Текст книги "Унтерменш (СИ)"

Автор книги: Сарагоса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

5

...Около девяти в холле послышался лай, застучали каблучки, звякнули ключи – Алеся и Асти вернулись с вечерней прогулки.

Я с раздражением посмотрел на дверь, наполнил бокал вином и снова откинулся на кровати, прислонившись затылком к прохладной стене.

Старый американский Кейстон продолжил стрекотать, как саранча. Там, на экране, было солнечно и тепло. Тридцатое мая тридцать седьмого мы провели за городом. Ева не отходила от меня ни на шаг, плела из цветов венок и примеряла на меня. Мать суетилась с закусками и хлопала по рукам, когда мы вытаскивали из корзинки ее фирменные рулетики с беконом...

Асти влетела в комнату, цокая когтями по паркету, и чуть не опрокинула столик с кинопроектором. Так торопилась облизать мне лицо.

Следом заглянула Алеся.

– Лапы не забыла помыть после прогулки? – спросил я.

Алеся хотела ответить, но закашлялась, поэтому утвердительно кивнула. Отмахиваясь от табачного дыма, она прошла к окну и распахнула его настежь.

– Я все сделала, – сказала Алеся. – Я свободна на сегодня?

– Не все. Ты не объяснила, почему не пришла в субботу.

– Во-первых, я предупредила, что у меня дела, – спокойно ответила Алеся, скрестив руки на груди. – Во-вторых, вы хотели посмотреть фильм и обсудить итальянскую актрису? Ну вот, Флори – ее поклонница, и вообще кинематографа. Уверена, вам было интересно.

– Потом чего спряталась? Из-за твоего упрямства я возвращался в рваной рубашке.

– Жаль, что вам пришлось пережить такие страдания... Герр Шефферлинг, не понимаю, это допрос?

– Да, – ответил я, выдохнув пару колец.

– Тогда вызывайте повесткой. Когда явиться, во сколько и в какой кабинет. Приятного вечера.

Я не мог четко разглядеть Алесю в дыму и полумраке. Темное платье и темные волосы сливались с темной стеной. Глаза, отражая белый свет луча проектора, иногда сверкали, как у кошки. Само лицо тоже видел смутно, но, уверен, оно было дерзким, как и голос.

– А ты изменилась, – сказал я, придвинув ногой стул. Не хотел сейчас оставаться один. – Ладно, садись. Я купил хорошую бутылочку вина, есть повод... Садись-садись. Или ты меня до сих пор боишься?

Вопрос сработал как надо. Алеся хмыкнула, села на край, посмотрела на круглый стол с кинопроектором и пепельницей, полной окурков, перевела взгляд на экран. Ева в этот момент позировала – показывала акробатические элементы, садилась на шпагат.

– Это День матери, старая пленка, – пояснил я, разливая вино по бокалам. Надо было с чего-то начать разговор, – Какая пластика, правда? Моя сестра мечтала стать воздушной гимнасткой. Парить в блестящем платье под куполом... Идиотская мечта – прилепить к заднице блестящие перья и выступать в цирке. Немецкая девушка должна мечтать о другом. Впрочем, какая теперь разница?.. Скажи, на похоронах, у матери было много людей?

– Не очень, – ответила Алеся, грея бокал в ладонях. Вина пригубила, быть может, только сделала вид. – Цветов было много. Сказали много теплых слов.

– А отец? Как он держался?

– Как держатся люди на похоронах? Так и он. Если нужны подробности, спросите его самого.

– Брось! – ответил я, – Добрая половина Мюнхена уже знает, что он не хочет меня ни видеть, ни слышать.

– Наверняка у него есть на то причины, – едко заметила Алеся.

– Конечно. Первая и главная – она, – я кивнул на экран, – Любимица семьи, умница, папина дочка. А я ее убил...

Алеся насторожилась. Ухмылка исчезла:

– Как? Разве она не покончила с собой?

