Текст книги "Купеческая дочь (СИ)"

Автор книги: Адель Хайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

Глава 60

Вера не ожидала. Вот как-то совсем не подготовилась к тому, что граф может приехать сегодня. Все её мысли были заняты тем, что она посчитала снова ставшим главным в её жизни здесь. С утра она утверждала изменения к смете на строительство торговой галереи, потом встречалась с архитекторами, потому что присмотрела в столице ещё кусок земли для строительства банного дома.

Бани-то были в столице, но всё это были простые заведения, а ей хотелось, чтобы, как в её прошлом мире, были такие, похожие на дворец султана, чтобы человек пришёл и насладился, и не важно, князь ты или, может быть, горожанин, который вдруг смог себе позволить с друзьями или с семьёй прийти и стать на денёк настоящим царём.

И место было такое интересное, почти то же самое, как и в прошлой реальности, на углу двух крупных улиц.

Увидев это место у Веры в голове родился проект, как красиво могло бы смотреться углом построенное здание, с барельефами, с изображением греческих богов и богинь, и чтобы никто и не подумал, что внутри банное царство.

И вода была недалеко, подвести было просто. Внутренний двор можно было сделать для того, чтобы не загромождать улицы колясками и хозяйственными постройками.

Потом, конечно, посвятила время просмотру отчётов, поступавших от приказчиков, нашла несколько несоответствий: воровали, но в меру.

Как сказал бы её отец: «Воруют с совестью». Ещё в той жизни, тот отец так говаривал, и, как могли у отца сочетаться эти два понятия «воруют и совесть» – это знают только те, кто в Империи родился, вырос и живёт, для всех остальных это неведомо.

Вера усмехнулась, потерла ладонями глаза, уставшие за день от просмотра отчётов, чертежей и расчётных книг, и подумала, что вот удивится барон Виленский, когда она к нему придёт с новым прожектом. И вспомнила вдруг, что супруга его, Ирэн Леонидовна, обещалась к ней заехать, да так до сих пор и не собралась.

И Вера решила написать ей сама, пригласить её на чай с пирожными. Ведь у Веры тоже была неплохая кухарка, и Вера тоже могла блеснуть интересными вариантами пирожных, которых у Ирэн Леонидовны не было.

Вера вспомнила про пирожное в честь знаменитой балерины, из нежного безе, сверху с хрустящей корочкой, а внутри жидкое, тающее во рту, со свежей малиной и нежным кремом из сливок.

И тут вдруг в дверь кабинета постучали, и пожилой дворецкий произнёс: – К вам граф Якоб Александрович Морозов.

Вера почему-то посмотрела на окно. За окном было темно, но небо было прозрачным, значит, ночью будет мороз. Снега в этом году было немного, но хотя бы тонкая прослойка его обеспечивала немного больше света, и фонари, отражаясь от белых лужаек, создавали причудливую картину, сказочную, в ожидании новогодья.

И Вера вдруг поняла, что через две недели будет праздник, а она ещё даже не озаботилась подарками.

«Почему я подумала об этом сейчас?» – спросила себя Вера. И внутренний голос произнёс: «Потому что тебе страшно оставаться с ним вдвоём, когда луна так стыдливо заглядывает в окно. Потому что небо прозрачное, и там, наверху, всем всё видно».

«Но я же не собираюсь делать ничего предосудительного», – подумала Вера. Но сердце уже билось в два раза быстрее, разнося ставшую вдруг горячей кровь, заставляя щёки розоветь, а глаза блестеть.

И с этим Вера ничего не могла поделать. Это была «химия», та самая, что заставляет нас терять голову, не понимая, зачем мы совершаем те или иные поступки, и почему именно этот человек вызывает в нас такие чувства, которые мы не можем отделить от нашего разума.

И это чувство одновременно прекрасное и опасное, то самое чувство, которого боятся те, кто старается не утратить контроль.

Вера была из таких. Но как же ей тоже хотелось потерять голову, потому что она уже знала, что если продолжать всё на свете контролировать, то однажды что-то можно не успеть. Потому что всегда найдётся либо шальная пуля, либо ещё что-то непредвиденное, то, что может разрушить, и всегда разрушает те планы, которые мы выстраиваем.

– Зови, – Вере показалось, что голос её звучал твёрдо. – И попроси Домну Афанасьевну накрыть чай.

– В какой гостиной? – спросил дворецкий, и Вера вдруг подумала, что не надо гостиную, она примет Якоба Александровича здесь, в отцовском кабинете.

