Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)
Я посмотрел документы – Эльза Диссель, двадцать шесть лет, Берлин.
– Фрау Диссель, что заставило вас срочно покинуть в Берлин? – спросил я.
– Тетушка написала, что больна, – отвечала полноватая блондинка с крупными, "рыбьими" чертами лица.
Мы с Карлом переглянулись.
– Вот как? – потянул он. – А радиопередатчик, который нашли в вашем чемодане, наверное, последняя воля тетушки. Она хотела перед уходом передать кому-то свой бесценный рецепт печенья…
Диссель настороженно посмотрела на Карла, потом на меня. Менее уверенно, но продолжила плести сказку про тетушку и невинность. Карл сначала доверительно кивал, потом рассмеялся. Я был не в таком приподнятом настроении, как Карл, и у меня совсем не было времени.
...От первой же пощечины Диссель слетела со стула. Я схватил ее за волосы и повторил вопрос: откуда у нее радиопередатчик.
– Я ничего не знала, клянусь!.. – завизжала Диссель так, что зазвенело в ушах. – Он позвонил ночью, сказал, срочно!..
– Он – это кто?
– Герберт, Герберт Дирихс, – стонала Диссель, слезы на лице мешались с кровью из разбитых губ. – Мы вместе работаем в фотоателье уже несколько лет… Он фотограф, я его ассистентка. Он сказал, билеты купил... Встретились на вокзале, он отдал его… ну… чемодан. Сказал быть осторожной. Сказал, все объяснит потом! В Мюнхене надо оставить чемодан у его друзей... Все!
– И ничего не насторожило в этой просьбе? Тяжелый чемодан. Срочность, ночной поезд.
– Он хорошо заплатил. Мне нужны деньги. Пожалуйста!..
Я отпустил ее. Вернулся за свой стол.
– Что еще вам сказал Дирихс? – спросил Карл.
– Ничего! Клянусь, ничего!.. – плакала Диссель так и не вставая с колен.
– Адрес?
– К-какой?
– Адрес друзей, у которых вы должны были оставить чемодан.
– Бруннерштрассе, восемь.
– Квартира? – спросил Карл. – Это многоэтажный дом.
– Третья. Кажется, третья. Да, именно. Пожалуйста… больше не надо...
Я нажал кнопку. Задержанную увели. Карл подошел к моему столу. Стряхнул пепел в полную пепельницу.
– Дамочка врет, – сказал он. – На Бруннерштрассе нет многоэтажного дома, знаю этот район. Обычный коттедж. Живет семья. Но, наверное, я пошлю Шульца до него прогуляться. Вдруг нароет пересечения с фотографом или Берлином вообще.
– Да, проверить стоит, – ответил я, поглядывая на часы. Дьявол!.. Без четверти семь.
– Хотя не похоже, что Дирихс назвал ей адрес. Скорее выкинул ее с радиопередатчиком побыстрее, опасаясь ареста. Его физиономия во всех ориентировках, а она – ма-аленький, но шанс вывести «инструмент» из Берлина. А мышка попала в мышеловку... Как думаешь, Леонхард, она говорит правду, что не при делах, или к нам правда попала "пианистка"? – Карл пробежал пальцами по воображаемым клавишам.
– Не знаю. Слишком быстро поплыла, – ответил я. – Скорее всего, заплатили. В любом случае надо сообщить в Берлин. Меня больше беспокоит, нам ее придется вести в Берлин, или берлинцы соизволят поднять свои задницы и заберут ее сами?
– Поднять задницы? Да они в последние дни даже нужду справляют на ходу. Рассказывал один знакомый, у них там сейчас жарко. Аресты на завтрак, обед и ужин. Говорит, эта «Красная капелла»[114]114
Rote Kapelle (нем.) – кодовое название, данное гестапо подпольным группам антифашистского Движения Сопротивления, действовавшим в кон. 1930-х – нач. 1940-х гг. в Германии, Франции, Бельгии, Нидерландах и некоторых других странах и связанным с советской разведкой.
