Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)
До операции оставались считанные дни.
Сомнения были, и немало. Некоторые из них я списал на расшатанные нервы и вбил себе в голову, как непреложное правило: отступить – значит проиграть, значит перечеркнуть себя, смириться с участью "выплюнутого калеки".
Но что меня действительно беспокоило, так это то, что я не сказал матери о предстоящей поездке. С одной стороны, ей ни к чему были лишние тревоги, она только-только пошла на поправку. С другой – я считал неправильным, если не жестоким, уезжать по-английски. Возможно, навсегда.
...Пневмония матери свалилась как снег на голову.
Июньские дни были долгие, теплые, и мать много времени проводила в саду. Делала вид, что работает, на самом деле часто плакала. Никогда не думал, что она так прикипит к унтерменшен сердцем и будет переживать.
После одного из таких вечеров мать не встала с постели. На лбу ее в пору было жарить яичницу.
Отныне наше общение свелось к переписке или редким встречам на территории Мюнхенской университетской клиники – матери претила сама мысль, что кто-то увидит фрау Шефферлинг на больничной койке, ослабевшей, без уложенных волос и припудренного носика. Даже если эти "кто-то" – супруг или сын.
Накануне выходных я все же добился аудиенции.
Матери не воспрещались недолгие прогулки, и она сидела в парке клиники на скамейке и кормила рыбок в искусственном пруду.
Я обнял ее, дал свежий роман взамен прочитанного, рассказал пару новостей-безделушек из жизни и газет.
– Как Георг? Он принимает лекарства? Соблюдает диету? – спросила мать. – Только не пытайся его прикрывать. Я все равно узнаю!
Я заверил ее, что все в порядке, достал сигареты и отошел на пару шагов в сторону.
– Ты продолжаешь вредить своим легким и портить зубы... – строго посмотрела мать: – Такой же упрямый, как твой отец. Какой пример ты подашь своим детям? Не говоря уже о будущей жене... Бедняжка! Ей будет трудно сохранить занавески белыми.
Я улыбнулся. Выглядела мать бодро и, судя по ворчанию, шла на поправку. Момент подходил, чтобы сообщить о Берлине.
– Кстати, о будущем, – сказал я. – Как раз собирался сказать кое-что важное. Только, пожалуйста, без эмоций…
– Что-то не так с Алис? – встревожилась мать. – Что-то случилось?! Иисус, Мария... Я знала, я чувствовала!.. Сова кричала всю ночь.
– Алис?.. Причем здесь она? – ответил я. Не знаю, по какой логике мать вдруг перескочила с гипотетической жены к унтерменшен.
Мать покачала головой и потерла виски:
– Как я беспокоюсь о ней... о всех вас, о моих розах в саду, доме!.. Еще немного, и эти мысли сведут меня с ума! Мысли... Если бы ты только знал, какие ужасные мысли рождают скука и ночная тишина!.. Если бы ты только знал, Харди!..
– Меньше думай о ерунде, вот и все, – ответил я.
– Почему же ерунде? Смерть – это граница, пересекая которую человек пожинает плоды своей жизни. Страшно думать о том, что получит каждый из нас.
Разговор явно пошел не в ту сторону.
– Ну, тебе не о чем беспокоиться, – улыбнулся я. – В раю такого флориста встретят с объятиями. Ведь ты не против облагородить Райский сад, не так ли? Уверен, ты найдешь, в чем упрекнуть и чему научить небесных садовников.
Мать не улыбнулась. Напротив, тяжело вздохнула, дотронулась до своего сердца, поморщилась.
– Райский сад... Как-то Алис настояла читать мне "Божественную комедию". Старая книжка какого-то проныры-итальянца. Не понимаю, почему эту писанину назвали комедией, да еще божественной!.. Ад, грешники... Но в конце я вздохнула с облегчением, злоключения героя закончились. А Алис стало жаль его. Я спросила: "Почему? Он прошел через ад, чистилище и встретил свою возлюбленную в Раю. Разве это не счастливый конец?" Тогда Алис напомнила мне о двух грешных любовниках... Как же их звали... Милый, ты не читал эту ужасную книжку?