– Здесь. Пусть накроет чай в кабинете.

Вера вдохнула так глубоко, как только могла, и медленно-медленно выдохнула, подавила в себе желание сбежать с лестницы и обнять его.

«А вдруг там опять не тот Якоб, который горячо целовал меня на хуторе, а тот холодный, серьёзный, далёкий от меня, красивый, но чужой мужчина?» Нет, она лучше подождёт здесь, в кабинете.

Вера ещё подумала остаться за большим столом, но это уж было совсем не гостеприимно, его светлость соизволили приехать к ней, к купчихе, а она, словно его начальник, сидит и принимает его в кабинете за столом.

И Вера встала и прошла к большому широкому дивану, но села на самый край его, чтобы он чего не подумал.

Через несколько минут дверь распахнулась, и дворецкий, войдя в кабинет и придерживая дверь, объявил:

– Пожалуйста, проходите, ваша светлость. Вера Ивановна ждёт.

А Вера Ивановна, сидя на диване, вдруг подумала, что надо бы встать, а ноги у неё ослабли, и какие-то глупые мысли появились в голове: зачем она вообще села, почему она вообще пригласила его в этот кабинет, здесь всё такое не её и не его.

Граф Морозов шагнул в кабинет. Глаза Веры столкнулись с его взглядом… и всё стало неважно. Как будто не было больше ни дворецкого, ни кабинета, ни этих пустых дней, наполненных непонятными делами.

Они смотрели друг на друга, и не услышали, как пожилой дворецкий тихо вышел и затворил дверь. И, столкнувшись в коридоре с Домной Афанасьевной, тащившей большой поднос, запретил ей входить:

– Погоди ты, Домна, дай им там поздороваться.

Поднос пока пристроили на столе, стоявшем в коридоре, и тихо прислушались к тому, что происходит в комнате, но ничего не было слышно. Потому что, если бы они заглянули в комнату, то так бы и увидели двух людей, застывших, словно мраморные статуи, и смотрящих друг на друга.

Вероятно, это был немой диалог, но мы не знаем, о чём они говорили. Наконец Вера нашла в себе силы встать и шагнуть навстречу Морозову.

«Как-то глупо всё», – подумала она, но он не дал ей провалиться в эти глупые мысли. Прошёл недостающие шаги, которые она сама не смогла сделать, и обнял, прижимая к себе, лицом уткнувшись ей в макушку.

А Вера думала: «Хорошо, что у меня не было сегодня времени делать высокую причёску, иначе он уткнулся бы лицом в шпильки». Но Морозов снова не дал ей провалиться в эти глупые мысли, отодвинул её слегка от себя и жарко прошептал:

– Я скучал по вас, Вера Ивановна… и простите…

Так Веру давно никто не целовал. Это был какой-то ураган, сметающий всё на своём пути, и все те остатки разума, что ещё оставались в её голове, снесло этим ураганом, раскидав, словно жалкие дощечки. Словно и не было этого каменного большого здания, которое она выстроила внутри себя, стены силы, надёжно оградившей её от тех чувств, которые могут сделать ей больно.

Эта башня рассыпалась в песок, не оставив от себя камня на камне, и неизвестно, что было бы дальше, но в этот самый миг дверь распахнулась, и голос Домны Афанасьевны разрушил всё волшебство:

– А вот и чай, – сказала Домна Афанасьевна.

И Вера не знала, то ли ругаться на старую экономку, то ли благодарить.

Глава 61

И ведь зашла не стучась, из чего Вера сделала вывод, что мамушка за ней приглядывает. Домна Афанасьевна прошла к небольшому столу рядом с диваном и стала расставлять чай, как ни в чём не бывало, как будто и не проходила она мимо Веры и графа, стоявших посередине кабинета и недвусмысленно обнимавших друг друга.

– Спасибо, Домна, – сказала Вера, улыбнувшись, но Домна Афанасьевна уходить не собиралась.

– Давайте, садитесь, – сказала она, – пейте чай.

– Что-то давно вы у нас не были, ваша светлость, – обратилась она к графу, – всё дела государственные? – спросила она.

Ну, граф был не мальчишка, поэтому не растерялся:

– Домна Афанасьевна, давайте‑ка я вам тоже кресло переставлю, да сядете с нами, чаю попьёте.

Чем и смутил старую экономку.

– Ой, да что вы, – замахала руками Домна Афанасьевна на графа, – скажете тоже! Ну куда ж мне к вам и за стол!

И щёки у Домны Афанасьевны покраснели от удовольствия.

