Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)
После ссоры мы не разговаривали несколько дней и почти не виделись. Алеся не выходила из своей комнаты даже шить – Чарли, естественно, уволила ее, правда этим и ограничилась. Наверное, решила не поднимать скандал с судебным разбирательством перед отъездом.
О том, что нужно, я сообщал Алесе письмом. Так я написал, что больше не нуждаюсь в ее стряпне. Кто знает, что было на уме у скифской ведьмы? Хотела же она отравить Хессе. Вдруг теперь и мне "подсолит" жаркое или свой проклятый русский пирог? Впрочем, остальные обязанности – следить за домом и моими вещами – я за ней оставил в полном объеме, потому что тратиться на прислугу не входило сейчас в мои финансовые планы. К тому же домой я приходил разве что переодеться.
***
...Гиль и Тешнер вскинули руки в вялом приветствии.
– Пусто, криминалькомиссар, – пробормотал Тешнер. Хотя по их мрачным физиономиям я без пояснений понял, что источник запеленгованного ночью радиосигнала олухи не нашли.
– Сигнал не с Марса взялся, – ответил я.
– Мы обыскали каждый дом, каждую квартиру, каждый подвал и каждый чердак...
– Значит, вы и ваши ищейки – никуда не годные болваны, Гель, – сказал я, подойдя к нему. – Радиопередатчик – не булавка. Неужели так трудно найти его в обозначенном квадрате? Сложно, или нет?
– Нет, криминалькомиссар, – пробормотал Гель.
– Вам, Тешнер? – я посмотрел на второго идиота. Он, как и его приятель, стоял, уставившись тупым взглядом в пол.
– Мы найдем. Дайте время...
– Что найдете?! Мне нужен радист. Радист! Который наверняка уже сбежал из города за то время, что вы яйца чесали! Болваны... – выругался я, закурил и подошел к карте с отметками той зоны, где засекли работу передатчика.
К черту! Они ушли, это было ясно даже идиоту. Оказались быстрее, а может очень хорошо легли на дно. Скорее всего, кто-то им в этом помог.
– Значит так, – сказал я. – Оцепление не снимать. Еще раз обнюхать каждый угол. Опросить всех. Кто-то должен был что-то видеть или слышать. Тешнер, выясните, за последний месяц были ли здесь еще сигналы. Гель, проверьте, нет ли в этом районе бывших коммунистов, монархистов, социал-демократов, студентов и прочих ненадежных... При малейшем подозрении – сразу сюда. Делайте, что хотите, мне нужен радист. Иначе я вам головы поснимаю вместе с погонами! Ясно?
– Яволь, – шаркнул подошвой Гель и вскинул руку.
Естественно, от Мозера я получил разнос за нерасторопность своих подчинённых. Он брызгал слюной, как бешеный пес. Напомнил, что я должен забыть о своем «особом статусе», «убрать с физиономии офицерскую спесь» и начать работать. В противном случае я получу пинка под зад.
На обратном пути проходил мимо приемной отца – на двери больше не значилось его имя. Я отвернулся и ускорил шаг. В одном шелудивый мудак Мозер был прав – "особого статуса" у меня больше не было, приходилось это признать...
Вернувшись к себе в кабинет, я открыл сейф, чтобы убрать бумаги, и вдруг заметил рядом с паспортом Алеси пузырек морфия. Когда-то я оставил его про запас и забыл.
Я почувствовал прилив возбуждения, как будто нашел на дороге кошелек, набитый деньгами. В последнее время столько всего произошло, что эта крошечная стеклянная бутылочка казалась спасением. Но мне пришлось ее спрятать снова, потому что кто-то постучал в дверь.
– Добрый вечер, – поприветствовал меня Шторх. – Вы не взяли свежий служебный вестник, – он положил на стол газетный листок. – Однако, главная новость здесь не напечатана. Слышали?
