Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)
В начале июня отцу неожиданно выдалась поездка в Берлин. Связана она была с печальными обстоятельствами.
Двадцать седьмого мая сорок второго года радиосводки и газеты заполнили тревожные новости из Праги. Днем было совершено покушение на Райнхарда Гейдриха[75]75
Reinhard Tristan Eugen Heydrich (1904 – 1942) – государственный и политический деятель нацистской Германии. Один из организаторов «окончательного решения еврейского вопроса», координатор действий против внутренних врагов Третьего рейха. Умер от ран в результате покушения на его жизнь в ходе диверсионной операции «Антропоид» Национального комитета освобождения Чехословакии (Чехословацкого правительства в изгнании) и британской спецслужбы «Управление специальных операций». Покушение состоялось утром 27 мая 1942 года на повороте в пражском пригороде Либень на пути из загородной резиденции Гейдриха Юнгферн Брешан к центру Праги.
[Закрыть].
При взрыве, я знал по себе, ранения нелегкие, но последние сводки обнадеживали. И вот четвертого июня прозвучало следующее:
«Обергруппенфюрер и генерал полиции, шеф Тайной государственной полиции и Главного управления имперской безопасности, заместитель рейхспротектора Богемии и Моравии Райнхард Гейдрих скончался сегодня от полученных ран…»[76]76
цит. по Л. Гейдрих «Моя жизнь с Райнхардом»
[Закрыть]
Эта новость меня глубоко огорчила. Я уважал Гейдриха и в грязные слухи о еврейских корнях обергруппенфюрера не верил. Достойные и талантливые люди часто становятся жертвами злых языков. А Гейдрих был именно таким. Не достигнув сорока, сделать блестящую карьеру от моряка до руководящих должностей мог только выдающийся человек. Выходец из благородной артистической семьи, отличный скрипач, чемпион Германии по фехтованию, примерный семьянин. "Холодный интеллектуал", рассматривающий "компромиссы – как неспособность принять решение". Да, порой жесткие, жестокие, но во имя Рейха. Я слышал, что Гейдрих однажды отказался принять на службу претендента, который интересовался исключительно материальной стороной будущей должности. Что это, если не пример истинного арийца?
После выходки чешских патриотов мы с отцом много беседовали. Я недоумевал, чем они были недовольны?
С того момента, как Богемия стала частью Германского Рейха, в стране не остановил работу ни один завод. Введенная карточная система позволила жителям получать продовольствие. В сравнении с немцами не столь разнообразное, но, после того как чехи массово стали заявлять о "германизации", их почти приравняли к нам. При этом, если не считать редкие командировки на заводы Рейха с оплатой и даже надбавками за тяжелую работу, они оставались вдали от того же Берлина, где периодически происходили авианалеты. Так что жаловаться чехам было не на что. Разве на положение "завоеванных". Но что плохого в покровительстве Великого и сильного Рейха, дающего спокойную жизнь и кров? Да и подобная гордость не вязалась с национальным чешским приспособленчеством, проституцией во взглядах, угодой сильному. Впрочем, подлые укусы никто не сбрасывал со счетов.
И все же я был уверен – "благодарность", которую получил в лице Гейдриха Германский Рейх, нашептали чехам со стороны. Отец подозрения подтвердил: взрывчатка оказалась британская. А именно в Лондоне отсиживалось изгнанное чешское правительство.
Седьмого июня во двор Пражского Града шли десятки тысяч немцев и чехов.
После двухдневного прощания гроб с покойным погрузили в спецпоезд, следующий в Берлин. Траурную церемонию и сопутствующие действа наметили на утро девятого.
К тому времени отец с матерью, выехав в ночь, с единственной получасовой остановкой в Нюрнберге, должны были прибыть на Лертский вокзал.
Отказаться от поездки отец не мог хотя бы потому, что обязывала должность. Не взять супругу также – в Берлине у матери жила тетушка и бесчисленные подруги юности. Я после "дела Адельберга" получил перевод в другой отдел и, заваленный работой по горло, никак не мог вырваться из Мюнхена.