Убедившись, что и Вера, и граф сели за небольшой чайный столик в достаточном удалении друг от друга, она поклонилась и сказала:

– Ну, ладно, пойду я, у меня дела, – и, хитро поглядев на них, добавила: – Я ещё к вам за посудой зайду.

Вера улыбнулась, и на лице графа тоже была понимающая улыбка.

Когда за Домной Афанасьевной закрылась дверь, Вера сразу же ухватилась за чашку, но, по доброй купеческой традиции, не стала наливать горячий чай в блюдечко, просто держала чашечку в руке. Было очень удобно, не нужно было ничего делать.

Граф Морозов поглядел на красивую тарелку, на которой лежали красивущие румяные пироги.

– Пироги, – сказал он, будто не зная с чего начать, – вкусные у вас пироги, Вера Ивановна.

Вера улыбнулась:

– Я так рада, Якоб Александрович, что вы приехали, – и, смутившись, опустила глаза.

– Простите, Вера Ивановна. Я тоже, увидев вас, не совладал с чувствами, очень соскучился, – граф вздохнул, – но Домна Афанасьевна права, негоже нам с вами по кабинетам прятаться. Поэтому на днях собираюсь к родителям поехать, благословение просить. Вернусь, и всё честь по чести сделаем. Буду просить вас оказать мне честь стать моей супругой.

А Вера вдруг почувствовала какое‑то странное волнение: с одной стороны, это была волна радости, но, с другой стороны, что‑то было не так, как будто было бы было что‑то ещё, о чём граф не договаривал.

И, наверное, если бы Вера была двадцатилетней Верой Фадеевой, то она бы ответила «да», сразу и не раздумывая, но она была взрослой женщиной, пережившей не одну влюблённость и желавшей ясности во взаимоотношениях, именно поэтому она спросила:

– Это вы сейчас только решили, Якоб Александрович?

– Нет, Вера Ивановна, я всё решил ещё когда разыскивал вас по костромским лесам, решил, что найду и уже от себя не отпущу.

И тут Вера поняла, что её смущало, ведь кроме его «я по вас скучал», других признаний не было, а ей, как любой женщине, хотелось, чтобы он сказал…

Граф молчал, смотрел на Веру.

Вера, ругая себя внутри последними словами, и убеждая «да, скажи ему – да», вместо этого спросила:

– А зачем вам жениться на мне, Якоб Александрович?

Судя по реакции графа, такого вопроса он не ожидал, и, прежде чем ответить, несколько мгновений молчал.

– Какие вы, однако, Вера Ивановна, вопросы задаёте, – на лице у графа заиграли желваки, и Вера вдруг поняла, что он не скажет ей, что влюблён. И про себя вдруг решила, что если он не скажет ей, что влюблён, то она ему откажет, и сердце вдруг дрогнуло, покрываясь трещинами.

– Вы, Вера Ивановна, необыкновенная женщина, – сказал граф Морозов. – Я ведь и думать не думал, что, вытаскивая вас из озера, окажусь так связанным с вами.

Граф снова пару мгновений помолчал, прежде чем продолжить.

– Жизнь у меня была непростая, и я уже не так молод, – сказал граф, – но в вас я вижу родственную душу, с которой смогу идти по жизни рука об руку.

Граф взглянул на Веру, и Вере показалось, что он видит, что она ждёт от него, но намеренно не говорит, потому что нет этого, а неправду он ей говорить не хочет.

Граф продолжил:

– Ваше умение создать вокруг себя уют, ваши таланты… Да и мы с вами не безразличны друг другу.

Вера чувствовала, что в глазах собираются слёзы.

– Якоб Александрович, вы меня любите? – спросила она, отчаявшись это услышать.

Морозов вздохнул:

– Вера Ивановна, а что есть любовь?

Вера замерла и, сдерживая слёзы, отчего голос немного охрип и подрагивал, сказала:

– Любовь – это желание быть всегда рядом с кем‑то, желание, чтобы он был счастлив, и быть счастливой рядом с ним. Ведь любовь – это чувство, которое убирает из нашей души всё плохое, и мы становимся лучше, и хотим весь мир сделать лучше вокруг нас.

– Как интересно вы описываете это чувство, – сказал граф, – но я не буду обманывать вас, Вера Ивановна, и надеюсь, что вы поймёте, ведь вы уже не восторженная девица, не знающая жизни и понимающая, что в жизни ведь всякое бывает. А я… Мне кажется, Вера Ивановна, я и вовсе на любовь не способен, но уважение, защиту и верность, всё это готов отдать вам.