– Нет, – прорычал я, оглядываясь вокруг. Очень хотелось сплюнуть.
Мать продолжала:
– Однажды они влюбились друг в друга. Рука об руку пошли дорогой греха, и до Страшного Суда их души тоже обречены терпеть муки ада в объятиях друг друга... Алис сказала: "Возлюбленная героя не любила его при жизни, не полюбит и после. Он знает это. Он в раю, вокруг ангелы и цветут лилии, но вместе, как Паоло и Франческа..." О! Паоло и Франческа, вспомнила. Так вот... они никогда не будут вместе. Разве это счастье?
– Итальяшки импульсивны и глупы, – ответил я. – Неудивительно, что сюжет настолько размыт, что в конце не знаешь, сочувствовать герою или поздравлять.
– Дело не в сюжете, Харди. Мы стремимся к Творцу, но нужен ли нам Его рай, если там не будет людей, которых мы любили?.. Я не перестаю думать об этом до сих пор.
Я понял, кого имела в виду мать. Если бы не больничная обстановка, разговор был бы короче и резче.
– Бывает. Вот что, сегодня я поговорю с твоим врачом, мама. Пусть даст хорошее снотворное. И позвоню твоему духовнику.
– Зачем? Чтобы убить меня в сотый раз словами о том, что дорога в рай закрыта для самоубийц? Что они в аду, что моя девочка, моя Ева горит, кричит от боли и страданий в аду?.. Теперь ей было бы почти столько же лет, сколько Алис. Они могли бы стать подругами...
Мать отвернулась, чтобы скрыть слезы, но вдруг снова посмотрела мне в глаза:
– Харди, я никогда не спрашивала тебя о том, что происходило там, на фронте. Но Алис, она рассказала вещи, от которых у меня кровь стыла в жилах!.. Я ни разу не видела ее улыбки, но видела ее глаза, ее слезы, ее ненависть!.. Я верила им, она не играла. Харди, я дала тебе жизнь, я молилась три года, чтобы Бог, мои молитвы и моя любовь сохранили тебя... Я хочу знать, ответь мне так же, как бы ты ответил самому Творцу на Страшном Суде... Ведь на твоих руках нет невинной крови? Только кровь солдат, убитых в бою. Так? Так ведь?..
Я смотрел в воспаленные глаза матери и понимал, что каждая секунда молчания не в мою пользу.
– Невиновных не бывает.
– Знаю, но все же... Ответь мне. Если ты любишь меня, ответь мне, что на твоих руках нет крови детей и женщин! Почему ты молчишь?.. Успокой меня, чтобы я могла надеяться, что там, в вечном блаженстве, ты будешь со мной... Мой мальчик, я прошу тебя...
Мать путалась в словах, плакала, гладила меня по волосам и лицу, как в детстве, когда уговаривала в чем-то признаться.
Я не выдержал и сбросил ее руки. Снова закурил, сделал пару кругов вокруг скамейки.
– Тебе, должно быть, действительно здесь скучно, – сказал я. – Что это за идиотский допрос? Что ты хочешь услышать? Что ты сможешь понять? Там, на войне, думаешь по-другому, действуешь по-другому, там другая логика, другая жизнь!
– Харди, ты меня пугаешь...
– Тогда не лезь туда, о чем ты понятия не имеешь!
Мать вздрогнула от моих слов, испуганно сжалась. Я понял, что перегнул палку. Снова сел рядом с матерью, взял ее руку и поцеловал.
– Прости, мама... Это был случайный выпад. Нервы... На работе сложности. Я не знаю, что сказала эта русская, но уверен, она преувеличивает. Хочет поссорить нас... Давай забудем этот разговор? Я очень скучаю по тебе и по твоему черничному пирогу. Отдыхай. Береги себя и держи в мыслях только хорошее. Только хорошее. Договорились?
Мать сидела, как статуя. Взгляд ее как бы сосредоточился на стрекозе, жужжащей у куста. По бело-серым щекам бежали слезы.