[Закрыть] не только в Германии давала «концерты». Сигналы засекли в Швейцарии, Франции, но над шифром голову ломают до сих пор. Поговаривают, там замешаны очень высокие имена и важная информация…
– Ну вот пусть они с ней и забавляются, – ответил я. – А у меня и не без шпионских игр работы по горло. Но глаз с нее спускать! Не хватало, чтобы она что-нибудь с собой сделала. Привяжите ее к стулу что ли… или к койке. Ладно, Карл. Я отъеду на часок-другой. С ног валюсь.
Я схватил фуражку, по карманам распихал сигареты, зажигалку. Как назло в дверях столкнулся со Шторхом – нужно было расписаться в каких-то бумагах.
Я на весу поставил подпись. Шторх поинтересовался, когда мой отец вернется из Берлина – его срочно вызвали на неделе. Я ответил, что отец передо мной не отчитывается, и вышел из допросной комнаты. Дорога была каждая секунда. Забежал в свой кабинет, убрал в сейф документы и пистолет, глотнул воды, задержался у зеркала – оценил, как выгляжу, оправился, провел расческой по волосам. Улыбнулся в сладком ожидании...
***
Последняя неделя августа выдалась неспокойной. Отголоски берлинских арестов достигали и Мюнхена. По городу колесили пеленгаторы, был усилен контроль на вокзалах, в поездах, на въезде в город тщательный досмотр. Ориентировки на ускользнувших из Берлина подпольщиков или тех, кто с ними связан, обновлялись без конца. Кроме того, было дано указание взять под особый контроль бывших коммунистов, социал-демократов, членов христианских профсоюзов – словом, всех, кто был противником фюрера и Национал-социалистической рабочей партии Германии, и теперь мог оказывать помощь подпольщикам «Красной капеллы». Кипы личных дел, беседы, допросы, слежка, ночные обыски и аресты изматывали. Но как только я покидал стены серого здания гестапо на Дитлинденштрассе, у меня словно открывалось второе дыхание.
...Фюрер как-то сказал, что немцы – это сырые поленья, их надо хорошо сбрызнуть бензином, чтобы зажечь. Вот сейчас я чувствовал себя именно тем вспыхнувшим поленом. Не думал, что я, рейхсдойче, офицер СС Леонхард Шефферлинг с несколькими военными кампаниями за плечами, когда-нибудь так потеряю голову...
Я летел, как истребитель. Дом в вонючем рабочем квартале теперь казался сказочным убежищем. В окно с красной геранью был готов прыгнуть с разбега.
Дребезжащий дверной звонок. Ожидание – целая вечность. Наконец, тихие шаги. Щелчок замка.
– Опоздал, знаю. Закопался с бумагами. Но я взял извинение, – я выставил ладонь с маленькой коробочкой перед собой: – Чулки, французские.
– Французские? Спасибо, – улыбнулась Алеся, – Неужели они тоньше немецких?
– Не могу знать. Вам, девушкам, виднее, почему вы сходите с ума именно от французского белья, чулок, духов, – скороговоркой произнес я. Пока Алеся разглядывала мой подарок, я целовал ее шею, плечи, крошечные идиотские пуговицы на блузке не расстегивались, и я был готов перегрызть их зубами. Не хватало рук, я хотел сделать все сразу: обнимать ее, трогать, раздевать...
– Харди, нет... Ай, щекотно!.. Сначала поешь. Я и так подогревала ужин дважды! – Алеся сбросила мои руки и рассмеялась. Она отступила на шаг и дразняще сморщила носик.
Игра в прятки была недолгой и возбуждающей. Рычал от удовольствия и какого-то охотничьего азарта. Мелькнуло что-то вроде дежавю. Когда-то ночью также преследовал Алесю в стенах своего дома, она боялась, кричала, полоснула меня ножницами по плечу. Теперь это воспоминание казалось каким-то чужим, ненастоящим.
Я подхватил Алесю и бросил на кровать. Она смеялась, повизгивала, когда целовал ее шею, шутливо лягалась, сквозь смех грозилась оставить меня голодным и даже пару раз клацнула зубами у моего уха.