Я включил лампу, чтобы найти сигареты – комната снова обрела цвет, а майский день на экране наоборот, поблек. У ног часто дышала, высунув язык, Асти. Я потер виски. Цветные блики от витражного абажура с непривычки ударили по глазам.

– Многие удивлялись, такая разница между братом и сестрой – почти десять лет, и такие отношения... – сказал я, катая сигарету в пальцах. – Ева в детстве сильно болела. У матери было много заказов, спала за швейной машинкой. Отец тоже редко появлялся дома, поэтому сидеть с сестрой приходилось мне. Я бегал ночью то за доктором, то за лекарствами, читал ей книжки, ухаживал. Даже купал, случалось и такое. Иногда сестра была так слаба, что я носил на руках по дому или на улицу, подышать свежим воздухом. Потом с возрастом все прошло. Она окрепла, занялась коньками, гимнастикой, но для меня она все равно оставалась кем-то хрупким, кем-то кого я должен беречь... Она чувствовала это и доверяла мне. Когда у нее начались месячные, первый раз, она прибежала ко мне, а не к матери... Я думал, у нее не может быть от меня никаких секретов. Но потом все изменилось. Она вдруг стала скрытной, начала избегать меня… Оказалось, у нее появился поклонник, черт его возьми... Я нашел письма в вентиляционной отдушине.

– Нашел? – переспросила Алеся.

– Нашел, – повторил я. – Надо же было узнать, что происходит. Кто этот щенок, что там сочиняет, что в мыслях на счет моей сестры.

– Она бы рассказала сама, позже, когда пришло время.

– Не рассказала бы. Ее поклонник, Клаус, был коммунистом, как и его папаша. Рот фронт. Оба на особом счету в полиции, оба участвовали во всевозможных забастовках, беспорядках, когда профсоюзы запретили. Надо было принимать меры, пока история не зашла слишком далеко. Я показал письма отцу и попросил Еву объяснить, что это значит... Но она даже не попыталась оправдаться. Заявила, что любит... Любит! Какая, к черту, любовь в шестнадцать!

– Да, из ряда вон выходящее, – Алеся отвела глаза. – Фантастика. Влюбиться в шестнадцать...

– Именно. Ребенок, вчера еще шила платья для кукол. Я, отец, даже мать, – все мы пытались объяснить, это глупость. Она разрушит свою жизнь, если не послушается. Где им жить, когда поженятся, на что? Как он будет содержать семью? А если его посадят? Клеймо на ней, на детях, на всех нас! У меня военная карьера, отца должны вот-вот назначить на высокий пост, и тут такие проблемы "в тылу"!.. Но Ева твердила: "он хороший, он ее любит и все у них будет хорошо". Тогда отец предложил два варианта. Либо Ева забывает про своего Клауса. Либо он решает вопрос сам... До сих пор помню ее взгляд – искала поддержки. Но я был полностью на стороне отца. Это было правильное решение. Ева это поняла и сделала правильный выбор.

Алеся вздохнула, покачала головой. Спросила:

– Что же дальше?

– Дальше? – я стряхнул пепел. – А дальше этого сопляка арестовали и отправили в концентрационный лагерь, где застрелили при попытке к бегству… Ева вбила себе в голову, что это не случайность. Я дал слово офицера, что не имею к этому никакого отношения. Но рад, что это случилось сейчас, а не позже, когда исправить было сложнее. Что это было предсказуемо. Теперь-то она должна понимать, от чего мы спасли ее? Ева выслушала, кивнула, даже поблагодарила за заботу. Потом поднялась к себе и повесилась...

...В белом луче кинопроектора играли дым и пыль. Пленка давно кончилась, и на экране было пустое пятно света. Бутылка вина тоже заканчивалась.

– Значит, она все-таки сама? – Алеся первой нарушила тяжелое молчание. – Тогда почему вы сказали, что убили ее?