– Про Штефана? Да, жаль, – ответил я. Решил, что речь идет о его младшем брате, военном враче, который застрелился, узнав, что от него ушла невеста. Молокосос, нашел время выпустить мозги! С июля в Сталинграде творился сущий ад, и врачей не хватало.
– Нет, – интригующе протянул Шторх, наклонился вперед и тихо сказал: – Кого-то из Берлина назначили на место вашего отца. Вуаля!
– Как? А Мозер? – удивился я.
Шторх довольно развел руками, будто только что выполнил эффектный трюк.
Я рассмеялся. Новость подняла мне настроение, и я предложил Шторху промочить горло. Он охотно согласился и сел.
– ...А ведь все были уверены, что должность у него в кармане, – продолжил Шторх, смакуя коньяк маленькими глотками, как микстуру. – Ваш отец уважал и ценил Мозера, но вряд ли хотел бы видеть его на своем месте. Мозер из тех людей, которые хороши как исполнители, но которым не следует давать власть. Скольких хороших полицейских он выжил. Только на моей памяти таких с десяток наберётся. Иногда из-за ерунды... Вы, наверное, заметили, как изменилось его отношение к вам в последнее время? Сказать почему?
– Почему?
– На похоронах Вольф Хольц-Баумерт и его семья сидели рядом с вами, не так ли? Мозеру не понравилось, что офицер гестапо находился в компании офицера абвера, еще и столичного. А что ему не нравится, может стоить карьеры. Не удивляйтесь, если заметите за собой «хвост». Мозер любит контроль.
– Бред... – ответил я. Был наслышан о грызне между РСХА и военной разведкой, но Мозер в самом деле псих, если то, что сказал Шторх, было правдой.
– Ну, он очень ревностно относится к своей работе. Кроме работы у него ничего нет. Даже семьи, за исключением престарелой матери. Как любящий сын он навещает ее каждое воскресенье в доме престарелых. Да, в эти выходные ему не удастся порадовать старушку карьерными успехами... Кстати, о карьере. Поговаривают, что вы собираетесь вернуться в армию? Так, может быть, вам стоит перевестись в свой прежний отдел? Спокойно доработайте. Контрразведка – та еще головная боль. Тем более сейчас. Берлинское начальство, новая метла, знаете ли...
– Я уже думал об этом, – вздохнул я. – Но, честно говоря, не хочу что-то предпринимать, пока не буду уверен...
– Правильно, – Шторх задумался, оттопырив нижнюю губу, и вдруг увидел фотографию на моем столе, достал очки: – О, ваша невеста? Кажется, она пела летом в ателье на Пауль-Лагард?
Я кивнул. Шторх прищурился.
– Знаете, Леонхард, до недавнего времени про вас ходили неприятные слухи. Молодой офицер, видный и не женатый. Лакомый кусочек! Но вы никого из наших курочек не одарили вниманием. Женщины такого не прощают. Вот и поползли слухи. Теперь понимаю, в чем дело… – сказал Шторх, рассматривая снимок. – Вы счастливый человек, Леонхард.
Я невольно ухмыльнулся. За два месяца я потерял отца и мать, пристрелил любимую собаку, а Мозер считает меня предателем и угрожал выкинуть меня со службы…
– Да, счастливчик, – заключил я и допил коньяк. Шторх замахал рукой:
– О, извините, Леонхард. Я имел ввиду, что вам принадлежит сердце этой принцессы. Простите, друг мой, я не хотел.
– Все хорошо, – успокоил его я и, подумав, спросил: – Скажите, Шторх, ваша жена знает о вашей любовнице?
Шторх смутился, услышав напоминание о давней истории, наделавшей столько шума. Но я не собирался зубоскалить. Было не то настроение.
