Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)
Я опаздывал и старался ничего не забыть. Все потому, что Алеся рано утром, во сне, закинула на меня ногу, а потом прижалась всем телом, уткнувшись мне в шею... Словом, пришлось проигнорировать звонок будильника и задержаться в постели. А теперь в спешке одеваться, бегать из комнаты в комнату, завтракать без свежего выпуска «Фелькишер».
– … Часы?!
– На тумбочке, – спокойно отвечала Алеся. Она держала за ошейник Асти, чтобы та не мешала и не бегала за мной, думая, что я с ней играю.
– Платок, сигареты... Ключи? Где эти чертовы ключи!.. А, вот... Ты поняла, что тебе надо сделать? Повтори, – говорил я, затягивая на запястье кожаный ремешок часов.
– Забрать рубашки из прачечной. Не забыть ошейник и подстилку Асти. Вычесать ее хорошо. Записать тебя к дантисту на следующей неделе… Собрать вещи в чемодан.
– Так точно. Собери. Мой стол не трогай, им я займусь сам, – я звякнул ключами.
– Сам? Там что-то секретное? – посмотрела Алеся в сторону моего стола. – Письма поклонниц?
– Каких поклонниц? Не говори ерунды.
– А какие письма ты принес от отца в прошлый раз?
– Письма?.. Так, приятель писал. Вместе воевали во Франции. Не знал мой новый адрес, отправлял на старый.
– Хм… Среди немецких офицеров принято душить письма друг другу женскими духами?
Алеся спрашивала как бы между прочим, но смотрела въедливо.
– Тебе показалось, милая, – ответил я. – Ах да, после обеда придет Фриц Расп. Отдашь ему деньги, они там, у зеркала.
– Ты кому-то должен? – спросила Алеся.
– Нет, конечно. Расп проигрался в карты, попросил занять.
– То есть, мне взять с него расписку?
– Какую расписку?
– На твое имя, конечно. Ты же сам учил, что в долг надо давать только с распиской, и не всем подряд. Так будет по-немецки, – отвечала Алеся, как выученный урок.
Так как деньги предназначались Фрицу за морфин, я не нашел ничего лучше, как отметить внимательность Алеси, что она "растет" в моих глазах, а потом сменить тему.
– Да, чуть не забыл, – сказал я. – На счет вещей, может все-таки вместе переедем? Отец будет рад. В доме нужна женская рука. Особенно оранжерее матери.
– Нет, – ответила Алеся, – Это твой дом, я рада, что ты снова туда вернёшься. Твоему отцу тяжело одному, чтобы он не говорил. Но я привыкла к своей каморке. Тем более Флори никак не съедет к Хорсту. За ней тоже надо присматривать.
– Ты ей не нянька. Тебе за это не платят.
– Все равно. Тем более, у меня же радиопередатчик в чулане, забыл? – она многозначительно повела бровью, – Кто будет шифровки передавать?
После того случая, когда я заставил Алесю открыть чулан, она не упускала случая кольнуть меня. С одной стороны, мне нравилось ее веселое настроение, с другой – чувствовал раздражение, когда она язвила и обыгрывала подобные «шпионские» темы.
– Я ушел. Хорошего дня, моя богиня, – сказал я.
Алеся обвила мою шею. Поцелуй на прощание затянулся...
– Опоздаешь! А потом я буду виновата… – прошептала сквозь поцелуй Алеся и оттолкнула меня.
Я вышел на улицу и первым делом нашел свои окна. Алеся помахала мне рукой, я послал в ответ воздушный поцелуй.
***
Вбежал в служебные двери, как в последний вагон. На ходу приветственно вскидывая руку, дошел до кабинета. Перевел дух, немного пришел в себя после утренней «пробежки». Открыл окно, чтобы проветрить помещение, закурил, хотел забрать из сейфа дела и понял, что ключей нет. Холод прошел по спине, ведь я помнил, как убирал их в карман... Или в суматохе только подумал убрать?
Я позвонил Алесе и выдохнул: в самом деле, связка так и осталась лежать на подносе для визиток. С минуты на минуту должно было начаться совещание, потом приемные часы, словом, отлучиться получилось бы не раньше двенадцати. Я предложил Алесе принести мне ключи сюда, в гестапо, но она наотрез отказалась.
…Совещание прошло почти «бескровно». По крайней мере, для меня. Посетителей, к счастью, тоже оказалось совсем немного.