– Не я. Отец. Когда пронюхал, что надзирателем, который изрешетил этого Клауса, был Фриц, мой очень хороший приятель, – чиркнул я зажигалкой. – Фриц и правда ничего не знал об этой истории. Он просто выполнил свои обязанности. Но, конечно же, в такое совпадение отец не поверил и смерть Евы повесил на мою совесть.

Алеся молчала. По глазам понял, что она тоже не поверила. Я снова потянулся за сигаретами, но портсигар упал. Алеся подняла его и подала мне:

– Леонхард, ваша мать как-то обмолвилась, что Ева – закрытая тема в вашем доме. Запрещено даже ставить снимки сестры на столик с семейными фотографиями... Неужели вам не жаль ее?

– Жаль? – ответил я, – А ей, когда лезла в петлю, не было жаль родителей, меня? Она – рейхсдойче, Шефферлинг. Прежде всего она должна была думать о своей семье и той пользе, которую принесет Рейху. Она могла жить, выйти замуж, нарожать детей и умереть в восемьдесят, в теплой чистой постели, среди внуков и правнуков. Но она пошла за этим коммунистом. Она предала нас, а участь предателей – забвение. Жаль, что моя мать не уяснила этого. Впрочем, ей как женщине, сентиментальность простительна.

– Знаете, вы тоже не ангел! – заметила Алеся не без колкости. – И потом, насколько я знаю, в последний раз вы поссорились с отцом не из-за Евы.

– Не из-за нее, это верно. Но она все поломала. После нее все пошло наперекосяк! И с отцом тоже... Впрочем, хватит. Надоело. Ему не нужен сын? Отлично! Значит, мне не нужен отец!.. – на эмоциях я говорил громко. Алеся морщилась, прикрывая ухо. Злость клокотала в горле. Разговор раздражал не на шутку, становился слишком болезненным, откровенным, и я жалел, что вообще его начал и позволил зайти так далеко. Я демонстративно посмотрел на часы: – Вечер затянулся. Ты, кажется, куда-то торопилась? Можешь идти. Свободна!

Алеся направилась к двери. Долго молчала, невидяще глядя перед собой, словно размышляя. Потом вернулась, села рядом со мной на кровать, глотнула вина и заговорила:

– Историю знакомства наших отцов ты знаешь, я ее пересказывать не буду. Именно потому, что папа жил в Германии, его арестовали. Обвинили в шпионаже в пользу Германской империи. Мы тогда жили еще в Москве и нам пришлось уехать. Мама часто плакала по ночам. Я тоже – боялась, что клеймо дочери «немецкого шпиона» помешает поступить в консерваторию Луначарского, в Минске. Но к счастью, все обошлось. Правда, ненадолго... На третьем курсе мама заболела. Болела тяжело, страшно. Ты был в госпитале, значит, видел, что такое лежачий больной... Это стоны, крики сутками, постоянный уход, запах... Мне казалось, от меня самой пахнет. Пахнут волосы, платье, руки. Даже руки начали трескаться и кровоточить, так часто мыла и терла пальцы… А руки для пианиста – это всё!.. Я приходила домой с занятий на перерыв и приводила маму в порядок. Подружки бегали на танцы, а я готовила, кормила, застирывала простыни... А еще сессия, экзамены! При любой возможности я сбегала из дома, чтобы позаниматься хотя бы полчаса!.. Спина холодела при мысли, что не сдам программу, сыграю плохо, опозорюсь перед комиссией... Было тяжело. Мама долго не соглашалась ехать в больницу. Хотела умереть дома. Потом вдруг согласилась. Я очень обрадовалась. Почти не вылезала из кабинета, наверстывала упущенное… В больницу толком не ходила. Так, забегу на пять минут. Думала, вот отыграю, сдам и приду, обрадую хорошей новостью. А так чего ходить?.. Только когда экзамен сдала, обрадовать было уже некого… Соседка на похоронах сказала, почему мама в больницу согласилась лечь: "чтобы Аля отдохнула. Она со мной измучилась. А у нее экзамены"... Меня как током пробило при этих слов. Я смотрела на пустую кровать, на мамины домашние туфли, фотографии... и думала: отца арестовали, а я переживала о поступлении. Мама умирала среди чужих людей, а я этюды зубрила, чтобы «отлично» получить. Ну вот, поступила, получила… Только как дальше жить с этим?..

