Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)
...Я не почувствовал никакого облегчения от того, что избежал смерти. Я думал, что ничего хуже со мной уже не случится, но я ошибался. Мысль, что Алеся, пойдет под суд вместо меня, была настолько чудовищна и нелепа, что разум отказывался ее принимать.
Да, я знал, что она пойдет в полицию. После ее истерического крика, что я не должен прикрывать свои «мерзкие поступки» ею и ребенком, я был уверен, что она расспрашивает о подробностях убийства с единственной целью – выдать меня с потрохами! Отомстить, избавиться от моего преследования и с чистого листа устроить свою жизнь с Алексом, который даже после спектакля с итальянкой, как оказалось, не потерял к ней интерес. И я все ей рассказал. Я знал, что ее план обречен – меня бы уже не было в живых, а мертвых не судят.
Теперь я понимал, что в эту картину абсолютно не вписывался ее ночной звонок. Даже если она просчитала мои шаги, зачем отговаривала? Какая ей была разница, убьют меня, или я сам сделаю это? Но в тот момент мне было не до деталей.
Ее признание выбило почву у меня из-под ног, вмешалось туда, где все, казалось, выстроено четко и ясно. Взять на себя мою вину. Отказаться от богатой жизни с Алексом. Ее жертва делала совершенно бесполезной мою смерть, и наоборот – ее смерть или пусть даже сломанная жизнь отныне была на моих руках. Я и так был ее должником. Хотел я того, или нет, но она в самом деле с лихвой отплатила отцу за то, что он спас ее. Она спасла мне жизнь тогда в склепе. Помогла, когда мой отец выгнал меня, а потом помирила нас с ним, и я вернулся домой. Она забила тревогу, когда я потерял сознание от морфина. Черт возьми, если бы не ее возвращение, кто знает, может Чарли и соблазнила бы меня, попутно наградив сифилисом.
Я должен был что-то делать, но что? Я не мог пойти в полицию и признаться – Алеся сказала слишком много, и ее скорее бы привлекли, как соучастницу, чем отпустили. Потом я надеялся, что ее отпустят, ведь в тот период, который интересовал полицию, Алеся находилась в больнице.
Но я понял, что время, о котором спрашивал инспектор, скорее всего было результатом не экспертизы, а оперативных данных – когда Фрица видели в последний раз, где и при каких обстоятельствах. Ведь по его трупу, который пролежал в холоде под снегом больше недели, вряд ли можно было определить точное время смерти. Насколько я знал, при низкой температуре все посмертные изменения, вроде окоченения, трупных пятен, гниения, резко замедляются. То есть тело может долгое время находиться в состоянии, соответствующем ранним посмертным часам. Кроме того, зимой нет падальных мух или жуков, а значит и энтомологическая экспертиза, которую используют в таких случаях, тоже отпадала.
Словом, полиция могла установить дату смерти лишь в виде интервала, причем довольно широкого – порядка нескольких дней или даже недели. А значит, если Алеся призналась, что застрелила Фрица после того, как сбежала из больницы, это не вызовет никаких подозрений. В конце концов, то, что его никто не видел в ту ночь, еще не значит, что он был мертв. Он мог провести ее за игральным столом или в на квартире проститутки.
Ведь главное, у Алеси был мотив – шантаж – и информация об убийстве, которая перевесила бы все нюансы. А то, что она не знала, могли списать на шоковое состояние и плохое самочувствие. Ведь она сбежала из больницы.
Ее лицо, ее голос, ее взгляд преследовали меня, как мучительный фантом. «Черт, Шефферлинг, – говорил я себе, – ты же мужчина, это ты должен был защищать ее… Она поняла, у тебя кишка тонка принять наказание. Она увидела, кто ты являешься на самом деле…»
Эти мысли не давали покоя. Стыд и боль, которые превратили мою жизнь в ад, я заглушал морфином. Но и его действия хватало ненадолго…
***
В церкви было темно. Сквозь запах ладана и воска улавливался запах пыли. Через круглый витраж пробивалось заходящее солнце, но меня его лучи не касались – я сидел сбоку на самой последней скамье. Месса закончилась, орган смолк, прихожане разошлись, а я так и не вышел из своего «убежища» в темном углу, смотрел перед собой, держа в руках шляпу.