– Честно говоря, я не знаю. Возможно, догадывается, но смирилась, – ответил он. – Мне не хотелось бы, чтобы она знала. Не хочу причинять ей боль. Она замечательная женщина, я люблю ее. А почему вы спрашиваете?.. А-а-а! В Берлине увлеклись местной фиалкой, и теперь мюнхенская роза показала вам свои шипы? – с улыбкой предположил Шторх.
– Можно и так сказать, – ответил я.
– Нашли о чем грустить. Подарки, извинения, цветы. А если не поможет, напомните ей о ее маленьком приключении здесь, – улыбнулся Шторх. – Ваша пташка же была у нас? Сдави глотку, и медленно отпусти. Забыли? Ничего нового. Там, – он указал за окно, – всë, как здесь. Отрезвите свою строптивицу. Если, конечно, вам действительно нужна эта девушка. Я видел мельком, но вроде бы дочь берлинского начальника, как и этот коньяк – очень даже ничего, – подмигнул Шторх. – Может быть, вам стоит присмотреться, какой кролик пожирнее?
...Старый лис как в воду глядел. Буквально вчера я получил надушенное письмо от Ильзе. Она писала в дружеском тоне, интересовалась, идут ли приготовления к свадьбе, беспокоилась о моем здоровье и сообщала, что отец приглашает меня с невестой в Берлин на годовщину Мюнхенского Путча, девятого ноября. Теперь я был почти уверен, что письма Ильзе, изменившийся тон Хольц-Баумерта и все взгляды и кивки его жены, – всё это было связано.
Только взглянув на роскошный берлинский особняк семьи Хольц-Баумерт можно было с уверенностью утверждать, Ильзе – очень аппетитный "жирный кролик". Добавить предложение Хольц-Баумерта. Безусловно, военная разведка мне была ближе, чем это осточертевшее гестапо. Ведь еще весной, вернувшись из госпиталя я хотел поступить на службу именно в абвер. Да и последний разговор с отцом, когда он сказал, что хотел бы знать, что я здоров и счастлив, его выражение лица стояли у меня перед глазами...
Если так, то оставалось решить только одну проблему.
Именно проблему – свою привязанность к русской девке я уже не воспринимал иначе. Так бывает, я наигрался, но выкинуть или отдать надоевшую игрушку было жаль. Я даже не убрал ее фотографию со своего стола. Алеся вышла очень удачно, улыбалась. Было и приятно, и больно вспоминать тот короткий период, когда я был счастлив.
В тоже время я понимал, что все кончено. Разбитую чашку не склеить. Я потерял ее. Конечно, я мог запереть ее в комнате, привязать к кровати и навещать время от времени – что-то вроде солдатского "матраса", только для одного. Но это было сложно, учитывая мои планы относительно Ильзе и переезда в Берлин.
Словом, пока было слишком много эмоций, чтобы предпринять какое-либо разумное решение, и я оставил все как есть.
***
Я вернулся домой позже обычного – поужинал в кафе, выпил пива. Должно быть, Алеся увидела меня в окно и встретила в холле.
– Мне надо поговорить с тобой, – с порога сказала она. Вид у нее был нездоровый, лицо бледное. Она прижимала ко рту носовой платок.
– У меня нет времени. Разве пока я меняю рубашку, – ответил я. Алеся последовала за мной.
– ...Я хочу уехать. Верни мне мой паспорт. Пожалуйста, – сказала она, едва зашли в комнату.
– Уехать? А как же Россия? – спросил я, растегивая пуговицы.– Наше соглашение? Так понимаю, паспорт тебе нужен не для того, чтобы вернуться домой?
– Прекрати издеваться. Какое соглашение? Ты с самого начала не собирался ничего выполнять. Скажешь, не так, и дашь очередное слово немецкого офицера? – проговорила она, сверкая глазами.
– Я скажу, что вина того, кто обманул, вряд ли больше вины того, кто поверил, – ответил я. – Хорошо, но... паспорт у меня в служебном сейфе. Я заберу его только завтра...