Я же как мальчишка, сходил с ума от одного предвкушения ее тела...
…Сквозь задернутые шторы пробивалось солнце, погружая в сонный тыквенный полумрак комнату – ту самую, дверь которой я безуспешно осаждал пару недель назад. Зато теперь бывал чаще, чем в своей служебной квартире. Для меня это стало почти физической необходимостью.
Здесь было довольно просто, даже бедно. Старый дубовый шкаф с зеркалом посередине отражал этажерку с книгами – в основном, сборники стихов; металлическую кровать, вышитое покрывало, которым она обычно застилалась, теперь валялось на полу, как и юбка Алеси... По обе стороны от кровати висели старинные подставки под свечи. На блеклых обоях с крупными цветами когда-то висело гораздо больше фотографий или картинок, чем теперь. В тех квадратах и прямоугольниках пионы и лилии были ярче, чем на остальной выцветшей стене. По потолку шла глубокая трещина.
Впрочем, было чисто и уютно. Чувствовалось, что хозяйка – девушка. Занавески пахли свежестью, в вазе стояли цветы, герань на подоконнике цвела огромными красными шарами цветов, верх черного пианино был накрыт белоснежной салфеткой. На ней стояла небольшая статуэтка-бюст Баха и фарфоровая балерина.
В тусклом свете не сразу можно было заметить дверь – без наличников, ручки, она была так же оклеена обоями, как и остальная стена. В замочной скважине торчал ключ.
– Куда ведет эта дверь? – спросил я. Алеся встала с постели почти сразу. Она так делала всегда. Я с примесью досады смотрел, как она одевается, поправляет волосы. Чувствовал себя так, будто из меня вынули кости. Лежал на мягкой кровати, как в облаках, не хотелось шевелить даже пальцем.
– Обычный чулан, – ответила Алеся.
– Почему закрыт?
– А почему он должен быть открыт? – возразила Алеся с улыбкой.
«В самом деле», – подумал я и посмотрел на часы, поморщился: как не хотелось, Боже, из чистой постели снова возвращаться в толстые стены гестаповских подвалов с их грязью, кровью, блевотой... Чтобы как-то взбодриться, потянулся к радио, лязгнули металлические пружины кровати. Этот лязг в последнее время ассоциировался только с Алесей, тыквенными сумерками ее комнаты и удовольствием.
– Алеся, тебе хорошо со мной? – спросил я. Она не ответила, отдернула занавеску и открыла окно. Я зажмурился от плеснувшего в глаза вечернего солнца.
– Мне с тобой очень хорошо, – продолжил я. Хотел получить "комплимент" обратно, но Алеся суетилась, что-то искала на полу.
–...Да где эта сережка?.. – вздыхала она. – А! Вот...
Ответа я не дождался. Закурил, сделал громче радио. Передавали сводки с фронта. Диктор четко сообщал о выходе немецких войск к Волге. Затем было короткое, но воодушевляющее обращение фюрера к немецкому народу.
Алеся все время недовольно косилась на радиоприемник, когда же заиграл марш, рывком выключила его. Сказала мне одеваться и садиться за стол. На нем, как по мановению волшебной палочки появилась бутылка вина, супница, жаркое с картофелем и свининой, сыр, огромный кусок мясного пирога, какой-то салат, стопка блинчиков, вишневый джем, яблоки, свежая малина.
Полчаса назад я не думал о еде, а теперь, глядя на все это, захлебывался слюной.
Пока ужинал, Алеся ходила по комнате, потом постояла у окна, словно кого-то высматривая, и наконец села рядом.
– Сегодня несколько раз проезжали машины с такими круглыми антеннами, – сказала она осторожно.
– Пеленгаторы?
– Да. А что если в доме есть радиопередатчик, то они это сразу увидят?
– Если он включен и передает сигнал, – ответил я. – Но не сразу. Нужно какое-то время, чтобы отследить сигнал, понять откуда он, куда передает. Расшифровка вообще может занять не один месяц. Почему ты спрашиваешь?