Вера вдруг почувствовала, что ещё слово, и у неё польются слёзы. Она встала от стола, отошла к окну, отвернувшись от графа, чтобы он не видел её слёз. Почувствовала, как он подошёл к ней со спины, руки его легли на её плечи. Руки у него были большие и тёплые.

– Вера, – сказал граф, – я человек сломленный, но вы мне очень нравитесь, и я не могу себе представить мир без вас.

Вера вздохнула про себя и подумала, что, видно, такая её судьба: что в прошлой жизни не было такого, чтобы её любили так, как она, так и в эту, видать, то же самое у неё. Но она получила второй шанс. Так что же, она снова пойдёт на эти компромиссы, зная, что он любит другую, а она будет довольствоваться тем, что останется?

Она повернулась, посмотрела в глаза графа. «Любимые глаза», – подумала она, проваливаясь в синеву.

– Якоб Александрович, – сказала она, чувствуя, что каждым словом забивает гвозди, – я… я не могу выйти за вас замуж.

Глаза Морозова расширились, и в них возник вопрос, но Вера не стала дожидаться, когда он спросит, и сама сказала:

– Я люблю вас, Якоб Александрович, сильно, всей душой. Я хочу, чтобы вы были счастливы, но ваши признания звучат так, что вы… вы думаете, что не можете быть счастливы со мной. Поэтому нет. Может быть, вам удастся обрести любовь, а я не хочу вам мешать. Простите.

И Вера, не в силах больше смотреть на Морозова, обошла его и пошла к столу. Села, взяла чашку. Чай уже немного остыл, его можно было пить.

Морозов обернулся, посмотрел на неё:

– Я вас услышал, Вера Ивановна, и понимаю, о чём вы говорите. Простите, не хотел вас обидеть.

Вера думала, что он уйдёт, но Морозов присел напротив неё, подлил чаю ей, подлил себе. Лицо его приняло выражение, с которым она его видела в коридорах Кремля возле кабинета Штиглица, и Вера вдруг поняла, что есть что‑то ещё, и Морозов теперь не знает, как об этом сказать.

Глава 62

Якоб Морозов

Всё то, что казалось таким простым. Прийти, сделать предложение, увидеть счастье в прекрасных глазах, улыбку на девичьем лице, всё вдруг оказалось очень сложным, как будто бы вернулись они с Верой к самому началу, когда ни он, ни она друг друга не знали, и не было этого всепоглощающего чувства единения, когда всё вокруг исчезает, оставляя только их двоих, и кажется, что всё время мира принадлежит только им.

Что произошло? Что он сделал не так? Почему? Он же видит, как она откликается на него. Её чувства, они настоящие, когда он только вошёл и сам не понял, как случилось, что он уже прижимает к себе её. И она без всякого жеманства, без фальши ведь приняла его, и неизвестно, чтобы было не зайди старая экономка, которой он был очень благодарен, что не дала она ничему случиться, удержала их на самом краю.

Так что он сделал не так?

Он же пришёл защитить. Шувалов бы не посягнул на семью, да и император бы воспротивился. Для него семья священна. А теперь? Отказалась, и что делать? Не сегодня завтра вызовет её Шувалов в Кремль, да и втянет в дела государственные. А что там будет? Никто не знает. Вон бомбиста которую неделю поймать не могут.

И Морозов решил, что сейчас он ей всё расскажет, иначе прав Алексей, этакая не простит. Да ещё и объяснение придумает, что по большой любви. Кому расскажи, засмеют, купчиха графу отказала.

И вдруг Морозов понял, что ему хорошо, не оттого хорошо, что она ему отказала, с этим он разберётся, не станет отступаться, хватит, отступился уже один раз, а оттого, что она его любит.

Как оказывается это важно знать и чувствовать, что тебя любят, что хотят, чтобы именно ты был счастлив, что ты нужен.

И вот вроде бы ситуация невесёлая, а Морозов еле удержался, чтобы не расплыться в дурацкой улыбке.

─ Якоб Александрович, ─ спросила Вера, ─ что-то случилось? Вы о чём-то мне не сказали?

─ Да, Вера Ивановна, ─ ответил Морозов, вдруг понимая, что даже рад тому, что она ему отказала, внутри него вдруг родился огонь, такой бывает, когда ты молод, а Морозов уже несколько лет просто тлел, а сейчас он снова горит, да так, что изнутри аж обжигает. Хорошо!

И Морозов продолжил:

─ Активизировались «друзья» масоны, вот хотел с вами поделиться, потому как около вас активность собирается.