– Завтра так завтра, – согласилась она и вышла. В дверях обернулась и тихо добавила: – Спасибо...
На следующий день, вернувшись со службы, я подозвал Алесю и отдал паспорт. Она мыла в кухне полы, но быстро вытерла руки о передник, забрала его и с недоверием пролистала. Убедившись, что я не обманул, поблагодарила. В ответ я сообщил, что выполнил ее просьбу и хотел бы, чтобы она сделала то же самое. Я планировал навестить Хорста и Флори вечером, и хотел, чтобы она составила мне компанию. После этого она может свободна.
Около семи мы подошли к двухэтажному дому по Рëммерштрассе. Хорст открыл дверь и просиял:
– Старина! Сколько лет, сколько зим. Я думал, ты не читаешь мои письма и забыл обо мне!
– Тебя трудно забыть, – улыбнулся я и отдал ему бутылку вина. – Не думал, что ты ограничишься медовым месяцем и не продлишь его хотя бы до полугода. Фрау Майер, вы очаровательны, – я поцеловал Флори руку. Она приветливо улыбнулась, явно польщенная своим новым статусом и новой фамилией. Но еще больше обрадовалась, увидев Алесю, и сразу же увлекла ее болтовней.
Хорст еще раз обнял меня, похлопал по спине и пригласил в комнату, где был накрыт стол и звучала музыка.
...В доме наконец-то появилась хозяйка – это было сразу заметно. Везде царил порядок, все лежало на своих местах, не как в прошлый раз, когда я был здесь. На стенах и полках появились тарелочки, салфетки, вазочки, фотографии и прочая уютная мелочь.
За ужином, как обычно, Хорст рта не давал никому раскрыть. Он рассказывал о свадебном путешествии в Италию, наверное, что-то приукрашивал. Флори это понимала, но не перебивала его, а смотрела с той нежностью и любовью, с какой мать смотрит на своего ребенка.
– …О, а какая у нас была хозяйка! Сеньора Франческа, dolce bella Donna! М-м-м! – Хорст томно приложил к губам пальцы и чмокнул. – Только представьте. Знойный итальянский полдень, оливковые рощи, домики… И вдруг слышу голос нашей хозяйки: «Виттория! Белла Виттория!» – Хорст взвизгнул пронзительным фальцетом с итальянским акцентом и как бы в сторону, уже обычным тоном добавил: – Для тех, кто не знает, «белла» у итальянцев – обращение к женщине, как бы подчеркивающее ее красоту. И тут я вижу эту "беллу Витторию", которая выглядывает из окна дома напротив, из какой-то гирлянды панталон. Мамма мия! Тощая карга со вздыбленными волосами, ну точно со Страшного Суда!
– Милый!.. – Флори с укором посмотрела на мужа. – Расскажи другую историю...
– Не могу, я уже начал! Так вот, сеньора Франческа спрашивает: «Помнишь, моя дорогая, ты как-то переживала, что у тебя маленькие груди?». И после паузы с огоньком в глазах добавляет: «Я тебе принесла».
Хорст задумчиво помолчал.
– Надо было видеть, друзья мои, лицо сеньоры беллы Виктории…– продолжил он. – «Что, – говорит, – принесла?..» Она и до того на "беллу" мало похожа была, а тут бабуле совсем плохо стало. И не ей одной! У меня тоже холодок по спине пробежал. «Что-что… Вымя коровье! Ты же просила вчера, тётён собиралась на выходных стряпать!»
Все рассмеялись. Даже Флори прикрыла улыбку рукой.
– Тётён – это блюдо местное, – пояснила она. – Что-то вроде берлинского шницеля. Кстати, очень вкусное. Я взяла рецепт. Хочу попробовать приготовить. На первый взгляд ничего сложного.
