Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)
Алеся вернулась с толстой тетрадью в руках, но, увидев меня возле своей корзины, застыла. Она улыбнулась и быстро заговорила:
– Это подарок для Анны, малютке. Пообещала, а ничего не успеваю. Придется ночью вязать!..
Я смотрел на Алесю до тех пор, пока фальшивая улыбка не сползла с ее лица. Она положила дневник на стол и села на кровать, опустив плечи.
– Значит, все-таки не отравление и не одеколон? – спросил я. – И как давно?
– Доктор сказал, семь недель, – ответила Алеся, потирая шею.
Я посмотрел на календарь на стене, пытаясь отсчитать время. Алеся заметила и сказала:
– Тогда, в твоем кабинете.
– Ты поэтому хотела уехать? – спросил я.
– Александр сказал, что ребенок тебе не нужен. Он родится нездоровым, потому что от наркоманов дети не рождаются нормальными, и его сразу отправят в газовую печь… как генетический мусор... – и без того приглушенный голос Алеси стал еще тише. – Я хотела в Базель, куда меня приглашали… Подумала, Швейцария все-таки нейтральная страна... Возможно, оттуда потом мне было бы легче вернуться домой...
Я ухмыльнулся. Нейтральная Швейцария! на курортах и в лечебницах которой поправляет здоровье весь вермахт. Менее забавно, как получилось, что Алекс узнал о ребенке раньше, чем я. И совсем не смешно, что Алеся до сих пор не отказалась от своей безумной идеи вернуться в большевистскую Россию.
– Харди, – подняла на меня глаза Алеся и сказала, как ультиматум: – я не буду делать аборт. Это мой ребенок. Мой.
– Завтра поговорим. Ложись спать, – сказал я и вышел.
Новорожденную крестили в Петерскирхе. Под торжественное пение Хорст и молодая девушка, крестная, с младенцем на руках подошли к серебряной чаше, украшенной цветами, и священник полил на головку ребенку святую воду. Девочка оказалась настолько горластой, что после таинства священник с улыбкой заметил, что побоялся, как бы снаружи не рухнул «Старина Петер», девяностометровая церковная башня, и город едва не лишился одной из своих достопримечательностей.
Профессорский дом, куда после крестин на вечеринку были приглашены родственники и самые близкие друзья, располагался недалеко. По сравнению с особняком Линд он выглядел скромнее, но был уютным и милым. Если бы не моросящий дождь, то отпраздновать счастливое событие можно было бы под открытом небом, в небольшой садике возле дома.
Гостей собралось около двадцати человек. Пока одни мирно беседовали в ожидании обеда, другие – молодые девушки, подружки Анны – шутили, громко смеялись, ставили веселые пластинки и под них танцевали друг с другом.
В поисках счастливого отца мы с Хорстом поднялись на второй этаж и заглянули в детскую. Там пожилая фрау объясняла, как правильно пеленать ребенка. Алеся, Флори и Анна и Кристиан внимательно слушали. Фрау обращалась с ребенком так уверенно, будто это была кукла.
–…Бывает, малыш чем-то подавился, – со знанием дела сказала фрау. – Потому что пройдет совсем немного времени, и он будет тащить в рот все! Не пугайтесь. За ножки берете, подвешиваете, как Пиноккио, слегка трясете. Однажды у моей дочери так застрял кусочек яблока. Вылетел. Все в порядке!..
Увидев нас, Кристиан вышел и провел по коридору в рабочий кабинет своего тестя.
– Располагайтесь, друзья моя, как я рад видеть вас! Жаль, что Алекс не смог приехать, – сказал Кристиан, усаживаясь в кресло, обитое темной тканью.
– Укатил на очередное автомобильное шоу?
– Не сказал. Написал лишь, что постарается успеть.
– А почему так долго тянули с крестинами? – Хорст достал из огромного библиотечного шкафа какую-то книгу и листал ее, попутно поглядывая на нас. – Крошка появилась пятнадцатого сентября...
– Семнадцатого, – поправил Кристиан.
– …тоже число хорошее. А крестили в канун дня всех святых?
– У нас были некоторые разногласия, поскольку отец Анны лютеранин. Но мы решили воспитывать ее в католической традиции. А потом долго выбирали имя, и на этот раз пришлось уступить дедушке, – Кристиан с уважением посмотрел на портрет Отто Бисвангера над камином, – и наша маленькая принцесса стала Хельгой. Что в переводе с древнескандинавского означает "прекрасная".