Как и "кузина".
Алеся, вопреки обычной покладистости (именно так, в том не сомневались ни мать, ни отец), наотрез отказалась ехать к дальней родственнице в Баварию и настояла остаться в городе. Поэтому накануне отъезда отец взял с меня слово, что я не только не трону их "красного ангелка", но и пригляжу за ней те три дня, на которые мы оставались в доме одни. В награду пообещал свой "мерседес".
***
Во вторник на улице стояло безветренное пекло, в кабинете – духота. Как сострил кто-то в курительной комнате: китель липнет к рубашке, рубашка – к майке, а майка не прилипает ни к чему, потому что со спины течет.
Давила суета, рабочая напряженность. Как назло, напомнило о себе ранение. Я всерьез подумывал отлучиться домой за морфином, благо ежедневник во второй половине дня не так пестрел чернильными галками.
Около часа мне удалось вырваться на обеденный перерыв. Боли, правда, к тому моменту отступили, но сменить рубашку стоило.
Еще у ограды я услышал фортепианные звуки. Они летели из распахнутого французского окна гостиной. Играть могла только унтерменшен. Но какого черта в будний день?
…Настольный вентилятор гонял по рояльной крышке конфетные обертки.
Алеся сидела за инструментом почти голая. Волосы небрежно скреплены спицей на азиатский манер. Черное кимоно держалось на локтях, и китайские драконы прикрывали разве поясницу и сгибы рук. Подперев коленом подбородок, она что-то увлеченно наигрывала, потом записывала. Снова смотрела на клавиши, покусывала карандаш, постукивала им по приоткрытым губам...
Дьявол. Что отрицать, еще при первой встрече «кузина» меня заинтересовала. Складная, хорошенькая, пусть и со странностями. Что-то в ней было.
Тем не менее я без особых сложностей выстроил в отношении унтерменшен глухую стену с табличкой: "Табу" и колючей проволокой из пунктов устава СС и правил расовой гигиены.
Но после фермы Адельбергов сквозь бетон вдруг стали пробиваться сорные побеги: "а что если..."
Алеся тогда уснула, а я смотрел и думал, как поигрался бы с ней, будь она, если не немкой, то из Богемии, вроде красотки Лиды[77]77
Лида Баарова (1914 – 2000) – чешская актриса, звезда предвоенного немецкого кинематографа и любовница Йозефа Геббельса
[Закрыть], хотя бы датчанкой, эстонкой...
Нет, я не мучился от искушения. Назойливые мысли скорее раздражали. Впрочем, как часто повторяли в школе СС: "В жизни нужно встречать неприятности и ориентироваться в них".
– Что за бардак? – я пнул скомканный лист на полу. – Ты почему не на работе? Где все? Что за вид? Кто разрешил брать чужие вещи?
Унтерменшен вскрикнула, спешно запахнулась.
– Марта с Эльзой на рынке, Хайдер уехал к матери, он предупреждал... – испуганно зачастила Алеся. – А вы... разве не на сутках сегодня?
– Я задал вопрос.
– Меня отпустили… Голова разболелась.
– Лжешь.
– Меня правда отпустили! Дали два дня из отпуска, чтобы подготовиться.
– К чему?
– В четверг в ателье состоится небольшое дефиле в честь открытия новых помещений, затем небольшая вечеринка. Надо спеть что-нибудь приятное, популярное.
– Ты еще и поешь? Пф-ф… Какая новость.
– Немного... Фрау Линд прослушала, сказала, подойдет. Только слова подучить. Я уже репетировала с музыкантами. Вот программа. Все разрешенное…
Листок меня не интересовал.
– Отец не предупреждал ни о каких показах. Это риск – светиться в подобных салонах.
Она отвела глаза, обхватила себя руками. Подошла ближе.