Эти слезы, как и капризные просьбы, начинали раздражать. Оправдываться и изливать душу я не собирался. Особенно, чтобы перекрыть слова какой-то скифской суки, которая настолько запудрила мозги матери, что она засомневалась в собственном сыне!
– Знаешь, мама, ты напрасно рисуешь своей Алис крылышки и нимб. Напрасно! – сказал я. – Вспомни свою недавнюю поездку в Берлин с отцом. Ты знаешь, почему она осталась? Потому что под видом свидания с Хельмутом готовила хладнокровное убийство. Я вмешался в ее планы, и она предложила мне себя. Слышишь?.. Она отдалась мне, как последняя шлюха. Да-да! Лишь бы только ее темные делишки не выплыли на поверхность. Вот такого ягненка тебе жалко! Так что благодари Бога, что через меня дом избавился от этой заразы. Ведь если она была такой кроткой и послушной мне, кто знает, может быть и отец пожалел свеженькую девицу не из христианского сострадания?.. За двадцать-то тысяч.
Мать подняла глаза. Она никогда еще не смотрела так пронзительно, с упреком. Но вдруг снова болезненно нахмурилась, приложила руку к сердцу и закрыла глаза.
Больше прочел по губам, чем услышал:
– Оставь меня... Я хочу побыть одна...
Я уезжал с тяжелым сердцем. Не имея привычки оглядываться, постоянно смотрел на больничный корпус. Почти сразу я пожалел, что наговорил лишнего. Но решил дать матери, да и себе, время остыть, успокоиться.
Вечером отправился в ночной клуб, чтобы выкинуть проблемы из головы и расслабиться. Вернулся под утро, но дом не спал.
Внутри похолодело, когда увидел зареванную Марту на кухне и утешающих ее горничных. Как узнал позже, ночью у матери остановилось сердце...
Дни слились в серый ком. Несмотря на звонки, соболезнования, ритуальные хлопоты я продолжал жить по инерции. Казалось, выйду из колеи, не встану без четверти шесть, не побреюсь, не заведу часы, пропущу завтрак или ужин – мир рассыплется, рухнет. Я не мог и не хотел принимать то, что случилось... Выручали разве сигареты и морфин.
Воскресное утро я провел в церкви. Слушал внимательно, но к завершению понял, что ни разу не открыл молитвенника и не помню, о чем проповедовал священник.
Вернувшись домой, до ужина провозился с бумажками. Разобрал корреспонденцию, перепроверил счета, зачем-то отсортировал по месяцам извещения из банка, страховой компании. Без аппетита поужинал, выгулял Асти, принял душ. Остаток вечера лежал, уставившись в стену, пока не вспомнил, что забыл сказать отцу о звонке Чарли.
Дом был тих и как будто мертв. Я слышал свои шаги.
Отец сидел в комнате матери возле старой швейной машинки и крутил маховое колесо. Монотонно стучала игла, прошивая душные летние сумерки.
– Эльза разогрела ужин. В третий раз, – сказал я. – Приготовила свекольный салат. Твой любимый.
– Да, спасибо, – тихо ответил отец, но с места не двинулся. Вздохнул, заскрипел пальцами: – В Берлине, на Александерплатц на клумбах тоже высадили свеклу... Знаешь, вроде непривычно, а здорово. Магда сразу загорелась разбить такую же, со свеклой, у старой мастерской, где терн...
Отец посмотрел на крылатое английское кресло у окна. Я тоже.
...Когда-то мне нравилось играть здесь, у матери. Нравился запах цветов и ткани, большое зеркало, а особенно изумрудная плюшевая скатерть с золотыми кистями.
Я накидывал ее на плечо, вроде плаща, и представлял себя непобедимым Арминием[101]101
Арминий (лат. Arminius; 16 год до н. э. – 21 год н. э. ) – вождь древнегерманского племени херусков, нанёсший римлянам в 9 году н. э. одно из наиболее крупных и сокрушительных поражений Рима н.э в битве в Тевтобургском Лесу.