– Неплохо, – ответил Хорст и тоже поднял глаза на профессорский портрет. – Так понимаю, у малышки нет другого шанса, кроме как пойти по вашим стопам. Литература у нее в крови.
– Хорошее немецкое имя, – согласился я. – Поздравляю. Даже не верится, что все сложилось.
– Да! С языка снял! – воодушевился Хорст. – Рубрика: "Шокирующие истории". Срочно в номер! Скажи, как? Как после десяти лет заключения ты все-таки решился на побег?
Кристиан снял очки, протер стекла.
– Я сам не до конца понял. Может, Божественное провидение? – задумчиво произнес он. – У Джеймса Джойса, это ирландский писатель, в «Дублинцах» есть замечательный рассказ. Эвелин, героиня, не может уйти от пьяницы-отца и своей страшной жизни, хотя вот стоит пароход, уже куплен билет, и жених с палубы зовет ее… А она стоит, вцепившись в парапет, и не находит сил преодолеть внутренний паралич.... Наверное, я также был обречен. Если бы не твоя Алис, Харди. Да-да, без нее я бы не смог сделать этот шаг.
Я был удивлен. Но оказалось, Алеся в самом деле сыграла в этой истории значительную роль.
Однажды Анна набралась смелости и отправилась в ателье Шарлотты, чтобы встретиться лицом к лицу со своей соперницей и убедить ее отпустить Кристиана. Сначала Анна приняла за нее Алесю, задержавшуюся на работе допоздна, но, когда все выяснилось, завязалась беседа. Девушки нашли общий язык и подружились, а Алеся, которая на тот момент состояла с Кристианом в длительной переписке, начала помимо литературных разговоров также призывать его перестать бояться, «вспомнить, что он мужчина» и «быть счастливым с девушкой, которая любит его и носит под сердцем его ребенка».
Кристиан и Шарлотта в последние два года жили как соседи. Об этом не раз говорила Чарли, и как-то обмолвился сам Кики. Общая крыша над головой и свидетельство о браке, вот и все, что объединяло их семейную чету.
Теперь же Кристиан изменился. В его глазах появился блеск, он расправил плечи, как будто стал выше ростом, даже голос стал другим, более твердым. Словом, он больше не был похож на негра, вздрагивающего при виде шамбока.
– Герой, – оценил Хорст историю. – Могу представить, какой скандал устроила старушка-Шарлотта, когда ты сделал ей ручкой! Даже подозрительно, что она не явилась на крестины, как злая фея из сказки.
– Она была расстроена, ты прав, – ответил Кристиан. Судя по тому, что говорила Чарли в моем кабинете, Кики явно смягчил ее реакцию. – Больше всего я беспокоился за своих девочек, она угрожала им. Но потом пропала. С прошлого понедельника от нее нет никаких вестей...
– Думаю, с ней все в порядке, – успокоил я. В самом деле, если бы Чарли попала в больницу, Кристиану сообщили бы, как мужу. Значит, она просто зализывает раны и стыдится высунуть из дома свой разбитый нос.
– Что с ней может случится? Она же, как… вот, безумная Гретта, – Хорст показал нам разворот с картиной из книги, – самого дьявола сковородкой побьет.
– Не говори так, Хорст. Ты ее совсем не знаешь, – возразил Кристиан.
– К счастью, нет. Остальной Мюнхен – да. По крайней мере, мужская его половина. Прости, но теперь я могу говорить открыто. Ведь она больше не твоя жена.
– Не жена, но женщина. Не надо вытряхивать здесь грязные сплетни. Хорст, из уважения ко мне и моему дому, пожалуйста.
Кристиана явно задели за живое напоминания о проделках жены. Я его поддержал, попросив Хорста попридержать язык, но, оказалось, лишь подлил масла в огонь.
Хорст поставил книгу на полку, сунул руки в карманы и дерзко посмотрел на нас.
– А в чем дело, господа? Харди, хочешь засвидетельствовать супружескую верность Шарлотты? Или ты, Кики, забыл, как мы везли ее пьяную из солдатского кафе, где она обычно находит мужчин на ночь? Может, мне это приснилось?
