к жалобам башкирской земли он глух…

Короткий, но сладостный утренний сон дал отдых телу и успокоение душе – Тимур проснулся с просветленным лицом. Сон, который приснился ему, тоже сулил радость: будто поднялся он на вершину круглого холма и оттуда обозревает открывшиеся ему дали. Льет дождь, но весь мир озарен ярким светом.

Он совершил утренний намаз, позавтракал и велел позвать толкователя снов. Надо свою вынесенную из сна догадку закрепить и утвердить мудростью ученого. Только тогда сбудется это предзнаменование.