Я не молился. Не мог сосредоточиться. Когда поднимал голову на фрески, мой взгляд не цеплялся за сюжеты, словно на стенах и потолке были цветные пятна.
– Вы что-то хотели? Я ухожу, – сказал священник, подходя ко мне. – Уже поздно.
Эхо повторило его слова: поздно…
– Мне нужна исповедь, – ответил я. Священник немного помедлил, оглядев меня, кивнул и жестом пригласил войти в исповедальню.
– Я согрешил. Но вину взял на себя другой человек и будет осужден, – проговорил я.
– Как именно вы согрешили? Что вы сделали?
Я промолчал. По ту сторону решетки услышал тяжелый вздох, заметил движение рук – священник перекрестился.
– Тот, кто взял вашу вину, он... близок вам?
– Да.
– И вы пришли, потому что не можете принять эту свободу?
– Не могу. Я не знаю, что мне делать. Мне помогает только морфин.
– Послушайте, грех, любой грех, – это шаг в сторону от Господа. Он может быть маленьким или большим, но это шаг. Он никогда не окончателен. И путь к спасению, который Господь посылает нам часто принимает формы, которые мы не ожидаем, не понимаем, – мягко ответил священник.
– О каком спасении может идти речь, если она пожертвовала собой ради меня? Почему Бог допустил это?
– Мы не видим всей картины. Ее видит только Он… Вы можете что-то изменить? Пойти в полицию, признаться?
– Нет.
– Тогда, если жертва уже принесена, не отвергайте ее. Примите и ответьте на нее. Ответьте своей жизнью. Вы говорите, что не можете пойти в полицию… Но вы можете кому-то помочь. Хотя бы себе – откажитесь сегодня от морфина. От алкоголя. Пусть каждый ваш день будет посвящен добру. Помогайте, жертвуйте, защищайте. Это не отменит вашу вину... Но жертва той женщины получит смысл.
Я избегал даже взглянуть на закрытую решетку, блуждая взглядом по пространству душной и тесной исповедальной комнаты. Трещина в дереве, отслоившаяся краска, паучок, медленно ползущий по старой балке… Маленькое, незаметное существо, занятое своим маленьким, незаметным делом в огромном сооружении, смысл которого для него был недоступен...
Черт! Я слушал тихий мягкий голос священника, и внутри меня назревала буря. Я был готов услышать осуждение, обвинение, но не абстрактные предложения.
– Это невозможно, – ответил я, понимая, что теряю время.
– Бог милостив. Если бы это было невозможно, вы бы не испытывали той муки, которая привела вас сюда…
– Моя мука – это состояние, а не основание. Она ни о чем не говорит, ни к чему не приводит.
– Боль – это тоже состояние. Но оно становится основанием обратиться к доктору. И хороший доктор лечит не боль, а ее причину. Только так человек исцеляется. Искупление тоже начинается с принятия, а не с поиска облегчения страдания… Господь всемогущ, Он мог бы сделать так, чтобы все мы были праведниками. Мог заставить нас. Но Ему нужна наша осознанная воля. Чтобы мы сделали выбор. Поэтому Христа предают двое, Иуда и Петр. Но один вешается, а другой плачет и идет дальше за Христом. На кресте вместе со Спасителем распяты двое разбойников. Но только один вступает в Рай. Повторяю, если вы не можете отказаться от жертвы, так сделайте ее не напрасной... Это потребует от вас огромной силы духа, но Господь вместе с испытанием всегда дает и точку опоры…
– Я понял. Спасибо, – ответил я скорее в пространство, чем священнику, встал. Я раздавил паука пальцем и вышел из исповедальни, на ходу доставая пачку сигарет.
Вышел я еще в более скверном настроении. Ничего не изменилось. Воздух не стал чище, мне не стало легче. Я закурил, и первый вдох дыма показался более реальным и спасительным, чем только что произнесенные слова священника.
Нет, мне нужен был другой совет. Более трезвый, более конкретный, прагматичный…
***
Хорст открыл дверь, заспанный. За его спиной в коридоре царила тишина спящего дома.
– Харди? Десятый час... Что случилось?
– Нужно поговорить.