– Нет, не приснилось, – ответил Кристиан. – Разумеется, у нее были определенные проблемы. Но даже если…
– Алкоголь или кокаин ты имеешь ввиду? – ввернул Хорст.
– …Но даже если все гнусности, которые ты перечислил, и имели место быть, то лишь как следствие! Эпатаж, привычки, даже хорошо, другие мужчины, весь этот шум был попыткой заглушить внутреннюю боль, успокоить что-то, что мучило ее здесь, в сердце! Да-да, оно у нее есть. И то, что она сегодня не испортила мой праздник, хотя я боялся этого, еще одно доказательство. Она просто несчастная женщина, Хорст. Она через столько прошла...
– Сейчас расплачусь, – сморщился Хорст. – Бедняжка. Кто страдал больше нее? К примеру, недавний авианалет. Семьи погибших и раненых сейчас, наверное, тоже в солдатских кафе пьют шнапс. Они же страдают! Но не так сильно, как Шарлотта, согласен.
– Может, заткнетесь оба?! – спросил я, когда мне надоела эта перепалка.
Так сцепиться, и из-за чего? Узнай Кристиан, что Шарлотта хотела сдать его гестапо, что у нее сифилис, и поэтому она ложилась под всех подряд, он бы жалел ее меньше. И за то, что крестины его дочери прошли спокойно, он должен был поблагодарить прежде всего меня. Впрочем, и Хорст ввязался, как мальчишка в уличную драку.
К счастью, в дверях появилась Анна и попросила Кристиана – пришел кто-то из запоздавших гостей. Хорст проводил его хмурым взглядом.
– Успокойся, – сказал я и протянул сигарету. Дал прикурить. Хорст нервно затянулся. И на выдохе, выпуская клубы дыма заговорил:
– Нет, ты посмотри на него! Помнить какую-то бабенку с парохода из рассказа, но так быстро забыть, как другая бабенка, более реальная, ему об голову вазу разбила. Кики, мать его...
– Ты-то чего завелся? – спросил я. Наверное Хорст сам забыл, как недавно просил вправить Чарли мозги, потому что с ее алкогольной зависимостью и распутной жизнью «нужно что-то делать».
– Ему жаль ее, Харди, – отвечал Хорст. – Жаль, слышишь? Он чувствует вину. А знаешь, чем это опасно? Чарли щелкнет пальцем, и он снова окажется у нее под каблуком. Ее ему жалко, а Анну и малышку нет! А как же? Шарлотта страдает!..
– Тебе какое дело? У тебя жена беременна. Позаботься лучше о ней.
Хорст шумно выдохнул дым, как дракон:
– Как, какое дело? Во-первых, Хельга – моя крестная дочь, и я ее в обиду не дам. Во-вторых, Харди, ты рос с отцом и матерью. А мой папаша вот так же бегал. Знаешь, каково это, увидеть своего отца на улице, но подойти к нему нельзя, потому что он с другой семьей? Он с ними проводит выходные, праздники… Моя мать прожила бы дольше, если бы не вот такой же бесхребетный мученик.
– Ну, обстоятельства бывают разные...
– Последствия одинаковые! Страдают дети. По-настоящему страдают, потому что взрослые разобраться не могут, чего они хотят. Это несправедливо, а меня обычно трясет от несправедливости... Ладно, ты прав, старик. Поживем – увидим… Слушай, что там за шум?
В самом деле, в коридоре началась какая-то суета, снизу раздались громкие голоса. Мы с Хорстом вышли на лестничную площадку и увидели в холле "важного гостя", о котором шепнула Анна.
Барон Александр фон Клесгейм стоял, как обычно, вылощенный, одетый с иголочки. Он не обращал внимание на тот ажиотаж, который вызвало его появление, и спокойно помогал снять шубку своей спутнице – юной красавице с точеной фигуркой, оливковой кожей и копной жгуче-черных волос.
Хорст присвистнул. Алекс лениво распахнул объятия перед Кристианом и Анной:
– Дорогие мои, мне нет прощения! Я не успел прибыть в Петерскирхе вовремя. Но у нас были на то причины...
– Зато ты успел к праздничному обеду! – весело ответил Кристиан.
– О, это главное! – рассмеялся Алекс. – Позвольте представить – Лаура, мой хороший друг. Она – итальянка, и пока стесняется говорить по-немецки...