[Закрыть] накануне битвы в Тевтобургском лесу. В одной руке сжимал деревянный меч, в другой – «щит», крышку от ведра. Я самоотверженно вел за собой германские племена, крушил легионы трусливых римлян. Роль Квинтилия Вара, главного врага, доставалась портновскому манекену, которого я «убивал» в жесточайшем поединке, ставил ногу на «грудь» и гордо вскидывал меч со словами: «В единстве Германии моя сила! В моей силе – мощь Германии!..»[102]102
Надпись на мече Арминия, памятник которому находится в южной части Тевтобургского Леса на юго-западе от города Детмольд в федеральной земле Северный Рейн – Вестфалия.
[Закрыть]
Пыльный старичок «Квинтилий Вар» до сих пор стоял в углу. И патефон, под триумфальные марши которого я побеждал. Висели те же акварели, на комоде стояла ваза с голубыми шарами гортензии, и старинный механический клоун грустно улыбался.
Только английское кресло было пустым. Никто не вышивал и не читал в нем, не вскрикивал, если я "падал раненый". Не подзывал, чтобы пригладить волосы и поправить "вождю" изумрудный плащ с золотыми кистями...
Грудь горела изнутри, как набитая углями. Я снова и снова вспоминал последнюю встречу в парке клиники, другие наши ссоры. Поводы представлялись теперь незначительными, обиды глупыми, резкость непростительной. Точно не я, а кто-то другой срывался, грубил, затыкал рот, когда нужно было заткнуться самому и просто выслушать. Не понять, но хотя бы попытаться...
Я поспешил отогнать тяжелые мысли.
– …Да, забыл. Чарли спрашивала о кузине, сообщили ли ей, – я взял со столика фотокарточку унтерменшен. Ни рамки, ни даты, ни подписи. Только печать фотомастерской на обороте. – Это возможно?
Отец продолжил крутить колесо. Заглянула Эльза и пригласила к ужину.
– Уже идем, – кинул я ей и подошел к отцу: – Вставай. Тебе нужно поесть. Нужны силы. С желудком и желчью лучше не шутить. Иначе придется до двенадцатого нанять няньку, чтобы кормила тебя с ложечки.
– Кхе!.. Еще не хватало... Двенадцатого? – озадачился отец. – А что двенадцатого?
– Как что? Я вернусь.
– Откуда?
– Из Берлина, откуда еще. Завтра шестое. Забыл? Сам же подписывал заявление.
– Ты уезжаешь... теперь?
– Я все сделал. Дело Ланга закрыто. Остальное передал Роту и Вольфгангу. Похоронами занимается Чарли. Она справится, на нее можно положиться. В доме штат прислуги... Ничего не забыл.
– Ты не попрощаешься с матерью?!
Отец взглянул на меня, как на умалишенного. Чего-то подобного я ожидал.
– Хотел бы, но... Я звонил в Берлин, пытался... Не мне тебе рассказывать, как закручивают гайки евреям. Белохалатный трусит, что не успеет вывести женушку, черт бы ее побрал!.. Со дня на день они жду разрешение ехать в Америку. Я и так чудом успеваю запрыгнуть в последний вагон... Отец, пойми, второго шанса может не быть.
– Леонхард, а зачем?.. У тебя есть дом, хорошая должность с хорошим жалованием, машина... Дался этот осколок! Чего тебе не хватает? Объясни, может, я не понимаю?..
Ответ жег губы, но признаться отцу оказалось легче, чем матери.
– Если осколок достанут, – ответил я, – полгода реабилитации, и медкомиссия признает, что я снова годен к военной службе.
Отец поменялся в лице. Закрыл глаза и горько рассмеялся:
– Какой же я... старый дурак. Носом землю рыл, искал хирурга... Хе!.. Ну конечно! Вот чем ты оскорбился в ферайне. Не калекой, неспособным к жизни. Жизнь? Пф-ф!.. Да подтереться ею!.. А что к войне не способен, это да!.. Война! На нее же у тебя колом стоит!.. Что ж, славно-славно.
Отец прошелся до окна и обратно, по пути ударяя кулаком мебель, стены.
– Отец, поверь, решение далось мне нелегко. Но надо уметь расставлять приоритеты с поправкой на время и действительность, – продолжал я, не повышая голоса. – Матери нет. Она больше ничего не сможет сделать на благо Германского Рейха. Я жив. У меня есть возможность снова послужить своей стране, немецкому народу...