– Понимаете...
– Понимаю. Значит так, – перебил я. – Звонишь Линд и говоришь, что сорвала голос, простыла, уезжаешь. Что угодно вешаешь, но в четверг вечером остаешься дома. Ясно? Выполнять.
– Выслушайте, пожалуйста!.. – на эмоциях она тронула меня за руку, но сразу же отдернула свою. Отшагнула. – На той неделе я испортила дорогую ткань. Если эту сумму вычтут из заработной платы, придется рассказать вашим родителям, что я опять... После полугода работы забыть про припуск на швы! Позор. А Линд согласилась закрыть долг одним вечером и десятью песнями. Пожалуйста, не говорите ничего Георгу. Очень прошу...
Порыв настольного вентилятора принес тонкий аромат духов и шоколада.
Раньше она редко осмеливалась смотреть в глаза. Тем более о чем-то просить.
– Я подумаю, – ответил я. – У тебя пятнадцать минут, чтобы навести здесь порядок. Время пошло. И оденься. Жара и пустой дом не повод выглядеть... будто клиента ждешь.
Откуда-то вынырнувшая Асти с радостным лаем бросилась ко мне. Я взял ее на руки и поднялся к себе. По пути еще раз оглядел унтерменшен. Отец зря засунул ее в ателье. В заведениях вроде «Салона Китти»[78]78
ночной клуб в Берлине, курируемый гестапо.
[Закрыть] у нее было бы больше шансов сделать карьеру.
Дежурство выдалось неспокойным.
Один кретин при досмотре не забрал у задержанного ремень, и тот повесился в камере. Другой поскользнулся в подвале и сломал руку. Ночью вовсе доставили «резидента», который в оплату долга домовладелице предложил "продать чертежи «луча смерти» и других секретных разработок САСШ". Позже выяснилось, что его временами "вербует" параноидная шизофрения.
Вернувшись рано утром, я застал Алесю в столовой. Слова «как странно видеть ее в домашнем платье, причесанной, по-человечески принимающей пищу за столом» она проигнорировала.
– Сегодня опять дома? – спросил я.
– Да, только съезжу за платьем.
– Отлично. Тогда выполнишь одно поручение. Знаешь, где Южное кладбище?
– Разумеется.
– Купишь девятнадцать роз и отнесешь. Ясно?
Алеся оставила приборы:
– Ей?..
Я не ответил.
Повисла пауза.
– Может, лучше в выходные съездите с родителями? – сказала Алеся.
– Я не спрашивал твоего мнения. Так что девятнадцать, и сегодня.
Алеся кивнула и продолжила завтрак.
Она выглядела задумчивой, напряженной. Вероятно, волновалась за сценический дебют.
Шторы были плотно задернуты. Окна закрыты. Но, несмотря на усталость, заснуть не получалось. Мысли путались.
Покрутившись в кровати, я закурил. Раскопал со дна ящика в тумбочке фото. Вынул из рамки.
...Ровно три года назад дом еще спал.
Никто не знал, что я приеду. Это был сюрприз. Накануне специально позвонил домой, что не вырвусь. Сам же давно взял разрешение отлучиться к семье.
Я перемахнул через ограду. По стене с плющом взобрался к окну Евы, чтобы оставить на подоконнике подарок и шестнадцать роз. По числу исполнившихся лет. Но Ева вдруг проснулась и накинулась с поцелуями, так что мы оба чуть не вывалились из окна.
Фотографировались тем же вечером, в саду. Отец возился с новым фотоаппаратом и ворчал, чтобы не шевелились, что "сейчас-сейчас..."
Сестра сидела у меня на коленях. Обнимались. Щека к щеке.
"Люблю тебя..." – прошептала она и потерлась носиком о висок. Хрупкая пушинка, пахнущая, как ангел...
На обороте снимка прочел:
«Даже смерть не разлучит нас...
10 июня, 1939».
...К горлу подкатила прежняя жгучая горечь и злоба.