Мы с Хорстом переглянулись. Опоздал, как же! Просто в церкви невозможно было бы обставить свой выход и появление новой пассии с таким вниманием и блеском.
Тем временем Алекс взял руку спутницы и поднял, словно всем показывая сверкающее бриллиантовое кольцо на ее пальце.
– ...Зато синьорина Лаура умеет разговаривать на языке, понятном каждому – языке музыки, – пропел Алекс. – Она прекрасная пианистка. Мы только вернулись из Базеля, где Лаура заключила контракт с самим Мартином Беком! У него были некоторые варианты, но прослушав ее он был потрясен профессионализмом и мастерством. Думаю, в качестве извинения синьорина сыграет нам что-нибудь, неправда ли? Tesoro, spero che ti divertirai oggi e ci suonerai? Saremo felici!
Девушка улыбнулась очаровательной жемчужной улыбкой и кивнула.
– Bellissimo!.. А теперь ведите нас к виновнице! – воскликнул Алекс, и продемонстрировал большую золотую коробку с бантом. – Я хочу одарить мою маленькую царицу!
***
После обеда гости собрались в гостиной перед небольшим кабинетным роялем. Барон пел, его итальянка ему аккомпанировала. Среди слушателей я не нашел только Алесю.
Оказалось, она снова сидела в детской, качала колыбель и что-то напевала. Пол скрипнул под моей ногой, и Алеся обернулась, приложив палец к губам.
– Вот ты где. Я тебя ищу по всему дому. Что ты здесь делаешь? Там внизу настоящий праздничный концерт. Слышишь? – вполголоса спросил я и прислушался. Даже до второго этажа доносилось надрывное: "A voglio bene, 'a voglio bene assaje!.."[130]130
«Dicitencello vuie» – знаменитая неаполитанская песня, написанная в 1930 году Родольфо Фальво на слова Энцо Фуско. В России больше известна под названием «Скажите, девушки, подружке вашей» (русский перевод Михаила Улицкого)
[Закрыть]
– Слышу, – сухо ответила Алеся. Она выглядела напряжённой. Брови были нахмурены, губы плотно сжаты, плечи опущены.
– Все хорошо? – спросил я.
– Да, – сказала Алеся, но голос ее говорил об обратном.
Я задал еще несколько вопросов, но на все получил такие же односложные ответы. Алеся не хотела пробовать десерт, не хотела танцевать со мной, не хотела говорить.
– Малышка, открою тебе маленький секрет, – сказал я, поняв, в чем дело. – Если ты расстроилась из-за итальянской обезьяны, то, видишь ли, это была показательная казнь. Да, да. Алекс перехватил твой швейцарский контракт не потому, что она талантливее, а чтобы тебя позлить. Показать, что ты потеряла. Что если бы ты стала его любовницей, играла бы сейчас на ее месте, в бриллиантах и шубке.
– При чем тут любовница и контракт в Швейцарии? – помолчав, спросила Алеся. Я все-таки попал в точку.
– А ты думаешь, эти два блюда подаются отдельно?
– Не знаю, – подавленно ответила Алеся и потерла виски. – Знаю, что не хочу, чтобы мой ребенок родился здесь, в Германии, чтобы с детства он рос в страхе и животной ненависти к другим народам. Этот контракт был моим шансом...
– Скорее мечтой. Довольно рискованной. Одна, в чужой стране, без друзей, родных, с фальшивым именем и ребенком на руках. Это безумие!
Алеся глубоко вздохнула и опустила глаза:
– Александр заверил меня в своей преданности... Еще в Вассеррозе я сказала ему, что не люблю его, а даже если бы любила, то никогда не стала бы любовницей женатого мужчины. Он принял это, поклялся, что будет ждать. Как на друга, я могу положиться на него в любой сложной ситуации...
– Ему красиво солгать так же легко, как тебе сыграть гамму, – усмехнулся я.
– Но он же помог тебе с лечением! Бескорыстно!
Алеся встала, охватив себя руками, подошла к окну, потом снова пересекла комнату, словно не находя места.
– Если так надеялась на него, почему не уехала? Зачем пришла ко мне тогда ночью? – спросил я.