– Я тоже жив, Леонхард! – обернулся отец и грохнул по столу так, что сорвались фотографии. Осколки брызнули на ковер. – Если ты не заметил, у меня не осталось никого, никого, кроме тебя! На восток собрался... Сам говорил, там другая война, не такая, как в Польше или Франции. А теперь и вовсе!.. Если что, как мне потом жить, скажи?! Для кого?!
Отец размахивал вокруг себя руками, как крыльями. Голос его срывался. Губы дергались, глаза бешено вращались.
Я молчал. Из уважения к памяти матери не желал ссориться. Да и смысл? Еще в тридцать девятом я горло сорвал, объясняя, что права не имею быть счастливым откормленным боровом, пока Рейх и фюрер нуждаются во мне, как в солдате. Нечего было добавить и теперь.
– Значит, во имя Германии... – нагнетал отец, шагал от стены к стене. Стекло хрустело под ногами. – А что подохнешь на операционном столе, не фантазировал, нет? Какой тогда прок Германия поимеет с тебя?
– Как грубо... – ответил я. – В полицейских слежках и погонях ты позабыл, что такое долг? Так вспомни. Я давал присягу, отец, я останусь верен ей до конца. Если попытка снова вернуться в строй будет стоит мне жизни, что ж... я отдам ее.
Отец смотрел долго, внимательно и зло:
– Не на ту операцию едешь, – он постучал по голове и прокричал, словно глухому: – Лоботомия! Мозги подкрутить!.. Да-а... Господь в самом деле милосерден, раз Магда сейчас не слышит этого бреда... Кстати! Если на то пошло, реши, куда свою собаку пристроишь. С собой забирай, в лесу привяжи, хочешь – пристрели. Мне она не нужна.
Я застыл в дверях.
– То есть?.. У меня завтра поезд. Куда я пристрою? Ты обещал, что оставишь Асти!
– Ты тоже много чего обещал, что останешься в Германии, женишься, остепенишься…
– Я не обещал. Обещал подумать!
– Вот и подумай! – прогремел отец, аж в ушах зазвенело. – Заодно запомни, удерёшь – на этот раз обратно можешь не возвращаться. Не прощу даже в гробу. Дома, наследства, места на кладбище – всего лишу. Так что подумайте, герр офицер, прежде чем расставить приоритеты в соответствии с действительностью. Подумайте!..
Стиснув зубы, я прорычал:
– Яволь...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
SUUM CUIQUE
ГЛАВА VIБольничные приключения – не слишком увлекательное повествование.
Первые сутки после операции я проспал, в перерывах блевал желчью. На вторые должен был постараться сесть. Обыкновенное действие по усилиям и испарине далось, как когда-то сотня подтягиваний на спор. Думал, подохну.
На третий день я сделал первую пару шагов по палате и наконец-то осознал, что жив, что портсигар папаши Хорста сработал лучше щетинки трубочиста. Да, пока я выглядел как фантастическое существо, чудовище Франкенштейна: в бинтах, воняющий медикаментами и утыканный дренажными трубками. Но я выиграл у жизни эту партию, а значит, каждый новый день теперь будет легче и лучше предыдущего.
Более-менее уверенно почувствовав себя на ногах, я добрался до телефона и позвонил сначала Алексу – барон здорово выручил, забрав Асти – потом домой. Но не успел сказать и двух слов. Отец бросил трубку.
Неделей позже, когда мы случайно встретились на Южном кладбище, он тоже отвернулся. Прошли мимо, как незнакомые люди.
Я вернулся в Мюнхен в конце июля. В багажнике лежал чемодан с вещами, в кармане – полупустой бумажник. Операция и двухнедельное пребывание в Берлине, если не сделали нищим, то пробили хорошую дыру в сбережениях. А ведь пока решался вопрос о предоставлении служебного жилья, нужно было ещё позаботиться о крыше над головой и потратиться на помощницу по хозяйству.