– Флори только малышку укачала… Я тоже прилег, – Хорст поморщился и с неохотой посторонился. – Проходи. Только, ради Бога, тихо.
Мы прошли в кабинет. Он включил настольную лампу, свет выхватил нашу детскую фотографию на стене.
– Хорошо было тогда, – начал я, глядя на нее. – Кто бы подумал, что нас всех ждет...
– Ты про Кики? – Хорст зевнул, сел в кресло и закутался в халат. – Да, подкинул он хлопот, конечно... И себя приговорил, и нам удовольствия доставил выше крыши... Хорошо, что хоть Хельгу мне удалось отстоять. Флори уверена, что у нас тоже будет девочка. Что ж, когда-то я мечтал завести гарем, – улыбнулся Хорст и горько добавил: – Кики, старина, что же ты наделал…
– Судьба предателей всегда незавидна, – ответил я.
– Там ничего не понятно. Кто-то из студентов распространял антивоенные листовки, а Кики их прикрывал. Просто защищал своих учеников, как хороший учитель перед строгим директором… Помнишь, Циркуля? Герр Штробль? Если бы не он, нас тогда всех четверых отчислили за ту шутку со школьным скелетом. И не помогло, что Анна – известная писательница. Впрочем, она работала под псевдонимом. Так что, не удивлюсь, если книги Барбары Харц продолжат выходить огромными тиражами...
– Хосси, у тебя есть что-нибудь выпить? – спросил я.
Он на секунду замер, удивленный, но достал коньяк и бокалы. Я выпил залпом, чувствуя, как жжет горло. Мне было необходимо собраться с мыслями.
– Ты слышал про Алис?
– Что ее арестовали? Слышал, – ответил Хорст. – Еще один бред. Нет, она стерва та еще, но убить?..
– Она во всем призналась сама. В полиции есть её признание.
– Ну и что? Просто надо нанять хорошего адвоката! – голос Хорста сорвался на шепот, он бросил взгляд на дверь. – Допустим, сейчас ее обвиняют в умышленном убийстве. От пяти лет каторжной тюрьмы до пожизненного. Но теоретически возможно переквалифицировать это в убийство по смягчающим обстоятельствам. Ведь ее шантажировали? То есть жертва сама спровоцировала преступление. Суд может проявить снисхождение и дать года два-три, а то и меньше. У меня есть один адвокат на примете, знакомый папаши. А вместе с адвокатом неплохо бы обратиться к частному детективу. Пусть разберется в этой истории.
– Не надо ни адвокатов, ни детективов! – мой шепот стал хриплым, я стиснул зубы. – Слишком поздно. Дело закрыто.
Хорст встал, подошел вплотную. Его лицо в полутьме было искажено непониманием.
– Харди… ты в своем уме? Она тебя из такого дерьма вытащила. Ты же мне недавно ныл, что любишь ее... А теперь сидишь, как истукан со стеклянными глазами, и твердишь, что поздно? Хочешь, чтобы она сгнила в тюрьме?
– Я хочу, чтобы ты заткнулся! – вырвалось у меня. – Ты ничего не понимаешь! Любое действие все только усугубит, приведет к еще большим потерям. Её признание – это занятая позиция! Точка!
В тишине стало слышно, как за стеной захныкал ребенок, затем убаюкивающий голос Флори что-то запел. Хорст как будто этого не замечал. Его взгляд был прикован ко мне.
– Слушай… Алекс сказал, вы встречались накануне, – его голос стал тихим, ледяным. – Может, это не она… Может, это ты?
Вопрос повис в воздухе. Я почувствовал, как все внутри сжалось от ярости и страха.
– Ты сошел с ума...
– Разве? А по-моему, все сходится. Твой друг снабжал тебя наркотиками. Вы что-то не поделили, ты вывел его из игры, а когда возникла опасность разоблачения, наш маленький Харди наделал в штаны и не придумал ничего лучше, чем прикрыться своей девушкой. Ведь она призналась на утро после встречи с тобой. Все сходится, – Хорст говорил, не отрываясь, словно нанося удары. – Знаешь, Харди... Если она добровольно на такое пошла, она в самом деле тебя любит. Но не как мужчину, нет! Не как эсэсовца, белокурого арийца с правильной скуловой костью... Она любит тебя, как мать любит тяжело больного ребенка. Она понимает, что он обречен, но делает возможное и невозможное, чтобы помочь ему... Она спасла твою поганую шкуру. Ты понимаешь, с чем тебе теперь жить? Ты сможешь с этим жить?