Вера подлила и себе, и Морозову горячего чая, и внимательно посмотрела на графа.

─ Знаком ли вам некий Джон Астер? ─ спросил Морозов.

─ Да, ─ кивнула Вера, ─ и непросто знаком, у нас с ним уже договор подписан на продажу машин для сушки овощей. Он негоциант.

─ Да, ─ Морозов улыбнулся той улыбкой, увидев которую хорошо знавшие Якоба Александровича люди, сказали бы, что Морозов «вцепился» и уже не выпустит. ─ Негоциант, а ещё казначей масонской ложи.

Вера заинтересованно склонила голову. Пока что от масонов для неё лично были одни неприятности и убытки. А ещё она подумала: «Говорить или нет Морозову, что, по её мнению, Джон Астер за ней ухаживает. Вот и на завтра на обед пригласил».

Но Морозов сказал об этом сам:

─ Негоциант этот уже несколько раз встречался с послом Бротты, и каждый раз после этого едет на встречу с вами. Похоже, Вера Ивановна, решили вас из Стоглавой «украсть».

И тут Вера весело сообщила:

─ Ну, мысли такие были, Якоб Александрович, уж больно настырен господин Астер, рассказывая какие першпективы у него в Америке. Он там город хочет построить своего имени.

─ И что вы думаете, Вера Ивановна, ─ неожиданно севшим голосом спросил Морозов.

─ Думаю, ─ всё также весло ответила Вера, ─ что господин Астер хорош собой, умён, неплохо для иностранца образован, в инженерии разбирается, и в экономике.

Помолчала пару мгновений, и добавила:

─ Решительный.

Губы Морозова сжались в тонкую полоску, отчего лицо его сделалось суровым, возле губ две морщинки обозначились, и Вере захотелось поцеловать его чтобы морщинки эти расправились.

После короткой паузы граф Морозов вдруг сказал:

─ Не отдадим мы вас Вера Ивановна, и я за вас бороться буду.

Он хотел ещё что-то сказать, но дверь открылась и в кабинет вошла Домна Афанасьевна, а за ней дворецкий с огромной корзиной с розовыми розами.

Вера ахнула:

─ Это откуда же такая красота?

Домна Афанасьевна, немного скривившись, сообщила, только привезли, там вона записочка имеется.

Вера схватила карточку, к которой была приколота записка.

На карточке было изображение большого букета и похоже, что это была карточка цветочной лавки, а вот в письме, свернутой трубочкой по-английски было написано:

«Самой прекрасной деловой леди от поклонника вашей красоты и таланта».

«Действительно решительный,» ─ подумал Морозов, сдерживая желание придушить этого флориста.

Он смотрел, как Вера искренне восхищалась красотой роз и ругал себя, что ни разу не задумался о том, чтобы подарить ей цветов, вон даже пирожные и то случайно привёз.

А она всё равно его любит. И сердце вдруг омыло тёплой волной нежности.

Уже прощаясь, Морозов, глядя в глаза Вере, сказал:

─Теперь Вера Ивановна, где бы вы ни были, с кем бы вы ни встречались не удивляйтесь, я тоже там буду. И не думайте, что это какое-то задание, все мы Отечеству служим так или иначе, но уж коли вы мне отказали, буду защищать вас, как сумею.

Вера кивнула, устало улыбнувшись как будто бы произошедший меж ними разговор вынул из неё последние силы.

А Морозов вдруг сказал:

─Меня несколько дней не будет, прошу вас берите с собой Алексея, он ловкий, и ежели что в обиду вас не даст.

И Вера вдруг вспомнила:

── А моего костромского гостя-то нашли?

И Морозову вдруг захотелось остаться, что она успокоилась, ведь ещё и об этом переживает, и он ещё про масонов добавил.

«И как она спит-то вообще, ─ подумал Морозов, и почему-то покраснел, вдруг представив себе воочию, как она спит, в тёплой темноте, разметавшись одна на широкой кровати».

А вслух ответил:

─ Ищем, Вера Ивановна, похоже, что затаился он, пережидает.

И добавил, улыбнувшись:

─ Да вы в голову не берите, поймаем.

И уехал. Руку поцеловал, придержав немного дольше, чем можно было. А она не забрала.

***

А утром следующего дня выехал из столицы граф Морозов в сторону Балахны, где расположено родительское имение. Надо было благословение родительское получить, и рассказать, что скоро и у него жена появится.

Граф Морозов больше своего счастья отдавать не собирался.