Приглашение Алекса приехать в Вассеррозе за Асти и погостить пришлось кстати. О том, чтобы выйти на службу до августа не было речи, и я решил, что сейчас как никогда альпийский воздух и живописный пейзаж пойдут мне на пользу.
***
Когда-то Кристиан, любитель странных вопросов, спросил: если бы выдался шанс обменяться с кем-то жизнями, в чьем теле я хотел бы оказаться? Я ответил, что меня вполне устраивает свое тело и своя жизнь. Впрочем, если бы речь шла конкретно о жизни Александра фон Клесгейма, уверен, из претендентов выстроилась бы очередь.
Деньги и успех липли к Алексу, как морские желуди ко дну корабля. Александр был седьмым ребенком эксцентричного австрийского изобретателя Ульриха фон Клесгейма. Именно отцу Алекс был обязан первыми шагами в автоспорте, которые позже поддержал, развил, а главное профинансировал друг семьи Людвиг Эстерхази – тоже австриец, промышленник и страстный любитель автогонок.
Стоит ли говорить, что перспективы, которые открывала восемнадцатилетнему Алексу свадьба с дочерью благодетеля, были более, чем заманчивы. Алекс поставил на правильную лошадку. С этого началось восхождение: интервью, поклонники и поклонницы, автографы... Впрочем, после аварии на кубке Гран-При Германии в тридцать восьмом, жизнь сбавила обороты. Но Алекс остался на плаву. Купил поместье, наладил производство сыра, сел писать мемуары и растил сыновей.
...Бывший владелец Вассеррозе явно промахнулся, назвав роскошное поместье в Баварии именем скромного цветка – «водяной розы», кувшинки.
О мотивах этих Каролина фон Клесгейм, супруга барона Александра, умолчала. Зато сообщила, что Вассеррозе было построено относительно недавно, в начале века. Помимо четырёхэтажного дома с лифтом на территории имелись теннисный корт, бассейны, английский парк, конюшня, гараж для стальных "игрушек" барона, богатые охотничьи угодья.
– …Но главная наша гордость – сыроварня и волшебные сорта твердого сыра, – пела Каролина, изредка оглядываясь. Складывалось впечатление, что утомительная «ознакомительная экскурсия» по поместью была изощренной попыткой нагрузить меня товаром, как венецианского купца.
– На прошлой осенней ярмарке чиновник из Берлина со всей прусской агрессивностью напирал продать секрет. Разве не приставил пистолет к голове! Берлинские скоты считают, им все обязаны!.. Александр был непреклонен. Ответил, что австрийский рецепт потеряет свою магию в немецких руках... Я гордилась им больше, чем когда-либо!.. Леонхард, ты все поймешь, когда попробуешь сам. Но я хочу сразу оговориться – не рассчитывай больше, чем на три сырные головы. Цена такая же, как для других.
Провокацию семейки австрийских аристократов, которые четвертый год «заламывали» руки, что «родная Австрия привязана теперь к Германии», я пропустил мимо ушей. Было не до того. Пустяковая дорога измотала, от солнца и горного воздуха кружилась голова, хотелось побыть одному.
– А где сам Александр? – спросил я. Не встретить меня лично – это было не похоже на него.
Каролина остановилась. Сделала вид, что вопроса не услышала.
– Мы пришли. Два этажа в твоём распоряжении. У слуг есть свой ключ и отдельный вход, так что... По поводу вещей я распорядилась. Что еще... Пожалуй, всё. Остальное Александр расскажет сам. Если найдет время, конечно. Слишком занят в последнее время, – Каролина ответила со странным едким намёком и передала ключи.
Гостевой дом внешне выглядел скромнее, чем двадцати пятикомнатный особняк, но более уютно. Окна выходили на горы и зеленые холмы.
Услышав собачий лай, Асти оскалилась. Я обернулся.
В высоких охотничьих сапогах, коричневых брюках и белой рубашке, с перекинутым через плечо ружьём и свитой такс шагала девушка. Лишь когда она сняла свою тирольскую шляпку с букетиком фиолетовых цветов и распустила светлые волосы – броско, красиво, я узнал Ильзе Хольц-Баумерт.
– Я обещала, я не с пустыми руками! – крикнула Ильзе и подняла двух кроликов.