Его слова жгли больнее каленого железа. Он вслух говорил ту правду, от которой я бежал.
– Убирайся, – прошептал Хорст. – Нет, постой…
Я не стал уклоняться от удара. Губу прожгла боль, во рту появился привкус крови – привкус моей вины. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью кабинета так, что за спиной, в комнате, снова закричал испуганный ребенок.
Это было последней каплей. Меня разъедал гнев... Мысли метались в поисках причины, и вдруг, словно озарение, я понял...
Это все она. Она была во всем виновата. Она не дала мне шанс. Она украла его! Она прекрасно понимала, что честь для меня всё, и ударила по самому больному!.. Притворилась святой. Поставила выше. Показала, насколько чиста, и какое я ничтожество в сравнению с ней...
Своим признанием она сделала меня изгоем в последнем месте, где я мог найти поддержку – в доме самого близкого друга. Она сделала так, что даже он отвернулся от меня... Если бы она только дала мне время… Но нет, ей нужно было пригвоздить меня к позорному столбу сейчас, сделать вечным должником, униженным трусом, который даже не смог по-мужски исправить всё! Как будто сам дьявол толкнул ее позвонить мне тогда, когда я сидел с дулом у виска!..
Это всё она. Она была во всем виновата. Она...
ГЛАВА XVРождество я встретил в съемной квартире, которую снял на пару недель, пока решался вопрос о моем переводе. Дом был продан, и, уезжая, я в последний раз взглянул на него, но не почувствовал ничего.
Разумеется, я ждал перевода на восток. Идиоту было понятно, что меня не отправят на спокойный запад, во Францию или Данию. Тем более моя вина заключалась в связи с абвером, а значит, перевод в зону, где вермахт имел сильное влияние, был невозможен.
И я не ошибся. Меня направили на запад России, в тыловой район группы армий «Центр», а именно в Минск, в местное отделение гестапо. Была в этом какая-то ирония. Алеся много рассказывала об этом городе, где училась в консерватории. Но теперь ее сентиментальные воспоминания о теплых ночах, цветущих парковых аллеях и красивой архитектуре отошли на второй план.
Моя работа там заключалась в борьбе с подпольем. Проведение операций против местного населения, коммунистов и партизан, допросы, карательные акции. Ничего нового, если не считать мой новый статус «штрафника», отправленного в самый эпицентр партизанской войны. Погибнуть от диверсии было так же легко, как споткнуться на неровной мостовой.
Поэтому накануне отъезда я поехал на Южное кладбище. Надеялся, что оставлю матери и сестре цветы и вернусь, но и здесь меня ждала неприятность.
Я давно предлагал отцу спилить треснувший от молнии тополь. Но отец говорил, что старые деревья «скрипят, но сто лет простоят». В итоге, из-за того, что несколько дней шел сильный снег, а потом наступило потепление, и снег отяжелел, тополь раскололся надвое и упал, накрыв ветвями несколько могил. Оставлять работу на потом я не хотел, поэтому пришлось срочно искать кого-то, кто решит проблему с деревом.
День был пасмурный и промозглый. Я изрядно замерз и промочил ноги, пока нашел кладбищенскую сторожку.
Могильщик, толстый неопрятный старик, был пьян. От него несло перегаром, вперемешку с луком и кислым потом. Красные воспаленные глаза готовы были вывалиться на грязный стол.
– Рабочих? Никого нет... Я вот тут. Был еще братец… Могилы копал – ювелирно!.. Сдох на той неделе. Дрянь… Сын-то его на Востоке… ну, того… А он нажрался и бухтит: «Вилли, а если наш Божественный Адольф… а если он… не прав? А? Если мы… зло?» – старик икнул, тыча пальцем в воздух. – Я ему: какое зло?! Гигиену провели… гигиену! Избавились жидов... Да дай им возможность, сам увидишь, что натворит этот «страдающий» народ. Этих… всех этих… Да янки с индейцев скальпы снимали! Англичане ирландцев вырезали... Бельгийцы в Конго… миллионы туземцев! А мы… гигиену провели… А они… скифы, да… Придут – детей резать будут! Жен… В печках сожгут! Их… давить надо. Там. В норах давить…
Могильщик злобно толкнул стол, пойло в кружке расплескалось. Он захлёбывался в словах, перескакивал с темы на тему. Я почти не слушал его, но из этого потока, как крючья, цеплялись в мозгу: «гигиена», «скифы», «давить в норах»…
Не знаю, был ли толк от этого пьяницы, но я решил попробовать.