Я смял окурок. Фото швырнул обратно, смел туда же хлам, что валялся на прикроватной тумбочке. Грохнул ящиком. Накрыл голову подушкой и приказал себе спать.
***
В пять вечера меня вытащил в пивную Хельмут.
Он выбрал дальний столик без соседей. Был серьезен, поглядывал по сторонам, иногда задумчиво всматривался в медленно опадающую шапку пены.
Я, помимо пива, заказал жареного цыпленка с тушеной капустой. Живот урчал, требуя еды.
Из парка неподалеку слышалось эхо громкоговорителя.
– В конце мая мальчишки-газетчики рвут глотки: «Красная армия близка к уничтожению! Немецкие войска рвутся в сторону Кавказа и Сталинграда!». А теперь тишина. Какой день только и обсасывают Козла[79]79
одно из прозвищ Р. Гейдриха.
[Закрыть], – сказал Хессе. – Послушать, так он святой. Святой из Эс-Эс. Какая нелепость...
Хессе кольнул взглядом.
– Это и есть твой важный разговор? – спросил я.
– Нет. Разговор об Алис. Мне кажется, она не та, за кого себя выдает.
Кусок цыпленка встал в горле комом.
– Не понимаю.
– Вот и я не понимаю, Харди. Поведение, суждения – в ней все не то. Она не знает, кто такие Макс и Мориц[80]80
«Max und Moritz – Eine Bubengeschichte in sieben Streichen» (нем.) – «Макс и Мориц. История мальчиков в семи проделках», известное произведение немецкого поэта-юмориста Вильгельма Буша. Впервые было опубликовано 4 апреля 1865 года
[Закрыть]. Представляешь? А когда сказал, что чиновник – человек слова, посмотрела, как на дурака, и говорит: «Торговцы и чиновники не те, кому следует верить». Как, а?
– Ну... Все знать невозможно... – отвечал я непринужденно. – Она полжизни провела во Франции. Поверь, с чиновниками там дела обстоят иначе.
– Не слышал ни одного слова о Франции.
– Правильно. Я лично просил проявить осторожность и меньше болтать о прошлом с лягушатниками.
Хельмут молчал. Достал сигареты. Наверное забыл, что "бросил".
– Она подозрительно много интересуется моей службой в России, – продолжал он сквозь дым мрачно и тихо. – Все расспрашивает, разнюхивает, на что-то намекает. Глазами ковыряет, как иголками в кишках копошится.
Я внимательно посмотрел на друга.
– А-а-а... Она не знает Макса и Морица, мало говорит. Не нырнула в кровать... Да-а-а, это повод обвинить в шпионаже! Браво! – я громко зааплодировал.
Немногочисленные посетители обернулись.
Хельмут смутился. Шикнул:
– Хватит ржать!.. Шпионка, не шпионка. Кто знает, с каким багажом она приехала...
– Я тебе так скажу. Если таких, как Алис, посылают шпионить, дела дрянь у врагов Рейха. Ха!.. Шпионка... Да, Хессе... Нет, нет, правильно. Доверие не исключает осторожность. И тайна у нее правда есть. Но это скорее личное. Как бы сказать... Кузина не совсем здорова, – я постучал у виска. – Она не только Макса и Мориса не знает, на имя свое через раз откликается. Францию вовсе видела на открытках и из окон лечебницы. Повезло, доктор попался с мозгами. Занял ее музыкой. Это единственное, в чем бедняжка нашла себя... Потому как эпизодический тип течения болезни подразумевает наличие ремиссий. А они в следствие лечения могут быть довольно долгосрочными…
Я сочинял на ходу. Утренний случай с психом и последующий разговор со словоохотливым доктором позволили звучать более чем убедительно.
Хельмут курил, щурился, потирал лоб. Прежняя серьезность исчезла.