– Во-первых он поставил условие, что я должна сделать аборт. А ехать одной? Сам сказал, чужая страна, чужие люди... И тебя стало жаль, когда услышала про яму, что работаешь в аду, что любишь меня и хотел бы многое изменить... Последнее, чего я хочу, чтобы ты снова вернулся к морфию.
Алеся запнулась, вдруг поморщилась, положив руку на живот. Я подошёл к ней и помог сесть на диван.
– В чем дело? – спросил я.
– Живот схватывает иногда, и поясницу тянет. Флори говорит, это нормально...
Алеся выдохнула, убрала руку, как будто боль отпустила, но с той же горечью прошептала:
– Я запуталась, Харди... Не знаю, что мне делать, кому доверять...
Я погладил Алесю по плечу и улыбнулся. Я был доволен. Алекс отступил от Алеси, а у нее самой открылись глаза на благородство австрийского аристократа, и теперь она, растерянная и расстроенная, зависела от меня, ждала совета.
– Сама судьба хочет, чтобы ты осталась здесь, в Германии, со мной, – сказал я. – Смирись. Так будет лучше. Пойми, ты нужна мне, а я нужен тебе. Мы нужны друг другу. Я не оставлю тебя, тем более сейчас.
– Знакомые слова, – усмехнулась Алеся и кольнула: – "...И как мужчина, я приму любое решение женщины".
– Послушай, если ты про случившееся тогда, в моем кабинете, да, я немного вспылил. Но ты тоже не ангел! Что ты наговорила мне при последней ссоре? И я простил тебя.
– Я тоже многое тебе простила, Харди! – с чувством ответила Алеся. Ее голос разбудил ребенка. Девочка запищала, и Алеся опрометью бросилась к ней.
– Вот-вот, это знак, – сказал я. – Тебе следует забыть прежние обиды и подумать о ребенке. Он не должен страдать из-за ошибок взрослых, не так ли?
Мысли Хорста пришлись как нельзя кстати. Я понял это по глазам Алеси. Когда девочка снова успокоилась, я посмотрел на часы:
– Может все-таки выйдем к гостям? Успеем немного потанцевать.
– Не могу. Анна попросила присмотреть за малышкой, – ответила Алеся, но голос и взгляд ее стали мягче.
– Ну, твой "вечный раб" визжит так, что слышно здесь, – ответил я и пригласил Алесю на танец прямо в детской.
Она положила руку мне на плечо, я обнял ее за талию. Мы сделали первый танцевальный шаг и... пение прекратилось. Послышались аплодисменты.
"Вот сукин сын!" – подумал я. Алеся тихо засмеялась и, чтобы снова не разбудить малютку, уткнулась лицом мне в жилет. Я тоже засмеялся и прижал ее к себе.
***
Несмотря на плохую погоду и поздний час, Алеся проводила меня до калитки. Я поцеловал ее, велел не мерзнуть и немедленно возвращаться в дом.
Я не хотел уезжать и не хотел думать о предстоящей охоте. Зато с удовольствием, уже в поезде, вспоминал день. Ровный стук колес и полумрак купе располагали к размышлениям. Если все сложится удачно с "берлинской операцией", я сниму Алесе маленький уютный домик на окраине города, такой же, как у Бисвангеров, – он мне понравился. Пусть занимается домом, садом и ребенком.
Почему нет? Столько раз я по юношеской глупости не слушал отца, и он оказывался прав. Сейчас я решил воспользоваться его советом – занять Алесю детьми, чтобы не лезла ни в какие дела. Восхищения Клаусом, коммунистическими идеями и борьбой, – что бы там ни было у Алеси в голове, из-за ребенка она будет вести себя осторожнее. Да и Германии нужно восполнять человеческие потери.
Словом, все складывалось не так уж плохо! Скорее наоборот. Хорст верно подметил по поводу вины – если Алеся не лгала, а она не лгала, я чувствовал – значит ее жалость, желание недопустить срыв и возвращение к морфию могли стать отличным козырем, как и ребенок. А значит, моя скифская красавица будет сидеть при мне на крепком поводке.
С этими приятными мыслями я закрыл глаза и быстро заснул...
Окрестности к юго-востоку от Берлина, в направлении Бранденбурга, выглядели довольно романтично: окутанные туманом осенние леса, вперемешку с небольшими озерами и полями, сырой холодный воздух и много тишины.