– Они замечательные, толстенькие... – осмотрела их Каролина и добавила: – Такие дела... Женщины должны добывать, разделывать, готовить... Все должны делать сами, пока учёные мужи заняты... искусством.
Последнее слово она прошипела как змея.
Ильзе наоборот, казалось, источала одно дружелюбие:
– Герр Шефферлинг! Какой приятный сюрприз. Итак, вы – гость, вам решать, как приготовить этих пушистых красавчиков. Мы примем любой вызов!.. Лина, ты же не против, что я самую малость покомандую?
– Что ты, моя дорогая! Ужин твой. Не каждый день в нашем доме бывают такие долгожданные гости из "столицы миллиона"!
За спиной баронессы возник кто-то из слуг и молча передал незапечатанное письмо.
Каролина прочла. Выдрессированная улыбка растаяла.
– Лина, что-то случилось? – спросила Ильзе.
– Всё... всё в порядке. Мне нужно идти.
Девушки еще раз поцеловались, обнялись. Когда Каролина скрылась за живой изгородью, Ильзе вздохнула:
– Наверное, снова Зигфрид... Ох, уж эти австрийцы!.. Я приехала два дня назад, а он уже успел ввязаться в драку в пивной и попасть полицейский участок. Лина не верит, ее это брат или сам дьявол?.. Словно с цепи сорвался. Бунтарь, загорается как спичка, с полуслова. А ему всего шестнадцать! Что будет дальше?..
Таксы тявкали и рвались с поводка, в то время как Ильзе явно хотелось поболтать.
– Вы с Каролиной друзья, я вижу? – спросил я. Подозревал, что принцесса Гарца тоже была гостьей и, что еще хуже, могла оказаться соседкой по дому.
– Да, мы познакомились на охотничьем балу, долго переписывались, успели подружиться. А весной, у вас в доме, я познакомилась с бароном фон Клейсгеймом. Спросила его, Лина фон Клесгейм, не родственница ли? Оказалось, Лина – его жена!.. Представляете?
– А вы тоже гость, и стало быть, мы соседи?..
– Нет, Лина так давно завлекала меня в Вассеррозе, что теперь не отпускает ни на шаг! На кухне, на прогулке с детьми, поохотиться на вальдшнепов. Везде ей нужна помощь. Стоит только уединиться, Лина тут же находит мне дело!.. Австрийцы иногда раздражают больше, чем мухи. Вы ведь понимаете, да? Ха-ха!.. Так как же приготовить кроликов?..
– Всё равно, – ответил я. – Главное – проснуться на следующее утро.
Ильзе засмеялась, напомнив о своей кошачьей улыбке с острыми белоснежными зубками.
– Ужин в половине восьмого, не опаздывайте, – сказала она. – Может быть, мне следует прийти за вами? Здесь нетрудно заблудиться.
– Хм... А потом вы побежите к папочке жаловаться, что похотливый сынок Шефферлинга преследовал вас в сомнительных местах и посягал на честь? Как вы поступили весной, в моем доме.
Таксы сорвались с поводка, и Ильзе в замешательстве смотрела им вслед. Правда, растерянность была не долгой.
– Так... посягните так, чтобы мне не на что было... жаловаться, – ее голос, звонкий и уверенный, стал ниже, взгляд игривее.
При детской мордочке фигуру дочка Хольц-Баумерта имела ширококостную, свежую, как у крепкой породистой кобылицы. Даже мужской костюм не скрывал всех упругостей и округлостей.
– Сколько тебе лет? – спросил я.
– Двадцать... Принести паспорт?
Ильзе уперла руку в бок, расправила плечи – белая ткань рубашки натянулась на ее груди. Красиво встряхнуть "охотница" умела не только волосы...
– Без четверти семь, здесь. И не опаздывай, Ильзе, принцесса Гарца.
Покачивая бёдрами, она направилась к беглым таксам.
Я потрепал мягкие уши Асти, вдохнул свежий горный воздух. Не любил забегать вперёд, но что-то подсказывало: неделя в Вассеррозе начнётся с приятных приключений.