– Извини, не знал. Проклятье... Думал, верная взятка, а за два месяца даже на "ты" не перешли. Таких долгих партий не было давно. Хе!.. То-то я понять ничего не могу. Представляешь, один раз приглашает домой. Говорит, дома никого нет. Намек ясный как день. Сидим. Как обычно я говорю, она слушает и смотрит. Потом приобнял ее. Попытался поцеловать, а она мне залепила…
– Рукой?
– Ну а чем?
– Мало ли...
Я отодвинул пустые тарелки. Придвинул пиво. Тоже закурил.
– Старших по званию надо слушать, обер-лейтенант. Когда еще сказал – от нее ничего не добьешься. А ты уперся.
– Я уперся?! – воскликнул Хессе. – Стоит исчезнуть, она сама звонит, встречу назначает. На той неделе написал, что возвращаюсь на восток. В момент материализовалась на пороге с пригласительным на какой-то вечер. Умоляла прийти.
Я не донес до рта сигарету. На секунду замешкался.
– Ты возвращаешься в Россию?..
– Да, сегодня написал прошение о переводе. Слушай, признавайся, между вами что-то было?
Я вынырнул из дыма мыслей.
– С кем?
– С Марлен Дитрих. С кузиной твоей! Ты еще на вечеринке за ней подглядывал. Даже Фриц отметил, – Хельмут повел носом: – случкой пахнет. А Фриц тот еще Фрейд.
Я отмахнулся.
– И когда уезжаешь?
– В конце недели. Ну-у, не плачь. Я пришлю открытку к Рождеству... Ха-ха-ха!..
Хельмут заржал, заглотнул пиво, заел горстью орешков. Окликнул кельнершу и заказал полноценный обед. Настроение, видно, поднималось.
– Значит, больная, говоришь... Харди, мне правда этот детский сад вот тут... – он постучал по горлу. – Надоел... Вообще ладно. Сам завтра объясню.
– Нет-нет, я найду слова помягче. А тебе освобожу вечер. Порезвись от души в последние дни. Возьми шлюху... или бесплатных курочек, вроде тех... Строго на запад, через два столика. С ними партия точно будет выигрышной. Разденешь, свяжешь и допросишь пару раз. Вдруг шпионки... Да, обер-лейтенант?
Хельмут глянул надменно.
– Оберштурмфюрер, вы сволочь.
Мы засмеялись. Стукнулись бокалами.
Придя домой, я сразу подошел к телефону.
– Карл, приятного дня. Это Шефферлинг. Не в службу, а в дружбу. Кто завтра ведет вечеринку на Пауль-Лагард-штрассе?.. Так... Да нет, ничего особенного. Включи меня в группу... Да, устал от кабинета... Вот и отлично. Пусть сопли лечит, а я вместо него... Конечно сочтемся. Спасибо...
Я положил трубку. Постучал по черному глянцу телефонного аппарата.
Что сказать...
С одной стороны случилось вполне закономерное. Нордический дух не может не восхищать. Чистая германская кровь подобно яркому священному огню неотвратимо влечет даже серую мошкару.
Другой вопрос, что среди моего окружения были более достойные представители арийской расы.
Барон фон Клесгейм, Алекс – титулованный автогонщик с замком, виноградниками, сыроварней и бриллиантовыми жеребцами в конюшнях.
Интеллектуал Кристиан Кройц. Чистая кожа, тонкие черты, большие синие глаза и темные кудри, – сестра посвятила целый альбом рисунков и стихотворных приношений его «одухотворенной античной красоте». Это помимо недурных мозгов. "Илиаду" он знал наизусть в подлиннике.
Фриц Расп – племянник коменданта Дахау, спортсмен, любитель походить под парусом.
Да много кто еще.
Но Хессе?
Служебная квартира возле железнодорожной станции. Ни титула, ни счета в банке, ни талантов. Разве талант выпутываться из очередного венерического приключения.