– Интересно. Обычное женское любопытство.
– Бывает. Да, кстати, завтра тебе лучше остаться дома.
– Опять? Снова облава на врагов Рейха?
– Не надо лишних вопросов, моя сладкая. Просто делай, что я говорю, – сказал я и взял Алесю за подбородок. Она улыбнулась и в который раз мельком глянула в сторону потайной двери.
– Что там? – спросил я, проследив ее взгляд.
– Ничего.
– Не лги мне. Ты все время смотришь на эту дверь. Что там?
– С чего ты взял? На потолке после вчерашнего дождя пятно появилось, а по обоям подтек, на него смотрю! – недоуменно показала рукой Алеся. Но неубедительно.
– Открывай.
– Зачем?
– Я сказал открой! – приказал я. Алеся вздрогнула, встала из-за стола, подошла к стене. Повернула ключ. Дверь со скрипом открылась. Внутри валялся какой-то хлам, метлы, ведро, старая картина, ножная швейная машинка и женский дорожный саквояж.
– Это чье? – спросил я.
– Не знаю...
– Что внутри?
Алеся подумала и спокойно ответила:
– Передатчик. Только я его не включаю. Приходят радисты, они им сами занимаются… Что смотришь? Открывай. Только осторожнее, где-то тут валялся пулемет. Не споткнись.
Алеся ухмыльнулась, скрестила на груди руки – так делала всегда, когда сердилась, и вышла.
Я открыл саквояж – на засаленном дне нашел старую пуговицу и билет до Нюрнберга десятилетней давности.
Алеся пронесла посуду мимо меня на кухню. На обратном пути я остановил ее и взял за руки.
– Прошу, малышка, больше не надо так, – прошептал я. Меньше всего хотел сейчас ссоры. – Сейчас не время для шуток.
– Шуток? – ответила Алеся. – Ты бы видел себя со стороны, видел бы свои глаза!..
– Извини, нервы. Мне просто нужно отдохнуть... Бумажная работа так утомляет. Скоро все кончится и будет по прежнему.
– Бумажная? – недоверчиво спросила Алеся. – Про ваше гестапо болтают такое...
– Предрассудки и происки врагов.
– Пусть так, но если бы ты уволился, мне было бы спокойнее. И тебе тоже, выспался бы.
– Ну вот опять! Говорил же, это невозможно сейчас. Медкомиссия только в ноябре. На что я буду жить? На что покупать подарки моей прекрасной невесте? На днях стенографистки обсуждали какую-то модную ткань. Может выберешь? Сошьешь себе новое платье.
– Не хочу, спасибо, – ответила Алеся. Мой ответ ее огорчил.
– А что хочешь? Помаду, конфеты, какое-то украшение, – я целовал ее руки, запястья. – Мех, духи?..
Алеся вздохнула, смягчившись, смотрела с прежней теплотой, поправила мне волосы, провела ладонью по моему лицу.
– Сходим куда-нибудь вместе? В галерею, или в Баварскую оперу. Там дают "Луну" Орфа. Или просто в парке погуляем, на лодке покатаемся. Возьмём с собой Асти, ей будет где порезвиться. Мне... мне не по себе, что ты вот так приходишь на час-другой и уходишь. Это неправильно.
Не дожидаясь, пока договорит, я взял ее лицо в ладони, поцеловал кончик тонкого носика:
– Мы обязательно сходим куда-нибудь, как только я буду свободнее, обещаю. Это твое единственное желание?
– Да. Нет. Еще постарайся не приходить ко мне в этом.
Алеся посмотрела на старый венский стул, поверх которого был накинут мой китель, на сиденье лежала фуражка.
Я удивился просьбе. В гестапо форма не была обязательна, больше ходили в гражданском. Мне нравилась форма, за годы военной службы я к ней привык, к тому же это было удобно – не думать, что надеть. Но...
– Все, что пожелает моя русская богиня, – согласился я. – Все, что пожелает...