Голос Алеси задрожал. Она не к месту улыбнулась, мельком вытерла слезы. Допила вино, сразу целый бокал.

– Зачем ты это рассказываешь? – спросил я.

– Затем, что только дураки учатся на своих ошибках, – посмотрела Алеся на меня. – Вот и не будь им. Пока не поздно лучше переступить через какие-то обиды и амбиции, чтобы совесть потом по ночам не грызла...

Я докурил. Пронеслась вереница сцен, прежде чем ответил:

– Хорошо. Я поговорю с отцом еще раз.

– Поговори. Только, если речь зайдет о Еве, не лги, что вычеркнул ее из жизни. Иначе не просил бы отнести ей цветы на могилу. Иначе, зачем пересматриваешь эту пленку, хранишь ее фотографию в прикроватной тумбочке?

Алеся потянулась открыть ящик в доказательство своих слов, но я с грохотом закрыл его обратно.

– Леонхард, может я не права, но мне кажется, дело вообще не в отце, не в Еве, – продолжила Алеся. Видно, вино развязало язык не только мне. – Сестру ты давно простил, а вот себя... Да, может того мальчика ты не трогал, но все равно винишь себя. Что не защитил сестру, как всегда, не спас. Ведь это тоже твой долг – долг старшего брата… Твоя ненависть, злость на всех вокруг, рискованная выходка с операцией, стремление снова вернуться на войну – ты как будто подсознательно ищешь смерти... Как будто считаешь, что не заслужил мирную жизнь, счастье... Так нельзя, Леонхард. Ева сделала выбор – страшный, неправильный, его не исправить. Но зачем ты идешь той же дорогой?

Алеся говорила так, будто это было написано у меня на лбу. В голосе не было осуждения, скорее понимание. А я чувствовал, будто с меня содрали кожу и выставили перед толпой. Каждый мог разглядеть каждую мышцу, каждый нерв, каждую мысль…

Я стиснул зубы. Надо было ответить, но слова застревали в горле. Кровь стучала в висках. Сигарета догорела, и я едва не обжег пальцы.

– Она еще дышала, когда достал ее из петли... – прохрипел я, не узнавая собственного голоса. – Каково это, когда у тебя на руках умирает самый близкий человек, а ты не можешь помочь... Я любил ее. Хотел ей счастья, хотел оградить... защитить от боли, от проблем... Я не хотел, чтобы так вышло…

Алеся кивнула, вдруг протянула ко мне руку и обняла. Я прижался к ней, как после холода, сполз на колени – они были усыпляюще теплыми.

Остаток вечера, который пошел настолько не по плану, что хотелось вырвать его, как листок календаря, я помнил смутно, фрагментами. За окном шумел тополь, вдалеке дрожал желтый фонарь. Пьяные мысли терялись, путались, как в нити. Алеся гладила меня по волосам, плечу, напевала что-то ласковое, потом, наверное, укрыла одеялом, потому что стало тепло и спокойно.

А еще легче. Как будто прорвался застарелый нарыв, и вонючий болезненный гной вытек наружу... Конечно, я сделал вывод, что впредь с Алесей надо быть осторожнее, но в том, что хочу с ней быть, сомнений не осталось.

ГЛАВА VIII1

– Шарлотта с Кристианом недавно купили здесь квартиру, – пояснил Хорст, осматриваясь. Флори держала его за руку и с любопытством ребенка рассматривала дома вокруг.

– Богенхаузен! – с придыханием сказала она. – Как витрина с кукольными домиками.

– Типичный райончик богатеев, – зевнул Хорст. – А дом... Дом как дом. Видали и лучше.