– Послушайте, я уезжаю. И хотел бы нанять рабочих, чтобы убрали дерево, и кого-то, кто присмотрит за могилами в мое отсутствие. Может, вы поможете мне? С кем можно договориться?.. Вы меня слышите?
Старик с трудом перевел на меня мутный взгляд. Он долго молчал, губы беззвучно шевелились, будто он пережевывал мои слова, пытаясь понять их смысл.
– Так… так за ними… фройляйн… – наконец пробормотал он, и его дыхание, густое от перегара, донеслось до меня. – Брюнетка. Акцент… Легкий такой. О тополе… мы говорили… осенью, да. Ходит… – он замолчал, уставившись в стену, затем резко кивнул, как будто что-то вспомнив. – Ходит. Как часы. Только… последнее время… не видел. Снег, может…
– Как часы? – переспросил я. Я понял, что он говорил про нее, но она не любила кладбища, и признавалась, что это была для нее тяжелая необходимость, которую она выполняла редко, и только по моей просьбе.
– Ча-а-асы, – растянул он слово и с видом знатока ткнул грязным пальцем в сторону настенных часов. – Вторник. Пол-одиннадцатого. Всегда. С корзиночкой… ста-атуэточка!..– на его лице расползлась пьяная, ухмыляющаяся гримаса. – Потом уходит. И раз! Возвращается. С цветами. Полдвенадцатого. Я говорю: «Чего в два захода-то?» Говорит… цветы… поздно привозят. Розы. Всегда розы. У нее там… с цветочницей… – он махнул рукой, теряя нить разговора.
Вторник. Одиннадцать. Слова домовладелицы о графике уборки в квартире на Лилиенштрассе всплыли в памяти с новой силой.
– Когда она начала так ходить? – спросил я, стараясь говорить четко. – Ухаживать за могилой?
– Э-э-э… – старик беспомощно повел плечом. – Лето… конец лета…
– А в последний раз? Когда она была в последний раз? Ну, вспоминай, старая собака!
Он нахмурился, всем видом показывая, что ему тяжело вспоминать.
– Не во вторник… Нет… Четверг, что ли? Да, в четверг. Без корзинки. Лицо… будто плакала. И ушла…
Я быстрым шагом направился к могиле Евы, внимательно осмотрел надгробие и территорию вокруг. Ничего. Тогда я обратил внимание на соседний склеп – его тоже задело ветками. Замок почти сгнил, и я без труда вошел внутрь.
…Щелкнул зажигалкой. Пламя вырвало из мрака мертвую птицу, а рядом с ней – следы и четкий прямоугольный отпечаток в пыли, будто от чего-то небольшого. Ящика или коробки. Или передатчика? Такого, который умещался бы в корзину…
В висках застучало, во рту стало сухо и горько. Я потянул воздух, но легкие не наполнялись. Холодная волна прошла от шеи до поясницы, и я почувствовал, как спина стала мокрой. Но это был не страх.
Дьявол! Меня пытались убедить в том, что я – чудовище, но теперь все встало на свои места. Ну конечно, эта дрянь не спасала меня. Никакой жертвы не было. Она просто спряталась в тюрьме, когда у неё сдали нервы! Четкий график, корзинка, цветы, квартира на Лилиенштрассе – идеальная схема. Да, системность – вот, что рано или поздно выдает подпольщиков. Все фрагменты сложились в единственную возможную картину.