—... Красивый наряд. Тебе идет. Настоящая баварская красавица! – сказал я и щёлкнул фотоаппаратом еще пару раз.
На Алесе был тирольский темно-зеленый дирндль[115]115
Dirndl (нем.) – женский национальный немецкий костюм
[Закрыть] с милыми цветами на светлом фартуке, черные туфельки с пряжкой, в руках – крошечный букетик цветов. Она была как фарфоровая статуэтка на фоне зеркального озера. Я не мог не любоваться ею.
– Да уж, – Алеся поправила белоснежные рукава-фонарики блузки. – Только больше я его не надену. На меня в нем как-то странно реагируют. Пока до метро дошла один прилип познакомится. В метро еще один. И главное все так осмотрят сверху вниз, как на ярмарке! Я, конечно, знала, что в Германии ценят традиции, любят костюмы вот эти баварские, тирольские… А ты когда шел в своих… шортах, на тебя тоже девушки так реагировали?
В словах Алеси слышалась насмешка. Будто ее забавляли ледерхозе, бесценные кожаные бриджи. Узор на них моя бабушка вышила своими руками, поэтому этот костюм бережно хранился в нашей семье как реликвия. Что находила Алеся комичного, не знаю. Я списывал это на ее неискушенность в вопросе немецких традиций.
Знала бы она чуть больше, не привлекла бы столько мужчин своим поясом. Я подозвал Алесю к себе. Перевязал узел на фартуке с левой стороны на правую, но не отпустил из рук тонкую талию, затянутую в корсет.
– Теперь такого внимания не будет, – сказал я, обнимая Алесю. – Теперь ты «замужем». Все просто: бант по центру – вдова, налево – свободна, направо – замужем.
– Да? Я знала, что спереди бантик, вот и завязала, как нравится… – задумчиво произнесла Алеся и рассмеялась.
…Мы лежали на траве и смотрели на облака. Хотелось остановить время, так было спокойно и хорошо. Пели птицы, в озере плескалась рыба, а брызги искрились на солнце, как серебряная россыпь. Асти, глядя на это, бегала по берегу и стучала зубами, но в воду не заходила. Пахло лугом и цветами, а из корзинки, которую Алеся приготовила для нашего небольшого пикника, – булочками с марципаном и «курником». О, это было божественное блюдо, без которого я теперь не представлял воскресный обед – русский слоеный пирог с мясом, жареным золотистым луком, грибами и чем-то еще. Я пытался правильно произнести название, и это тоже вызывало у Алеси улыбку.
– Лето заканчивается… У нас обычно в это время уже чувствуется осень. Нос так высунешь в форточку утром, а ветерок такой уже свежий. И небо синее-синее, прозрачное, как стекло. Камень брось – разобьётся. Рябина красная, горькая. А после первых морозов – горько-сладкая, но это в ноябре… – Алеся погрустнела. Эта тоскливая улыбка плохо сочеталась с баварским костюмом.
– У тебя кто-то остался там, в России? Семья? – спросил я, впившись зубами в сочный кусок пирога и застонал от удовольствия. Он таял во рту!..
Алеся отрицательно покачала головой.
– Кто до войны умер, кто во время...
– Зачем ты тогда скучаешь? Если там холодно до июня, и в августе уже чувствуется осень. В Германии и в октябре на клумбах цветут цветы.
– Дело не в цветах. До революции папа много путешествовал за границей, жил и работал в Париже, Цюрихе, Берлине... Когда умерла бабушка, его мать, он сам, своими руками вскрыл ее, вынул органы… Жара была, а покойнику в доме три дня находиться. Я помню, как он вышел мне навстречу с тазом, а в нем…– Алеся содрогнулась. – Хирурги такие, у них нервная система крепче, чем у нормальных людей. Так вот, каждый раз, когда он пересекал границу, возвращаясь в Россию, он плакал как ребенок, и как у Есенина, обнимал березы… Этого не объяснить. Не знаю…
– Если уедешь ты, то как ребенок будет плакать Флори. Или Кристиан. Смотрю, вы сдружились?