Забежал Шторх, опять надо было где-то расписаться, согласовать график дежурств. Принес служебный вестник от двадцать девятого августа. На последней странице в списке тех, кто отдал жизнь за Рейх и фюрера Шторх показал фамилию старого приятеля, с кем пришел в полицию еще Веймарской республики. Помолчали. Затем пошел в тир, куда в последнее время стал редко заглядывать. Как-то не находил времени. Впрочем на качестве стрельбы это не отразилось.
Ближе к обеду заглянул к отцу, чтобы сообщить, что переезд наметил на выходные, правда без Алеси. Но отец говорил по телефону, жестом показал, что занят.
Последние двадцать минут я сидел в кабинете за столом и просто смотрел на стрелки часов. Потом на фотографию Алеси в баварском платье – в груди сладко кололо, и я снова считал минуты...
***
Я не предупредил, что вернусь за ключами в перерыв. Фриц к этому времени наверняка забрал деньги за морфин, а Алеся ушла в ателье. Поэтому я удивился, застав ее в квартире. Точнее в моем кабинете, за моим столом.
Я остановился, прислонился к дверному косяку. Асти подбежала ко мне, радостно виляя хвостом.
– Так-так, у нас обыск? – спросил я, потрепав ее по ушам.
Алеся ничего не ответила. Кажется, она даже не удивилась моему появлению. Как-то заторможено сгребла все со стола обратно в ящик и вздрогнула, когда я подошёл к ней и взял со стола ключи рядом с ее рукой.
На полу валялся вскрытый голубой конверт, я поднял его. Пробежал по диагонали: Ильзе крупным школьным почерком признавалась в любви, извинялась за то, что сбежала, просила о встрече...
– Ты соврал про письма... – тихо сказала Алеся.
– Ты могла понять их неправильно. Да и что говорить? Об их существовании я узнал совсем недавно. Если ты заметила, я их даже не прочел. Потому что для меня их содержание, равно и как их отправитель, значат не больше, чем остальной бумажный мусор в этой корзине, – сказал я, разорвал письмо и выбросил обрывки. – А ты, значит, не поверила и воспользовалась тем, что я забыл ключи... Тебя разве не учили, что читать чужие письма некрасиво? Ты меня разочаровываешь, милая... Очень. Придется тебя наказать. Отшлепать или, быть может... лишить сладкого?
Я провел пальцами по щеке Алеси. Было что-то пикантное в этой сцене. Она ревновала, а в малых дозах это было даже приятно. Главное, не превышать, и чтобы это не вошло в систему...
Но Алеся отстранилась от моего прикосновения.
– Я ведь сразу поняла, что это от нее, от этой "принцессы Гарца", как ты ее называл... – сказала она тихо, дрожащими пальцами трогала дрожащие губы. – Испугалась, что она, как тогда, в поместье Александра, заявится, и ты бросишься за ней… Я боялась снова потерять тебя, Харди... Только бояться надо было не писем, а того, что лежало выше… Этого...
Только сейчас я заметил, что в руках Алеся держала не еще одно письмо, а копию наградного листа, в нижней части шло краткое изложение личного подвига. Туда она ткнула пальцем:
– Блестяще проведенная операция, имеющая дезинформационную цель… Что это, Харди?.. Что это?..
– Это моя работа, – ответил я и забрал из ее рук наградной лист.
– А позировать на фоне… на фоне повешенных, расстрелянных... тоже работа? – Алеся указала на ящик стола.
– В какой-то степени да. Послушай, милая. В каждой работе, есть какие-то неудобные моменты, о которых не принято говорить. Что-то вроде обострившегося геморроя или расстройства желудка... Поэтому не надо лишних вопросов.
– Нет надо! Я хочу знать, о какой "операции" здесь говорится. Только не лги, не лги мне!..
Я выдохнул. Поднял глаза к потолку. Дьявол... Так прогадать направление главного удара. Причиной истерики были вовсе не письма Ильзе. Алеся полезла в стол за ними, а нашла мои документы, военные фотографии, переписку... Она требовала ответа, я решил его дать.
– Что говорить? Ты же читала... Мне поручили инсценировать террор НКВД, преступления сталинской власти, армии... – сказал я. – Да, использовать для этой цели пришлось гражданских... Это психология, так надо было. У меня был приказ. Ничего личного, никакой неприязни я не испытывал к этим несчастным фрау, старикам... детям...
Я понял, что последнее уточнение было лишним. Алеся судорожно выдохнула, прикрыла рот ладонью.