Недалеко от места охоты располагался охотничий домик. Это был добротный сруб из массивных бревен на сером каменном основании.
Дядюшка Вольф встретил меня тепло. Со дня нашей последней встречи прошло чуть больше месяца, а я в очередной раз отметил для себя, что он паршиво выглядит. Вдобавок от него отвратительно пахло, как от мешка со сгнившей картошкой. Пришлось потерпеть, когда он по-отечески обнял меня и с грустью заметил, что это его первая за много лет охота без моего отца, и он рад, что я продолжаю их традицию.
Из-за погоды, точнее непогоды, я немного опоздал, поэтому на сентиментальности времени не было. Я поднялся в свою комнату, переоделся в теплую одежду, надел отцовские охотничьи сапоги и спустился в трофейный зал с дубовым обеденным столом, коваными люстрами и камином.
Я вошел как раз в тот момент, когда егерь называл охотникам их номер и сектор. Единственная девушка в мужской компании, Ильзе, была недовольна и требовала поменять ей место. Егерь был непреклонен, его поддержал Хольц-Баумерт, и берлинка, злая и красная, как свекла, выбежала из зала.
Позже, когда все уже собрались отправляться в лес, Ильзе не вышла. Она не открывала дверь и не отзывалась на просьбы отца. Идиоту было понятно, что девчонка показывает свою дурь, но Хольц-Баумерт начал волноваться за дочь, охотники злились, собаки в нетерпении рвались с поводков.
В другой ситуации я бы первым поддержал егеря оставить строптивую фройляйн и отправился бы на свой номер. Но в силу понятных обстоятельств мне пришлось действовать деликатнее.
***
Мне Ильзе открыла сразу. Потом села на кровать и прижала к себе куклу. Она угрюмо смотрела в окно из-под светлых тонких бровей. По мокрым щекам и красным глазам было понятно, что она плакала.
– Все хорошо? – мягко спросил я. – Ты плохо себя чувствуешь? – Ильзе мотнула головой. – Тогда в чем дело? Все тебя ждут, волнуются. Собирайся. Пошли скорее.
– Никуда я не пойду! – ответила она. – Зачем? Стать посмешищем? Я разговаривала с Карлом, загонщиком. Он знает эту местность, как свои пять пальцев, знает ландшафт и повадки зверей! Там, где я должна стоять, можно ждать добычу до следующего сезона. Плохое место. И видимость плохая, полно сухих палок. Это сейчас, когда ноябрьский лес, как стекло. Деревья голые, птиц нет, и слышен каждый звук!
– Карл – хороший загонщик, но и он не может предугадать точно, куда побежит животное. Никто этого не знает наверняка.
– Тогда почему егерь отказался дать мне другой сектор? Почему? – таращилась на меня Ильзе.
– Вероятно, потому что места распределены.
– Потому что отец так сказал! Потому что у меня мало опыта, и здесь могут быть кабаны. А пристрелить кабана сложнее в разы, чем косулю. Что это очень опасно! Вот и нашел мне "безопасное" местечко, где и куропатку не подстрелишь!
Передо мной сидела избалованная девчонка. Мало ума, но слишком много азарта и жажды кому-то что-то доказать.
– Хорошо. Я уступлю тебе свое место, – предложил я.
– А как же ты? – спросила Ильзе, подняв голову.
– Я займу твое. Мы поменяемся местами.
– Но... егерь этого не допустит. Да и папа будет над тобой весь вечер надсмехаться. Он всегда так делает, если кто-то возвращается пустым.
– Бывает. Отыграюсь потом. Это же не последняя охота, – ответил я. – Ну что? Я жду вас внизу, принцесса Гарца.
Я подмигнул ей и вышел. Охотникам внизу сообщил, что решил проблему. Так я стал "героем" охоты еще до ее начала.
***
Охотится предстояло с загона. Отец не раз говорил, что недолюбливает этот вид охоты, когда дичь загоняли на линию стрелков. Ему ближе было охотиться с подхода – это требовало большего мастерства.
Погода стояла промозглая. Шел мокрый снег вперемешку с дождем. Было холодно. Впрочем, охотники говорили, что при ясной погоде животные более чуткие, в то время как ветер, дождь или снег заставляют их быть менее осторожными.