Внешность вполне заурядная. Светлые волосы, серые глаза, козлиный нос. Одного со мной ростом, такой же комплекции, может шире в плечах и крепче костью, как полагает чистокровному "мясному" баварцу.
Военная выправка? Так из нашего выпуска я был старше всех в звании, наград имел больше. В отличие от Хессе, за мной не водилось темных историй, требующих разрешения на Суде Чести.
И с такой обоймой "достоинств" Хессе умудрялся очаровывать дам, осаждать самые неприступные крепости.
Лет пять назад Хессе увлекся одной художницей. Добивался упорно, отчаянно, но с успехом. Дело шло к свадьбе, пока однажды на пороге не возникла девица, чтобы отомстить "жалкому червяку" за... уведенную любовницу.
Еще месяц спустя уже сама художница вцепилась в волосы бывшей пассии, потому что застала ее в одной постели с возлюбленным.
Не сразу, но примирить разъяренных валькирий удалось. После этого Хессе получил прозвище "танк с яйцами", а анекдот о прелестях и подвохах "игры в две колоды" еще долго гулял по части.
И все же я не думал, что русский Эренфельс[81]81
Burg Ehrenfels (нем.) – один из самых внушительных архитектурных памятников на Рейне. Замок, расположенный на склоне горы, с башнями по бокам и мощной защитной стеной.
[Закрыть] падет.
А он пал.
Чарли проболталась – никакого брака с дорогой тканью не было. Ей понравился голос Алис, предложила попробовать. Та согласилась, но с условием: я ничего не знаю, у нее будет пригласительный на одну персону, и Чарли помогает с нарядом.
Напомню, на моей вечеринке "кузина" выглядела неброско даже по меркам скромной немецкой девушки.
***
В четверг в доме номер девять на Пауль-Лагард-штрассе было шумно, многолюдно, дорого пахло кожей и померанцем, много аплодировали.
О самом дефиле я получил смутное представление.
Хотя бы потому, что понятия не имел, чем для женщины веянья этой весны или осени могут отличаться от предыдущей, если каждую осень идет дождь, и каждую весну нужны пальто и шляпка? И почему то же пальто должно непременно менять, если старое удобно и функционально?
Вот военная форма: зимняя и летняя. Подпункты: повседневная, строевая, полевая. Четко, продуманно, по существу. Если "новенькое", то на петлицах и погонах при повышении. Но дамская мода – бермудский треугольник. Задумаешь упорядочить – свихнешься.
Куда занятнее оказалась парочка гостей. По разговору – мелкие чиновники, которых жены приволокли с собой. Их ностальгические воздыхания по старушке-Веймарской республике явно требовали объяснений в стенах гестапо. Был еще набриолиненный щеголь с анархической песенкой и неосторожная фраза прыщавой студентки о "пражском палаче".
Улов мог быть богаче, если бы не Кристиан. Месяц прошел с разговора в больнице, когда я уверил, что ситуация разрешилась без него. Но Кики продолжал бегать за мной, нет-нет да заглядывая в глаза: "Все как прежде? Ты не злишься?"
На мое счастье Кристиана отвлекал крупный мужчина в годах – научный руководитель его диссертации, литературовед с большим именем, с кучей регалий и приятелей вроде "гениального Коммереля", "грозного Лангенбухера" и кого-то еще «всесильного» из Имперской Палаты культуры.
Внешне светоч фёлькиш-национальной литературы производил впечатление неоднозначное.
Фигурой напоминал жабу или слизняка, лицом – свиное рыло, овал которого терялся в бесконечных жировых складках. Когда говорил, в уголках мясистых губ скапливалась белая слюна. От него неприятно пахло, ладони были мягкие и влажные. В то же время жирок добавлял профессору живости и присущей толстякам добродушности. Он тонко шутил, увлекательно делился впечатлениями, артистично иллюстрируя беседу жестами.
Я сразу бы забыл о новом знакомом, если бы не странная сцена, невольным свидетелем которой стал.
Незадолго до окончания показа курил с Чарли в пустом вестибюле.