– Милая моя, я понимаю, что ты чувствуешь. Это на самом деле ужасно. И никакого удовольствия ни я, ни мои солдаты не получили от того, что пришлось делать... К слову! Большую часть этой ужасной работы взяли на себя – и с удовольствием взяли, скажу! – твои соотечественники, украинские головорезы, пособники своего садиста-главаря Бандеры. Это так. Мои солдаты, даже я сам были поражены, с какой жестокостью они все сделали! Выродки. Настоящие животные. Озлобленные дикие животные!.. Повторяю, я выполнял приказ. А приказы не обсуждаются. Обжаловать приказ можно только после его выполнения. За невыполнение приказа по уставу полагается расстрел. Поверь, мне тоже было больно...
– Больно?! Я видела, когда тебе было по-настоящему больно! Ты плакал мне в коленки о своей сестре, а теперь ты улыбаешься!.. – срывалась на крик Алеся. – Говоришь про нелепость, геморрой... Не прикрывайся приказом. Много ты вспоминал об этих людях?
– Конечно, позже я был на исповеди, и священник отпустил мне все грехи. Я чист перед Богом и своей страной.
– Чист?! Да у тебя руки по локоть в крови! Человеческой крови!.. Ах да, они же не люди. Ни для тебя, ни для твоего священника. Второй сорт. Садовые муравьи на участке, которые занимают "жизненное пространство" предназначенное для "расы господ", да?.. Это твой долг перед страной?!.
Я посмотрел на часы.
– Ладно, не горячись. Окна открыты. Мне нужно идти, иначе не успею поесть, – сказал я. – Вернусь – поговорим. А лучше прекратим вовсе.
Алеся покачала головой, по щекам покатились слезы.
– Ты не просто убийца. Ты чудовище, – прошептала она. – Какое же ты чудовище...
– Послушай, ты хотела правды – ты ее получила! – я начинал терять терпение. – Достаточно того, что я вообще объясняюсь с тобой. Я не просил тебя совать нос в мои документы, ты сделала это сама! Да, в той деревне я выполнял приказ, как положено солдату. Да, я фотографировался на фоне этих ублюдков-партизан, за которыми гонялся два месяца! И не надо сейчас драматизировать и заламывать руки, что это для тебя какая-то новость! Ты чистила мою форму, видела награды на кителе, Железный Крест. Или ты думала, я получил их за спасение редких птиц? Не строй наивную дуру, ты понимала, кому подставляешь задницу! Поэтому подотри свои сопли и займись делом!..
Алеся, не дослушав, сорвалась с места и выбежала из комнаты. Хлопнула дверь...
Видит Бог, я не хотел ссоры. Наоборот, доверился ей, поверил в ее здравомыслие. Я не собирался даже повышать голос, но обвинения Алеси и какая-то «жертвенность» позы и взгляда спровоцировали.
Я уверял себя – это эмоции. Ей просто надо дать время остыть. Пройдет пара дней, и она забудет все, как забыла остальное. Обиды, ссоры... Мало ли их было? Из-за "передатчика", из-за власти большевиков, революции в России и Германии, потом Алеся дулась, что я ничего не узнал о ее русском друге. Эмоции кипели, мы выговаривали друг другу, что думали, но каждый раз снова ложились в одну постель.
И эта маленькая ссора не станет исключением. Конечно, Алеся поймет, что виновата сама, что сама себя наказала за свое любопытство. Долго она злиться не может, я это уже понял. В ней нет такой силы, а значит, она прибежит сама, как прибежала в Вассеррозе после всех унижений. Как бросилась за мною тогда вечером, после того как нагрубила в доме Кристиана и Чарли.
"Все будет так", – говорил я, заставлял себя верить. Но где-то глубоко внутри ныло и царапало предчувствие: на этот раз что-то серьезно сломалось, сошло с рельс и теперь летело под откос...
ГЛАВА X– Как быстро летит время, уже осень, – вдохнул отец, когда порыв ветра ударил в стекло дождем и мокрыми листьями. Отдаленный раскат грома совпал с боем напольных часов в гостиной.
После десятого удара отец скрестил ноги, поудобнее устроился в вольтеровском кресле, сделал глоток невероятно вонючего, но, по его словам, полезного травяного отвара.
– Гроза... Последняя, наверное, в этом году, – продолжил он, прижимая чашку к груди, – Знаешь, Леонхард, в детстве я до смерти боялся грозы. Однажды, еще мальчишками, возвращались с приятелями с реки, и началась гроза. Мы спрятались под деревом. Надежная защита от дождя, как нам показалось. И тут оглушительный удар… Ба-ах! Дерево в паре шагов от нас, точно такой же дуб! Разломило надвое, и он вспыхнул как факел. До сих пор страшно, что было бы, если молния ударила правее... Зато я навсегда запомнил, что от грозы нельзя прятаться под деревьями.
Я выслушал отца, кивнул и улыбнулся хорошему и поучительному концу истории.