– Да-да, такие вот старушки живут в Валле-д’Аоста на севере Италии посреди живописнейших Альп… – промочив горло вином, Хорст снова перехватил инициативу в разговоре. – О! А как я заблудился во время экскурсии в Ла-Тюиль! Так вышло, что накануне я получил приглашение на дегустацию местного вина в…
– Хорст!.. Мне кажется, нам с гостями нужно немного отдохнуть от твоих историй, – на этот раз Флори была строга. Хорст поджал губы и запечатал их ладонью. Вероятно, эта история была еще пикантнее предыдущей.
Когда девушки ушли на кухню, мы с Хорстом пересели в кресла, чтобы докончить бутылку вина за разговором.
– Вижу, тебя не особо балуют в твоей счастливой гавани, – сказал я. Но Хорст лишь отмахнулся:
– Ты про Флори? Ерунда. Ей рожать через полгода. Гормоны, волнения, страхи. Вот и ворчит. Ну а ты как? – Хорст больше не строил из себя клоуна: – Я слышал про бомбёжку и твоем несчастии. Очень жаль, Харди… Я думал прервать отпуск, но потом не решился оставлять Флори одну в чужой стране. А тащить на похороны, в ее положении...
– Верное решение. Ей сейчас нужно беречь себя, – согласился я и налил себе еще вина.
– О! Мне тут барон прислал письмо. Целый трактат! – ухмыльнулся Хорст. – Пожаловался, что Каролина наняла дорогого адвоката и грозится отвоевать поместье с сыроварней. Он в ответ нанял адвоката еще дороже. Теперь в конце ноября суд. Я написал ему, помирись с женой, и адвокаты не понадобятся. Больше не отвечает. Наверное, обиделся... Плохо быть богатым. Столько головной боли.
– Бывает.
Мы немного помолчали. Хорст хлопнул меня по плечу:
– Ну, старик, понимаю, мои слова тебе отца не вернут, но жизнь продолжается. Сама темная ночь перед рассветом, я говорил тебе еще в прошлый раз. И ведь обошлось!
– Моя темная ночь затянулась, Хорст. Это даже не ночь… Я как будто стою в яме и не могу выбраться, – ответил я и глотнул вина.
– Ты о чем?
– Обо всем. Все летит к черту... Брось, Хосси! Барон наверное тебе не только про деньги написал?
– Да, не только, – вздохнул Хорст. – Написал, что ты съехал с катушек, что едва не сдох от морфия… Мне неприятно это было читать, Харди? Так понимаю, последствия операции?
– Сначала – да. Потом… Понимаешь, Хосси, так легче. Особенно на службе. За эти полгода в гестапо я столько повидал, столько грязи… На фронте было не так.
– Ну, ты ведь сам выбрал этот ад, – ответил Хорст. – Тебя в нем никто не держит.
– Я хотел угодить отцу. А теперь…
– А теперь ты свободен, – перебил Хорст. – Поступай, как хочешь. Уверен, Алис твоя только перекрестится.
– Вряд ли. Ты ведь тогда оказался прав, про бомбу замедленного действия. Помнишь? Сказал, что Алис не сторонница Рейха, и ей ближе другие идеалы.
– Пф! Мало ли я болтаю! Слушай меня больше, – фыркнул Хорст, достав портсигар. Я тоже взял сигарету. Закурили.
– Нет-нет, ты был прав, – выдохнул я дым. – Все хорошо шло, пока она не залезла в мои документы и не нашла наградной лист. Мы крупно поссорились. Очень.
– Да, я заметил за столом. Что-то между вами пробежало. Но это нормально. Кто не ссорится? Как совет – покажи ей Италию. Ей понравится. Сам проветришься. И все у вас будет, как прежде. И голопопый амурчик снова пронзит ваши сердца страстью.
– Как прежде уже не будет, Хосси, – ответил я. – Она ненавидит меня. Ненавидит за мое прошлое.