Я ждал возможности задать этот вопрос. Случайно узнал от Хорста, что после нашего визита к Кристиану Алеся встречалась с ним еще.
– Он – прелесть, – ответила Алеся и кокетливо добавила: – Я в него даже влюбилась, совсем немного. С ним интересно. Только он напуган твоим допросом.
– Беседой, не допросом. И не так уж напуган, раз разболтал. Так о чем он говорил с тобой?
Алеся посмотрела на меня, словно раздумывая, верить мне или нет. Я заверил, что все останется между нами.
– Говорил, как грустно, что происходит сейчас между немецким народом и русским, – сказала она. – Два великих народа с великой культурой, тысячелетней историей не должны враждовать... Кристиан рассказал, как в Бонне познакомился с одним философом, Вальтером Шубартом[116]116
Вальтер Шубарт – немецкий философ, доктор юридических наук, доктор философии, автор нескольких книг.
[Закрыть]. Он тепло отзывался о русских, читал русских писателей, даже женился на русской эмигрантке. Когда в Германии к власти пришли нацисты, бежал с женой в Советский Союз... У Кристиана есть книга с дарственной надписью Шубарта. Кажется, швейцарское издание. «Европа и душа востока». Очень любопытная книга, я прочитала за ночь. Не все понятно, конечно, но основное. Шубарт как бы выводит основные черты каждого народа: англичан, итальянцев, французов, размышляет над историческим контекстом, влиянием ландшафта на их характер. Но меня поразило другое. Шубарт говорит, что две самых непохожих нации, которые в то же время могли бы проникнуть друг в друга и обогатить, это немецкий народ и русский. Более того, именно в таком слиянии он видит спасение западной цивилизации от пропасти, которую предрек в «Закате Европы» Шпенглер[117]117
«Закат Европы» (нем. Der Untergang des Abendlandes) – философский труд немецкого публициста Освальда Шпенглера о периодичности истории.Современники чаще всего сравнивали Шпенглера с Ницше, хотя если Ницше верил в возрождение западной культуры, то автор «Заката Европы» не сомневался в её обречённости.
[Закрыть]. «Мессианский человек», «свет с востока»… А знаешь, Ницше тоже много писал о России и в конце жизни начал учить русский язык, чтобы прочитать Достоевского в подлиннике. Еще он говорил: «Я обменял бы счастье всего Запада на русский лад быть печальным…»[118]118
Ницше Ф. Сочинения в 2 т., М.: Мысль, 1990., т.2, с.796
[Закрыть] – рассказывала Алеся, мечтательно глядя поверх леса и далеких гор. Как будто говорила не мне, а небу и облакам.
– Мне эта мысль не давала покоя, я ночью даже не спала. Вот вроде как есть душа, а есть тело. Соедини, и получится человек. А по отдельности – мертвец и пустая энергия… Сам посуди, – Алеся повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Говорила с чувством, с вдохновением, сбивчиво, будто мысль опережала слова, – нас так много связывает, наши народы! Немецкая принцесса была на русском троне, и не одна! А художники с немецкими корнями? Карл Брюллов. А Санкт-Петербург? Вот где сплав немецкой мысли и русской души… Ты как-то говорил про наши цивилизационные ошибки. Да, они есть. Например, по себе сужу! – нам ведь правда порядка не хватает, дисциплины, умеренности. Иногда простого здравомыслия!.. Тот же авось – это же безрассудство, а все равно каждый раз на него надеешься.
– На кого? – спросил я.
– На авось. Авось. Случай. Авось пронесет. Авось обойдется… Хотя папа всегда говорил, что за каждым таким авось стоит подсознательная вера в Бога, когда ты отдаешься на волю… Его. Но опять же народная мудрость – на Бога надейся, а сам не плошай… Или как ваш священник говорил на последней проповеди: не искушай Господа своего…
Я был приятно удивлен. Во-первых, тому, что Алеся не просто стала ходить со мной по воскресеньям на мессу, но и вслушиваться в проповеди. Во-вторых, с Кристианом они обсуждали правильные вещи. Я не мог не отметить этого.