…Серое небо, жухлая трава, сухой, безжизненный на первый взгляд лес, вдоль которого стояли стрелки и из которого предполагался загон, – территорию мы заняли небольшую, охотников было немного, но периметр охватили весь.
Я встал на свой номер. В последний момент Ильзе отказалась меняться, сказала, что не хочет, чтобы из-за нее у меня появились неприятности с отцом, или я остался без добычи. Не скажу, что обрадовался этому.
Я не любил охоту с детства, в отличие от отца или того же старика Хольц-Баумерта. Оба они были заядлыми охотниками, скептиками и прагматиками до мозга костей, но, если дело касалось охоты, верили в духов леса, которые помогали или мешали охотникам, в то, что черный заяц или вишневый лист, положенный в охотничий рюкзак, приносят удачу и прочую суеверную чепуху.
Я считал охоту жестоким занятием. Позже понял, что охота необходима, она позволяет поддерживать здоровую популяцию и предотвращает ущерб, который могут нанести животные лесу. Но все равно, я любил животных, и мне было тяжело стрелять в них.
Прозвучал сигнал о начале загона. Я зарядил ружье. Первый загон предполагался на косулю, хотя никто не списывал со счетов кабана или лося. Никогда не знаешь, кто на тебя выйдет. Впрочем, как я уже сказал, мне было чуждо охотничье честолюбие.
...Было очень тихо, я почти не двигался, едва дышал. Вдалеке послышались первые выстрелы и лай собак. Пару раз мне казалось, я вижу движение. Я вскидывал ружье, но опускал его обратно – сначала на меня выбежала лисица, потом появилась косуля, но расстояние до нее было приличное, и я не был уверен в выстреле.
Во втором загоне я снова увидел косулю. Как и первая, она прыгала по рыжему сухому полю, но шла гораздо ближе. Почему-то я вспомнил Алесю. Когда мне дали служебную квартиру, она также прыгала из комнаты в комнату мимо ведер и коробок. Такая же легкая, стройная, длинноногая. Я улыбнулся теплому воспоминанию.
Можно было отпустить эту косулю, как и первую, но после слов Ильзе я решил, что мне не помешает дополнительный балл перед стариком Хольц-Баумертом. «Прости, красавица», – подумал я, вскинул ружье и прицелился выше сердца, как когда-то учил отец.
Как выяснилось позже, это была самка. Она лежала на заснеженной траве, подергивая задней ногой, и открывала рот.
– Ух какая милашка! Вы везунчик! – похвалил меня кто-то из охотников. – С какого выстрела?
– Со второго, – ответил я без особого восторга и наконец-то закурил.
Подстреленную мной косулю оттащили за ноги к двум другим. Учитывая небольшую площадь загоняемой территории – это был отличный результат. Оценить его в полной мере мы смогли ближе к вечеру, за обедом. Первым блюдом подали жаркое из седла – нежнейшее мясо, запечённое целиком. На гарнир – тушёные овощи с травами, из вин – Бордо и Божоле. Я изрядно продрог и теперь согревался сытным обедом, вином и забавными охотничьими байками.
Ильзе не соврала. Хольц-Баумерт на правах хозяина дома подкалывал тех, от кого удача отвернулась, и высоко поднимал бокал за охотников, благодаря которым «сегодня сытно набили животы". В числе героев он назвал и меня. Он был очень доволен.
– …Леонхард, ты не видел Ильзе? – спросил Хольц-Баумерт после обеда.
– Нет. Только до охоты, – ответил я. Как-то не заметил, что ее не было за столом.
– Значит, опять дуется! Девчонка. Не характер, а горчица. Да, единственная дочь, после трех сыновей… не знаю, дар это или проклятье! – рассмеялся Хольц-Баумерт. – А ты сегодня просто молодец, не растерялся. Быстро все уладил. Я уж думал, охоту придется отменять.
– Вы о том недоразумении перед охотой? Бросьте. Она еще ребенок. Немного покапризничала. Пустяки.
– Двадцать лет? Ты спятил? – проворчал Хольц-Баумерт. – Нет, в последнее время с ней что-то происходит… Я не узнаю свою дочь. Она никогда не лгала нам с матерью. А этим летом провела несколько недель в имении барона фон Клесгейма, твоего дружка. Нам сказала, что едет к подруге. А когда вернулась, опять же ничего не сказав нам с Алоизией, разорвала помолвку! Так просто! Ты даже не представляешь, какой скандал мне пришлось заминать!