– Ну, старик, она могла бы об этом догадаться и без справок. Потом, это женщины: сегодня они ненавидят, завтра сами бросаются в объятья... Черт их разберет, что у них в голове... Сказать по правде, Флори тоже намекает, чтобы я ушел из "Фелькишер". Ей нравится, сколько я получаю, но не нравится за что. Представляешь? Мы не ссоримся, нет, но я и сам все чаще думаю, что хочу чего-то другого в жизни...
– Опять? – усмехнулся я. – Ты не исправим. Что на этот раз тебя разочаровало в профессии журналиста?
– Не в профессии, – ответил Хорст серьезно. – Знаешь, Харди, один мой знакомый как-то признался – после порядочно выпитого, естественно! – когда-то он был счастлив, что служит Рейху. Он боготворил Фюрера, который объединил Германию, и на одном дыхании, в страстном порыве сочинял восторженные статьи... А теперь все потихоньку расползается. Позолота облезает, и ему становится все труднее не замечать, что реальность другая. Он больше не верит в то, что пишет... Вот.
Хорст нервно сглотнул, стряхнул пепел.
– Бывает. Это усталость. Война. Сейчас всем тяжело. Но кто-то должен поддерживать боевой дух,– ответил я. Мне не нравился этот разговор, не нравился серьезный тон, которым говорил Хорст. Лучше бы он нес очередную веселую чушь.
– Нет, он не устал. Он, как и ты, как и все мы, очень гордился, что немец, что в нем течет святая германская кровь. Но из Советского Союза и, не только, в Германию тысячами вывозят детей. У кого-то берут кровь для переливания солдатам, а если внешность арийская, то таких детей отправляют в лебенсборн, где обучают немецкому языку, онемечивают, а затем отдают в немецкие семьи под видом немцев. Он чего-то не понимает, или все проще, и никакой германской чистой крови нет?.. Все вздор. Красивый миф, который ежедневно уносит жизни тысяч солдат, но о котором он должен писать каждый день... Как ты думаешь?
– Я не думаю о таком. И тебе не советую.
Хорст улыбнулся, глядя в темноту.
– Я тоже не думаю. Это он. Знакомый... Алис говорила, ты недавно похоронил друга?
– Да, мы вместе учились в военном училище.
– Вот и мой знакомый говорит: сколько еще не вернулось оттуда, или вернулись калеками. И какого дьявола? Ради территорий? Да будь они прокляты! Они достаются нам слишком дорого. Ради фюрера?.. Он больше не верит ему. Фюрер говорил, что в ноябре пройдем парадом по Красной площади, потому что Россия – колос на глиняных ногах. Ложь! Россия – наша могила. Чем раньше мы это поймем, тем больше жизней сохраним…
Я долго молчал, потом затушил окурок в пепельнице и спросил:
– Как зовут твоего знакомого? Мне кажется, с ним надо побеседовать.
– Зачем?
– Развеять его сомнения.
Хорст внимательно посмотрел на меня:
– Я забыл его имя... – пробормотал он и разом осушил свой бокал.
***
В эту ночь я долго не ложился спать. Было холодно, особенно в тех комнатах, где ветер задувал в окна. Старый вяз снаружи раскачивался и скрипел, как будто на его ветках болталась как минимум дюжина висельников.
Я курил, пил коньяк, прокручивая в голове наш разговор с Хорстом. Я не ожидал такого откровения от журналиста "Фелькишер" – в том, что это были именно его мысли, а не какого-то знакомого, я не сомневался. И даже если так, Хорст явно был с ними согласен.
Я был обязан сообщить о таком хотя бы своему начальству. Может, не сразу, но это нужно было сделать. Хотя я не мог отрицать тот факт, что "знакомый" Хорста был прав – не во всем, но во многом. Более того, и мне было что добавить. Например то, что фюрер объявляет евреев врагами всего мира, что они должны быть уничтожены. Но в то же время сотни, если не тысячи евреев числятся в списках гестапо как агенты, осведомители, провокаторы... Да, они, как черви, полезны. Но душок какой-то неприятный, и мне это не нравилось, как и переливание славянской крови, онемечивание чехов или приемные дети в немецких семьях. Я бы не хотел, чтобы во мне текла кровь унтерменшей. Не хотел, чтобы мой дети играли с голубоглазыми и светловолосыми суррогатами...