– Да, этот Шуберт славный парень. Он прав. Человечеству есть чему поучиться у немецкого народа. Германская нация дала миру великие имена инженеров, изобретателей: Даймлер, Дизель, Рентген... Как Прометей принес людям огонь с небес, так и немецкая нация, осененная германским духом, дала миру нового Творца, немецкого «сверхчеловека», – сказал я. Вытер губы салфеткой, налил минеральной воды.
Алеся вздохнула. Воодушевленный огонек в глазах померк:
– А русский Николай Зелинский придумал противогаз. Менделеев периодическую систему химических элементов. Попов изобрел радио, которое ты слушаешь с таким удовольствием… Я тебе про одно, а ты опять про «сверхчеловека»… Знаешь, у нас на курсе такой интернационал был: казахи, грузины, цыгане, евреи, белорусы... Все вместе, какие посиделки студенческие устраивали. Весело, дружно.
– Евреи? Может ты с юде и романы крутила? – усмехнулся я и снова заглянул в корзину, что там было еще припрятано вкусного.
– Романы не крутила, врать не буду. Аккомпанировала, дружила, из одной тарелки ела. Не вижу в этом ничего постыдного. Нас учили, что любой, кто готов жить по совести, работать на общее благо, отвергать капитал, скупость, богатство, – мне товарищ и брат. Любой, потому что "нет ни эллина, ни иудея". Об этом написано в Евангелие твоей матери. Там нет деления на уберменшей и унтерменшей. Зато есть про гордыню, самовозвышение и самовосхваление. Кто захочет быть первым, будет последним. Кто возгордится, что лучший, будет посрамлен.
Я достал из корзины еще одну булочку и сливы. Предложил Алесе, но она мотнула головой.
– Ты что-то не поняла, милая. Превосходство арийской нации – научно доказанный факт, – говорил я. – Ты же не собираешься спорить с фактами? Почитай де Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас», середина прошлого века, между прочим. Или «Расологию» Чемберлена, Гюнтера. Тоже философы, к слову. Как твой Шуберт.
– Шубарт. Шуберт – австрийский композитор.
– ... И все философские идеи прошлого столетия сейчас доказаны наукой. М-м-м. Эта сахарная глазурь божественна!
– Ваши ученые выдвинули определенные свойства черепа и внешности истинного арийца, – продолжала спорить Алеся. – Скажи, как Геббельс, ваш фюрер им соответствуют? Высокие, широкоплечие, голубоглазые арийцы? Да сколько вас таких наберется?
– Фюрер беседовал с Геббельсом и сделал вывод, что он истинный ариец.
Алеся ухмыльнулась:
– А, ну да. «За нас думает фюрер». Значит, если завтра ваш «фюрер» скажет, что земля на трех китах лежит, а немецкие ученые, «осененные германским духом», подтвердят, ты в это тоже поверишь? Бред! Немецкий народ – великий народ, но не лучше и не хуже других.
Я перестал жевать. Сглотнул. Спорить об очевидных вещах я не собирался. В Алесе говорила злоба и зависть, она не немка, поэтому не могла проникнуться идеями великого Германского Рейха, ее тело и лицо было прекрасно, но славянская кровь, циркулирующая в организме, мешала впитать истину о совершенстве и избранности немецкой нации. Но я не понимал другого.
– Неужели тебе, моя сладкая, ближе «красные» идеи? Ты по этому скучаешь? По своему красному свинарнику, где лакала помои "из одной тарелки" с юде, потому что так научили большевики? – спросил я. – Как можно? Большевики убили твоего отца, а тебе хочется вернуться под их грязный сапог, вместо того, чтобы поддержать тех, кто отомстит за него – великую германскую армию. Кто отнимет у рябого тирана Сталина преступную власть и вернет вам свободу.