– Бывает... Порой то, в чем мы видим защиту, на что надеемся, вполне может, если не убить, то обмануть наши ожидания...
Отец покачал головой, зевнул – его клонило в сон после ужина. Глядя на него, я тоже зевнул. Мы снова сидели в тишине и темноте.
– Слушай, а может нам купить бильярдный стол? – предложил я.
– Стол? Зачем?
– Играть вечерами. Не все же болтать. Или в шахматы сыграем?
– Леонхард, ладно я, старый хрыч. Но ты рано превратился в затворника и домоседа, который планирует свой досуг по вечерам.
– Что я сказал смешного? После службы отвлечься, разыграть партию – самое то... Можно подумать, в твоем ферейне любителей карамболя по вторникам собираются одни старые бездельники. Ведь нет. К слову об отдыхе. Какой стол у нас в комнате отдыха стоит? Брансуик?
– В гестапо? Не знаю, честно говоря, не обращал внимания.
– Брансуик, кажется. Американский. Хороший стол. Сукно хорошее. Десятифунтовый, – рассуждал я.
– Десятифунтовый? Для русского бильярда?
– Не обязательно русского...
Зазвонил телефон. Я обернулся, прислушался к шагам Марты и ее словам. Когда услышал, что спрашивают меня, вскочил с дивана, почти бросился в холл, но старая курица запоздало уточнила: "Страховой агент".
– Перезвоню, – ответил я и вернулся к отцу. Взял сигареты и подошел к большому французскому окну. Хотел приоткрыть его, но чуть не опрокинул цветочный горшок.
– Наставили глины, как дерьма в гончарной мастерской!.. Черт бы побрал этот ливень, надоел! – выругался я. Щёлкнул зажигалкой. Выдохнул. Серый дым растворился в полумраке гостиной, в драпировке темных тяжелых портьер.
Отец внимательно посмотрел на меня и задал вопрос, точный, болезненный и острый, как укол.
– Леонхард, как здоровье Алис? Ты совсем не говоришь о ней. Как ее ушиб? Надеюсь, все зажило?
– Зажило, – повторил я, разглядывая сквозь мокрое стекло хмурое небо, сырой и мрачный сад...
– Славно. А то я было забеспокоился. Обещала жаркое и пропала. Напомни ей, а то наверняка забыла... Девичье племя такое, с короткой памятью.
– Да... – выдохнул я. Не хотел говорить о ссоре. – Так что, в выходные посмотрим стол?
– Разумеется. Если это правда то, что тебе нужно сейчас, – согласился отец.
Я поблагодарил его за вечер, пожелал хороших снов и вышел из зала. В холле заметил свежие письма: просмотрел адресант каждого и с досадой бросил стопку обратно на поднос.
***
Первые числа сентября я встретил в своем доме с каменными львами у входа. Я больше не чувствовал себя изгоем с голой задницей. Я снова жил на Хорнштайнштрассе, а не в закутке с видом на кладбище. С отцом установились теплые, как никогда, дружеские отношения. Можно было не думать о бытовых проблемах, чистом белье, выглаженных рубашках или ужине, и как раньше по вечерам отдыхать в каком-нибудь солдатском кафе…
Жизнь возвращалась в привычное русло. Но, как ни странно, я не чувствовал прежнего спокойствия, удовлетворенности. Наоборот, я все чаще вспоминал служебную квартиру. То время, когда я видел Алесю каждый день.
...Она не пришла ни вечером после ссоры, ни на следующий день, ни через неделю…
Что скрывать, я ждал, надеялся на каждый телефонный звонок, просматривал корреспонденцию за день, спрашивал прислугу, не приходил ли кто в мое отсутствие. Мне не хватало ее, как воздуха. С каждым днем все сильнее. Никогда не думал, что один человек своим отсутствием может обесценить так много: комфорт, достаток, удовольствия.
Мысленно я написал десяток писем, состоялись десятки телефонных разговоров и встреч, и руки тянулись к перу или телефонной трубке, но каждый раз останавливал себя. За исключением той записки в корзине с цветами, которую Алесе должны были доставить в прошлую пятницу. Цветы стоили приличных денег. Она должна была оценить, понять, позвонить…
– ...Шефферлинг. Шефферлинг!
Я вынырнул из мыслей. Все за прямоугольным столом смотрели на меня. Кто-то ухмыльнулся. Мозер выдохнул сигаретный дым сквозь кривые гнилые зубы и хрипло спросил:
– Нам подождать, пока вы проснетесь?
Карл тайком чиркнул мне на листке: "пианистка".