Он вилял. Угловой дом, как и другие дома по Зиберт-штрассе, был хорош – высокий, строгий, утонченный. Флори верно заметила – казалось, с боку есть ручка, чтобы открыть фасад, как книжную обложку, увидеть срез комнат и игрушечных обитателей. Сам воздух в Богенхаузене был особенный. Воспоминание о Хорнштайнштрассе и родном доме с каменными львами царапнуло сердце...

– Ну что, пойдем? – спросил Хорст. – Уже семь. Я чертовски хочу есть!

– Идите, я догоню.

Я посмотрел на часы, сверил их с уличными – ровно семь. Посмотрел по сторонам и прислонился к фонарному столбу.

Ее не было. Ее снова не было. А ведь договорились, что без четверти семь встречаемся здесь, на углу Зиберт-штрассе...

Алеся спокойно согласилась сопровождать меня на ужин. Правда, при условии, что обратно пойдем пешком – Алеся настаивала, что мне следует больше бывать на свежем воздухе, двигаться, "меньше курить" и "сократить ежедневную дозу морфина". Я не собирался делать ни того, ни другого, но мне нравилось внимание, которым Алеся окружила меня после моего случайного признания той ночью. Своей заботой она напоминала мне мать. Мягкой улыбкой – Еву. Раньше не замечал этого сходства, наверное, потому что Алеся почти не улыбалась…

При этой мысли я невольно улыбнулся сам. Но быстро вернулся с небес на землю. Десять минут восьмого. Шумели тополя, смешиваясь с щебетом птиц и уличным гулом... Девочки прыгали по расчерченному асфальту и весело напевали: «Маленький Ганс отправился один…»[108]108
  «Hänschen klein» – «Маленький Ханшен» – немецкая детская песенка


[Закрыть] Прогуливались с колясками молодые фрау, сновали собачники, в парке бил фонтан. Алеси не было. Это переходило все границы.

Я выбросил окурок в урну и собрался уходить, когда услышал свое имя и звонок.

Велосипедист едва не въехал в припаркованный автомобиль. Алеся сидела позади, придерживая юбку и слегка вытянув ноги. В элегантном светлом платье, кружевных перчатках и шляпке она смотрелась на багажнике велосипеда как принцесса Сиси[109]109
  Елизавета Баварская (Елизавета Австрийская) – баварская принцесса, супруга императора Франца Иосифа I.


[Закрыть] на деревенской телеге.

Алеся грациозно спрыгнула, поцеловала старичка-велосипедиста, хихикнула, торопливо вытерев ему смуглую морщинистую щеку от помады и поспешила ко мне.

– Ты опоздала на шестнадцать минут, – сказал я. – Зачем?

– Леонхард, прости, пожалуйста. Не поверишь! День задался с утра. Собираюсь, смотрю на часы, а время словно не движется. Часы остановились, представляешь?! Потом замок. Не закрывается… Я его и так, и сяк. Чуть ключ не сломала! Так и ушла, квартира открыта осталась. Думаю, хорошие люди не войдут, а от плохих – закрывайся-не закрывайся... Да и брать у нас чего? Так и на автобус опоздала, хорошо герр Ульрих, сосед, подбросил… Пассажиром на велосипеде не ездила со школы! Вцепилась в юбку, как в знамя! Думаю, не дай Бог попадет в спицы, стыда не оберешься!..

От горячего дыхания, веселого ласкового взгляда и особенно улыбки мое недовольство таяло, как сахар, брошенный в горячую воду.

– Я не спрашивал, почему ты опоздала. Я спросил: зачем? – строго сказал я, чтобы не выглядеть всепрощающим ослом. – Предположу, затем, что подпортить мне вечер. Так? Неужели за полгода в Германии ты не поняла, как важно быть пунктуальным. Это как визитная карточка. Показатель порядочности человека, воспитания, уважения к тому, с кем ты договариваешься. За полгода можно было научиться приходить вовремя?