– Конечно, немецкий сапог лучше! И причем здесь власть? Любят же не власть, а страну, Родину. Ты же любишь свой фатерланд, – разгоряченно возразила Алеся. – Ахматова тоже не приняла великую русскую революцию, но не сбежала в парижские квартиры, как иные, и не стала за миску супа грязью свою страну поливать! Она осталась. А ведь у нее мужа расстреляли... А за что мне мстить? За то, что не только умею читать и писать, но и получила образование, о котором в прежние времена и мечтать бы не могла?! Все это мне дал товарищ Сталин! И я должна его за это ненавидеть? Нет, это вам он, как кость в горле! Правильно, из грязной безграмотной немытой страны создал великую державу, увел у вас из-под носа такой аппетитный кусок! Ведь вы после революции спали и видели, что Россия развалится, и вы, как стервятники, накинетесь на то, что осталось! А не получилось!.. И сейчас не получается. Что, прошли парадом по Красной площади седьмого ноября? Как? Понравилось? То ли еще будет! Погнали вас от Москвы и погонят дальше!.. До самого Берлина погонят, потому что Сталин и коммунисты – это единственная сила, которая сможет загнать вас обратно в ад!.. А отец мой, если стал предателем, немецким шпионом, то он заслужил ту пулю, которую получил!.. И с чего вдруг у вас, у юберменшей, такая забота проснулась?! Всю историю на нас зубы скалили, а здесь освободить решили? Сколько вас таких было, "доброжелателей": то тевтонцы, то поляки, шведы, французы... Так что расскажи эти сказки кому-нибудь другому! И вообще, не тебе судить мою страну и мою власть! – впилась в меня глазами Алеся.
Я очень хорошо знал этот взгляд. Злой, упрямый, жгучий. Запомнил, можно сказать выучил, когда допрашивал пленных или пойманных партизанских недоносков. Невольно вспомнился недавний разговор с Хорстом о "бомбе замедленного действия". Честно говоря, случайно запустив этот «пробный шар», я не ожидал такой реакции. Но объяснялась она просто: советская пропаганда, окружение евреев, казахов, белорусов, и прочего генетического сброда.
Меня это огорчило, но не сильно. Алеся готовила, что я хочу, делала, что я хочу, ложилась в постель, когда я захочу… Теперь даже одевалась и причесывала волосы, как нравилось мне. Какая разница, с какими мыслями? Главное, чтобы эти мысли не переросли во что-то большее, но, вспомнив историю с Хессе, на это у нее вряд ли хватило смелости.
Какое-то время молчали. Алеся, отвернувшись, смотрела на озеро и уток. Я подозвал Асти и с рук угостил остатками пирога.
– Погода портится, надо собираться, – сказал я. Над нами же плотные облака набегали на солнце, и загородный пейзаж терял яркость. С севера надвигались темные грозовые тучи.
– Вечером обещали дождь, – согласилась Алеся, сгоняя с полосатой скатерти набежавших муравьев.
– Да, забыл сказать. Завтра мне надо будет уехать за город, в Дахау. Сколько это займет времени, не знаю. Если освобожусь раньше, заеду. В любом случае позвоню.
– Дахау? – подняла голову Алеся. – Можно с тобой? Александр говорил, это старинный город художников, там очень красиво. Ты по своим делам, а я погуляю…
– Нет, я поеду не в город. В концентрационный лагерь. Но я с удовольствием заеду в город и куплю тебе маленький подарок, – добавил я. Не хотелось терять ту теплую искорку, которая снова мелькнула в глазах Алеси.
– Харди, сделай кое-что для меня, – сказала она, с тревогой коснулась пуговицы на сарафане. Я заверил: что будет угодно. Алеся достала из своей корзины карандашик и что-то нацарапала на салфетке. Отдала мне.
– Вот. Крылов Иван Алексеевич, пятнадцатого года рождения. Пожалуйста, узнай, нет ли его... там? Пожалуйста.
Что-то изменилось в ее лице, глазах, голосе, когда она произнесла имя. Имя кого, я уточнять не стал. Просьба была неожиданная и, что называется, дурно попахивала. Я пообещал, что сделаю все от меня зависящее. Как только Алеся отвлеклась, щелкнул зажигалкой и поджег листок бумаги.