Я собрался с мыслями:
– Эльзу Диссель, которую двадцать восьмого задержали на вокзале с передатчиком в чемодане, забрали берлинцы...
– Это известно. Дальше. Что с домом?
– Кнауф и Хаускнехт проверили адрес, который дала Диссель. Внешне все чисто. В доме проживает семья Редль, Гертруда и Иоганн, их трое детей. Ни он, ни она не замечены в чем-то подозрительном. Когда Диссель привезла радиопередатчик, их даже не было в городе. Уезжали к знакомым на крестины. В Берлине никто из них не был, имена Диссель и Дирихс слышат впервые.
– Узнали кого-нибудь на фотоснимках? – спросил Мозер.
– Нет.
– Ну что ж… Отрицательный результат – тоже результат, – сказал Мозер, задумчиво постукивая пальцами по столу. Снова посмотрел на мой отчет. Судя по взгляду, что-то его все-таки заинтересовало. – Магда Редль, урожденная Хайзе... Хайзе...
Бесцветные глаза Мозера застыли и как будто округлились. Лысая, как яйцо, голова, густые темные брови, оттопыренные уши, сутулость, – Мозер, как полицейский, пользовался безграничным уважением, но его внешность была поводом для множества шуток. Например, что не Макс Шрек, а Макс Мозер в свое время сыграл графа Орлока, зловещего вампира из "Носферату".[120]120
«Nosferatu – Eine Symphonie des Grauens» (нем.) – «Носферату: Симфония ужаса» – немой немецкий экспрессионистский фильм ужасов 1922 года режиссёра Ф. В. Мурнау.
[Закрыть]
– Разрешите? – вмешался Карл. – Кажется Хайзе попадалась к нам месяца два назад. Вильгельмина... или... – Карл нетерпеливо защелкал пальцами. – Шефферлинг, ты ее еще допрашивал! Забавная такая, с брюхом.
– Да сколько их проходит за день через допросные комнаты. С автомата не перестреляешь. – ответил я, поняв о ком речь...
– Нет-нет! – перебил Мозер. – Йоахим Хайзе. Восемьдесят девятого года рождения. Коммунист с богатым послужным списком. Шумный малый. Был... Не без моей помощи сейчас должен поправлять здоровье в Дахау... Значит так, Шефферлинг, проверьте. Если выяснится родственная связь, вы знаете, что делать. Доложите лично.
– Яволь, – отчеканил я. Дело приняло неожиданный оборот. Абсолютная память Карла на лица не дала сбой. В самом деле, была еще одна Хайзе...
***
Я искренне надеялся, что даже если Магда Хайзе имеет отношение к коммунисту Хайзе, то его точно не имеет невеста Хорста, соседка Алеси по квартире Флорентина Хайзе.
И к счастью, возлюбленная Хорста и матерый марксист, еще со времен ноябрьской революции участник коммунистических вылазок, были однофамильцами. Более того, ее старший брат, Клаус, вовсе проливал кровь на восточном фронте.
Еще я выяснил, что Флори никогда не была замужем. Тогда почему Хорст тогда на квартире соврал про мужа-тирана? Ни с того ни с сего придумал оправдание тому, что в оправдании не нуждалось. Впрочем, ладно. Болтать и додумывать – в характере Хорста. Журналист-пройдоха всегда любил приврать. Допустим, и на этот раз сыграла профессиональная привычка. Но так довольно резко осекать свою возлюбленную, которая дрожит и плачет от страха – это не было похоже на Хорста.
"Они появились из ниоткуда…", – кажется так сказала Флорентина тогда. И ведь Хорст даже не спросил, что произошло. Получается, он знал, кто "мог появится как из ниоткуда", и не хотел, чтобы Флори сболтнула лишнего. Иначе как объяснить, что к тебе прибегает любовница, а ты, не спросив толком, что случилось, приказываешь ей заткнуться и вталкиваешь в комнату?
Я попытался вспомнить, когда это случилось. Ферейн, ссора с отцом за карамболем... Это был какой-то вторник...
Пролистав календарь, узнал дату. Пришлось попотеть, сделать запрос в другие рефераты, прежде чем выяснилось: именно тридцатого июня в кинотеатре должна была состояться встреча подсадной утки – сотрудника гестапо, с человеком, который, по оперативным данным, мог помочь с документами для выезда из страны. Но на встречу никто не пришел.
Получалось, что Флори прибежала к Хорсту именно тогда, когда проходила операция гестапо. Еще эта записная книжка с номерами без имен... Впрочем, я же сам допрашивал Флори, она вела себя естественно. Волновалась не больше и не меньше других. И все же это была странная история.