Алеся опустила плечи:

– Извини, я правда не хотела…

– Не хотела – не опоздала бы, – ответил я. – Больше собранности, и не пришлось бы ехать через весь город на велосипедном багажника, сверкая голыми бедрами! Кстати, что это за поцелуи? Монетки не нашлось, или так привычнее расплачиваться?.. Ладно. Надеюсь, ты все поняла, – я перешел на более снисходительный тон. – Пойдем, нас уже ждут.

Алеся с укором посмотрела на меня и прошла мимо, больше не сказав в свое оправдание ни слова.

***

Чарли встретила нас одна – в брючном костюме и с короткой стрижкой. Рыжие пружинки, которые когда-то мне так нравилось трогать, исчезли. Хосси не оставил без внимания бокал вина в руке и кинул мне недвусмысленный взгляд.

Чарли тепло поприветствовала Алесю, при виде Флори раскинула руки. Зазвенели многочисленные браслеты на запястьях.

– Какая милашка! Не бойся, дорогая, не бойся. Я не кусаюсь. М-м-м... Нравится "Китти Фойль"? – спросила она, оглядев темное платье Флори с белыми "морскими" полосками на рукавах, воротнике и крупным белым бантом на груди.

– Да. Я сшила его сама.

– Сама? Неплохо-неплохо. Мода, навеянная этой мелодрамой второй год не теряет позиций! О, Леонхард!.. Сколько лет!..

Чарли подала мне руку и подставила щеку для поцелуя.

– А что, барон опять опаздывает? – спросил Хосси, оглядывая вестибюль.

– Барон фон Клесгейм никогда не опаздывает, – послышался звучный голос Алекса. Потом появился он сам.

Хорст рассмеялся и, передразнивая манеру и голос Чарли, тоже раскинул объятия. Я с Алексом обменялся скупой улыбкой и рукопожатием. Откровенно говоря, это был не самый приятный сюрприз. Впрочем, это впечатление было взаимным. Но, увидев Алесю, Алекс приосанился. Посторонил меня, взял ее руки, поцеловал сначала одну, потом другую.

– Боже мой… вы? Jesuis content de vous voir, monange. Comment ça va?

– Merci, tout va bien, – ответила Алеся.

– Знаете, а ведь у меня к вам дело поистине государственной важности!.. – начал было барон, но покосился на меня и поправился: – Впрочем, об этом позже.

***

За столом болтали о всякой ерунде. Чарли гладила огромного белого кота, похожего на пуховку с рекламного плаката. И интерьер всей квартиры был под стать, словно с обложки.

–...Квартира нам досталась уже с обстановкой, – рассказывала она. – Предыдущий владелец, американец, был без ума от эпохи джаза. Отсюда геометрия, золото, стекло, зеркала, дуб, палисандр, черное дерево... Что ж, арт-деко? Я не против роскоши, если роскошь со вкусом...

– Шарлотта, у вас потрясающий дом! – Флори с восторгом смотрела на Чарли. Та цвела и сияла, как на сцене.

– Спасибо, дорогая. Когда-то я поставила себе цель, что у меня будет все, что захочу. Когда я совсем девочкой приехала в Мюнхен, один мудрый человек сказал мне: "Если тебе плохо – работай, чтобы стало лучше. Если тебе хорошо – работай, чтобы не стало хуже"... И вот, – Чарли сделала красивый жест рукой. – Мои наряды печатают в журналах, на моих показах яблоку негде упасть. Я довольна собой, своей жизнью. А на днях один из моих клиентов сделал предложение переехать в Берлин. Заманчиво, но надо все взвесить. Не люблю поспешных решений.

– Берлин… – выдохнула Флори. – Шарлотта, вы – потрясающая женщина!..

– Милая, будь осторожнее в оценке, – как бы промежду прочим заметил ей Хорст. – Пафос позы не служит признаком величия. Тот, кто нуждается в позах, обманчив[110]110
  Стефан Цвейг


[Закрыть].