Но я не думал об этом. О таком нельзя было думать. За меня думал фюрер.
Наконец, усталость взяла свое, я пару раз зевнул, снял халат, одежду и лег в холодную постель.
Я начал засыпать, как вдруг вздрогнул – показалось, кто-то постучал в дверь. Я нащупал пистолет под подушкой. Открыл глаза.
– Спишь? – тихо спросила Алеся из темноты.
– Нет. В чем дело? – выдохнул я. Взял с прикроватного столика часы и попытался разглядеть на циферблате, который час.
Алеся зашла в комнату, прикрыла дверь.
– Становится холодно… Я завтра возьму немного угля, чтобы обогреть комнату? Сыро, как бы грибок опять не пошел по стенам.
– Какой к черту уголь? Полночь! Иди спать! – разозлился я и лег на бок.
– Не могу, – спокойно, даже как будто капризно ответила она. – Дом пустой, как будто мертвый. Мне страшно…
Я включил свет. Сел на кровати.
Когда мы еще возвращались от Хорста, Алеся время от времени как-то странно на меня поглядывала. Но я был погружен в свои мысли и не придал этому особого значения. Теперь она стояла в шелковом пеньюаре, который я ей подарил, и смотрела так, как умеют смотреть только женщины.
– Что тебе нужно? – спросил я. – Я отдал тебе паспорт.
Вместо ответа Алеся развязала пояс. Полупрозрачная ткань соскользнула с ее плеч и упала к ногам. Алеся мягко прошла по ковру и остановилась передо мной.
Одного взгляда на ее обнаженное тело хватило, чтобы мой пульс участился, а сонливость исчезла.
Не говоря ни слова, Алеся села на меня, положив руки мне на плечи. Она убрала волосы с моего лба, пригладила их назад, разглядывая лицо... Черт возьми! Уверен, даже через одеяло она чувствовала мой член. Я хотел ее, но, как пес, ждал отмашки. И как только она коснулась моих губ своими, я отбросил одеяло, схватил ее и, перевернув на спину, накрыл собой.
…За тусклым темным окном все еще дул ветер. Опавшие листья липли к стеклу. Начался дождь. Алеся лежала у меня подмышкой. Я гладил ее по спине, она водила пальцами по волосам у меня на груди, потом поднимала голову, чуть вытягивала шею ко мне, и мы долго целовались.
– И все же, что это было? Прощальный подарок перед отъездом? – спросил я после очередного такого поцелуя, и потянулся за сигаретами.
– А ты хочешь, чтобы я уехала?
– Ты предложила. Блефовала? – улыбнулся я. Почему-то так и подумал с самого начала.
Алеся отрицательно покачала головой.
– Я тогда сорвалась на тебя, на эту… Шарлотту. Как увидела ее в твоей постели, в глазах потемнело от злости... А потом успокоилась, подумала, вдруг ты ее до сих пор любишь? А она тебя. Больно, обидно. Ну вот бывает так! Я и решила не мешать. Все-таки первая любовь все-таки, первые чувства, первая близость...
Я ухмыльнулся. Готов был поспорить, без участия австрийского аристократа здесь не обошлось.
– А сегодня случайно услышала, как ты говорил с Хорстом... – прошептала она и потерлась щекой о шрам на моем плече, который когда-то сама и оставила. – Ты правда любишь меня, Харди? – спросила она. Смотрела как раньше – доверчиво, трепетно, нежно.
– Больше жизни, – улыбнулся я и поцеловал ее. Даже не знаю, чего в моем ответе было больше, игры или правды...