Как ловко! Девушка с корзиной идет на кладбище, убирает могилу. В корзине наверняка ветошь, секатор, маленькие грабли, – словом, все, что требуется. И никто не видит, как она забирает передатчик из склепа. Потом она уходит, идет убираться – и снова никаких подозрений! Домовладелица довольна: квартира в чистоте. И она тоже не слышит, как идет передача информации. Остается только вернуть передатчик на кладбище, то есть принести на могилу цветы. Четко, легко, продумано. Она передавала сведения, при этом оставаясь вне подозрений, потому что не принимала сигналов. Расстояние от кладбища до дома небольшое, здесь редко встретишь патруль. Задания она, скорее всего получала в других тайниках. Выполняла их, и снова приходила во вторник следить за могилой...
Это объясняло ее любопытство о передатчиках, о том, как прошел мой день, почему у меня плохое настроение, есть ли у меня друзья на службе, кто они... А о тех же облавах я предупреждал ее сам. Черт, сколько раз она шутила о радистах и радиостанциях! Со временем я просто перестал обращать на это внимание.
Я вышел из склепа. Прежде чем уйти, на мгновение посмотрел на надгробие сестры. Мрамор, каменная роза, ее имя. Все эти месяцы их протирала рука предательницы.
Испытал ли я боль? Нет. Скорее торжество, которое сжимало горло до тошноты и заставляло сердце биться с бешеной частотой. Теперь я знал все, и больше не чувствовал вины.
Дрянь. Чертова сука. Скифская волчица. Унтерменш… Она предала меня. И не только она. Но и отец, который впустил ее в мою жизнь. Мать, которая защищала. Хорст, с его ударом и гневным взглядом. Сестра, которая пошла на тот свет за своим красным ублюдком. Все они. Все предали меня.
Я пошел к машине, не оглядываясь. Меня здесь больше ничего не держало.
***
Небо было свинцово-серым, как весной, почти год назад, когда я вернулся в Мюнхен. Только теперь сквозь облака больше не пробивалось солнце.
Я посмотрел на вокзальные часы. Шесть тридцать. Гудки, шум, голоса, – все смешалось в какой-то низкочастотный гул. Как будто я был на глубине, и единственный звук, который я слышал отчетливо – стук собственного сердца, как назойливый зуммер.
Мимо бежали люди, смеялись, что-то говорили, торопились… Меня толкнула какая-то девочка. Она улыбнулась, извинившись. Но, когда я посмотрел на нее, перестала улыбаться и отшагнула, как будто увидела призрак.
Я находился в каком-то оцепенении. Снег, который я не стряхивал, давил на плечи и голову. Снежинки падали на лицо, но я не ощущал их таяния. Кончики пальцев онемели, голова немного кружилась от очередной сигареты.
Поезд подошёл, как гигантская серая тень. Я не брал вещи, они просто оказались у меня в руках. Две ступени вагона. И вдруг в холодном воздухе промелькнул аромат духов. Едва уловимый, до отчаяния, до физической боли знакомый... Я обернулся, но… аромат смешался с запахом дыма и снега.
В купе я был один. Сигарета тлела, а я и не заметил, что пепел пора было стряхнуть. Пальцы дрогнули, и пепельный носик упал на мой сапог. Серая точка на черном. А снаружи шел снег. Белое на сером. Он, как пепел, медленно падал, погребая поезд, вокзал, людей. Все стирая, все уравнивая... Как тогда, у оврага, когда я… когда я ошибся. Тогда, под снегом... Надо было все-таки забросать его ветками. Да, просчет был именно в способе – способе утилизации.
Поезд тронулся.
Я посмотрел в окно, но увидел не уходящий перрон, а свое отражение. Оно дробилось и таяло в подтеках грязи и снега на мутном стекле. Мое лицо расплывалось, сливалось с мелькающими во тьме огнями, затем они погасли. Я не ощущал движения. Шум поезда превращался в монотонный белый шум, похожий на звук метели или приглушенные помехи в эфире.
Я затянулся. На мгновение маленький уголек сигареты в темноте стал единственной светящейся точкой. Я выдохнул, чувствуя, как последний теплый воздух выходит из легких, и медленно, не чувствуя пальцев, сдавил окурок о подоконник.
Тихое шипение, и свет погас. В вагоне стало темно, как в заколоченном наглухо гробу. Белый шум поезда теперь казался звуком засыпаемой могилы. Я закрыл глаза, но темнота не исчезла. Она просто перестала быть чем‑то внешним. Я больше не видел ее – я был заживо погребен в ней...