Чарли замечание явно не понравилось.

– Хосси, что с тобой? Не думала, что ты так болезненно относишься к женским победам.

– Ничего страшного. Аналитика никогда не была сильной стороной слабого пола, – Хорст как ни в чем не бывало продолжил уплетать паштет. Но судя по глазам Чарли, отступать она не собиралась. Назревал очередной спор.

Со мной рядом сидел Кристиан. Время от времени он легко толкал меня плечом, чтобы что-то сказать. Говорил тихо, словно боялся быть услышанным. Со стороны мы выглядели как школьники за партой, перешептывающиеся втайне от строгого учителя.

– Хосси говорил, ты ездил в Берлин на операцию? Я молился за тебя как за брата, – прошептал Кристиан, мягко и искренне.

– Спасибо, Кристиан, – отвечал я.

– А знаешь, чем я увлекся, пока лежал в больнице? Не поверишь. Шахматами! Помнишь, сколько времени потратил твой отец, пока мы наконец поняли, что есть "взятие на проходе"?

– Скорее нервов и крови, по его собственным словам, – сказал я.

– Сейчас теплые вечера, мы играем в парке. Очень интересные люди, достойные соперники... Я теперь покупаю любую газету или журнал, если там на последней странице печатают интересные шахматные задачи. А недавно один стоматолог, он тоже любитель игры в парке, показал мне книгу Эммануила Шифферса – это русский шахматист. Жил в конце прошлого века. Так вот, у него есть одна интересная задача! Мучаюсь с ней неделю. Но не сдаюсь.

– Ты, с русской задачей, и неделю? Что же там за головоломка? – удивился я. Когда-то любил посидеть с отцом за шахматной доской, правда это было едва ли не в детстве.

Кристиан бросил "сейчас-сейчас" и, ссутулившись, вышел из-за стола, как будто сбегал из зрительного зала посреди представления. Чарли заметила бегство и проводила мужа долгим, недовольным взглядом.

Я тоже смотрел на открытые стеклянные двери, за которыми исчез Кристиан.

Там, в зале у винтовой лестницы стояла огромная пальма и граммофон. Рядом под маскировкой остролистой зелени, уединившись, разговаривали Алекс и Алеся. Они первыми вышли из-за стола и уже как пятнадцать минут выбирали пластинку. К чести, унтерменшен надо сказать, что собеседник явно ей надоел. Если за ужином она как-то пыталась улыбаться ему, кивала, шевелила губами, то теперь, под пальмой, Алеся была напряжена и бросала на меня тоскующие взгляды.

Вмешиваться я не собирался – в конце концов она сама села на стул, который галантно отодвинул для нее Алекс. Но тем не менее краем глаза наблюдал за происходящим в зале. Что-то внутри неприятно скреблось при виде, как барон любезничает с Алесей, пускает слюни и целует ей руки...

И вот, когда Кристиан убежал за шахматной задачей, Алекс привлек Алесю к себе и, обняв за талию, что-то прошептал на ухо. Алеся отшагнула от него, как от прокаженного, отрицательно покачала головой и скрылась.

Алекс стоял, как ошарашенный. Придя в себя, он взглянул в сторону гостиной, но вряд ли кто-то, кроме меня, видел любовное фиаско барона Александра фон Клесгейма. Чарли и Хорст были заняты спором о "поправке Энтони" к американской Конституции, а бедная Флори пыталась найти хоть какой-то компромисс в вопросе избирательного права американок.

Мне было плевать на Энтони, Америку и ее Конституцию... Я смотрел на остролистую пальму, так и не заигравший граммофон... А ведь зная о нашей ссоре, Алеся могла применить иную тактику – например, кокетничать, чтобы досадить мне, обратить на себя внимание, заставить ревновать. Избитый женский прием. Но она этого не сделала. Я решил, что сам выберу какую-нибудь пластинку и приглашу ее потанцевать. Но позже, после ужина.