– Ну, насколько мне известно, Каролина фон Клесгейм действительно ее подруга.
– И ты тоже – подруга? Оказавшаяся совершенно случайно, – лукаво сощурился Хольц-Баумерт и снова расхохотался. Старик был в отличном настроении. – Нет-нет, дело тут в другом. Она просто заигралась в ребенка. Ей пора повзрослеть. Ей нужен муж. Как думаешь?
– Да, это хороший способ изменить жизнь, – согласился я. Мне нравился этот ход мыслей.
– Отлично! Вот и женись на ней.
Я было открыл рот, но не нашел, что сказать. В какой-то степени я был удивлен столь стремительному развитию событий.
– Давай на чистоту, сынок, – продолжал Хольц-Баумерт. – Я бы мог подыскать для своей дочери другую партию. Но я не тиран. Не знаю, почему, но моя дочь выбрала тебя. Может, она слишком впечатлительна? Ведь ей нагадали на твоей вечеринке, весной, что в этот день она встретится со своим мужем и отцом своих детей. Вот она и внушила себе, что ты, Леонхард, ее судьба. И вашу помолвку с той девушкой, она очень тяжело восприняла. Элен, кажется?
– Алис.
– Не важно. Она тебе не подходит. Сам подумай, союз между кузеном и кузиной не благословит ни один священник. Я не говорю о последствиях такого брака для Германии, ее генофонда… Ну так что? – Хольц-Баумерт внимательно посмотрел на меня. – Как тебе мое предложение?
– Очень заманчивое, – ответил я. – Не скрою, чувства вашей дочери – для меня честь. Но и в то же время большая ответственность. Я боюсь, что не смогу обеспечить Ильзе тот уровень жизни, к которому она привыкла. А заставить ее жить по-другому, значит сделать несчастной. Я не могу допустить этого. Например, переезд из Берлина в Мюнхен… Ильзе много раз говорила о своем отношении к провинции.
– Ну, за это можешь не волноваться.
– И все же, – настаивал я. Хотел услышать полные условия сделки.
– Тебе понравился наш особняк в Берлине?
– Конечно!
– Он будет вашим свадебным подарком. Что же касается заработка и привычек моей дочери... Естественно, ее счета не пусты. Это, во-первых. Во-вторых, я думаю взять тебя к себе, в Абвер. Если не захочешь, попробую устроить твой перевод в берлинское гестапо, с повышением в должности и звании соответственно. В любом случае это будет проще, чем уговорить Ильзе переехать в сельскую местность! Ха-ха-ха!
Хольц-Баумерт затрясся от хохота, как желе, тронутое вилкой. До меня снова донеслась противная вонь. И все равно, я был доволен. Это был большой куш. Я уже почти обожал и свою будущую женушку, и этот вонючий кусок жира, хохотавший в кресле.
– Когда ты уезжаешь? – спросил старик, отсмеявшись.
– Уже завтра. Служба.
– Отлично. Значит, сегодня сделаешь предложение.
– Как сегодня?..
– Как? Сейчас поднимаешь свой зад со стула и просишь Ильзе стать твоей женой. Все тебе разжевать надо! – ответил Хольц-Баумерт.
– Но к чему такая срочность? Мой отец недавно погиб, я не думаю, что морально готов сейчас на подобные торжества. К тому же, я эсэсовец. Мне и Ильзе придется собрать необходимые документы, пройти осмотр, получить разрешение, потом...
– Будет тебе и разрешение, и запись в родовой книге. Все будет, – Хольц-Баумерт махнул рукой. – У меня нет времени на подобную чепуху. Я прошу Бога хотя бы успеть отвести Ильзе к алтарю. Увидеть мою девочку счастливой…
– Бросьте. Что за обреченность? Вы еще внуков баловать будете.
– Нет, – ответил Хольц-Баумерт с неожиданной серьезностью. Взгляд его как будто погас, и он повторил еще мрачнее: – Нет… Только Ильзе знать об этом не должна. Понятно?
Я снова посмотрел на старика и кивнул. Что ж, это многое объясняло. В самом деле, в моих интересах было поторопиться.