Профессор ввалился важно. Оставаться он не планировал, и Кристиан его провожал. Вдруг профессор спотыкнулся о свою же трость.
Только что улыбающаяся Чарли фурией кинулась к гостю:
– Вы в прошлый раз, верно, плохо поняли, Бисвангер? Сомневаетесь, что я это сделаю? Клянусь, вы меня плохо знаете. Вон!..
Профессор спешно попрощался с Кристианом и нырнул в дверной проем, чудом не застряв боками.
– А ты... – Чарли как Немезида надвигалась на мужа.
– Я не приглашал его. Он прибыл с Келлерманами... Прошу, не здесь... Имей благоразумие, не при...
Кристиан ахнул.
– В следующий раз это будет не вода, – пригрозила Чарли и поставила на место вазу с цветами.
Судя по шуму аплодисментов и объявлению ведущего, шоу близилось к концу.
Чарли исчезла.
Кристиан, мокрый и бледный, как мел, привалился к стене. Он хотел что-то объяснить, извиниться, но я не стал слушать. Молча отдал платок.
Нет, в силу мягкости характера Кристиан вряд ли крепко держал семейный поводок. Это стало очевидным, еще когда фрау Линд после венчания оставила девичью фамилию. Но допустить унижение в присутствии посторонних и не осадить хотя бы словом? И после такого женщина будет воспринимать его как Мужчину? Уважать, вверять себя и детей, видеть защиту и надежное плечо?
Впрочем, если обоих все устраивало... Бывает.
***
С Хессе мы встретились у столика с закусками. Он подошел не сразу, но первым:
– Тоже здесь?
– Пропустить твою последнюю попытку закрыть гештальт? – я пожал протянутую руку: – Только под угрозой расстрела, Хельмут.
– Не-е-ет. Что ты... Вопрос закрыт, ты меня знаешь, – Хессе почесал нос. – Так, подумал, вдруг обижу Алис, если не приду? Некрасиво расстраивать девушку в таком положении...
– Положении?
– Ну... Проблемы со здоровьем. Думаю, чего мне стоит? Погуляю, посмотрю...
Хессе говорил, не сводя глаз с мерцающей эстрады.
Его можно было понять.
Алеся выглядела чертовски эффектно. Прическа, красные губы, длинные перчатки со сверкающим браслетом, элегантное кобальтовое платье, которое начиналось от подмышек, облизывало каждый изгиб тела и уходило в пол...
Бедный Хессе! Представляю, как ему отдавало в ширинку, когда кошечка мурлыкала, повиливая бедрами, и трепетно сжимала черной бархатной лапкой серебряную стойку микрофона.
Это он еще не слышал Чарли, что "под такие платья не надевают ничего, кроме пояса для чулок"![82]82
фраза, приписываемая Марлен Дитрих на вопрос журналиста о своих знаменитых «голых» платьях.
[Закрыть]
Я не скрыл смеха:
– Ну да, ну да... Так и понял. Так и понял...
Мы немного поболтали.
Хессе смолк на полуслове. Я проследил за взглядом – Алеся приближалась к нам. Но в шаге с улыбкой отвлеклась на кого-то и не то оступилась, не то толкнул кто-то...
Шампанское брызнуло на пол.
– Какая же я неловкая!.. Я… не хотела… Простите, Хельмут… – запричитала Алеся и протянула бокал. – Вот, возьмите мой. Я не успела сделать и глотка.
– Очень жаль. Ведь одно касание ваших губ превратило бы игристое вино, напиток смертных, в сладчайший нектар, напиток богов. Вы сегодня словно богиня, ослепительно красивы… Ваш голос – пение ангела в раю. Я покорен...
Хессе провел унтерменшен за ушком и достал крошечный цветок. Дешевый фокус, но она заулыбалась.
– И надолго богиню выпустили с небес? – поинтересовался я.
– Перерыв. Две инструментальные композиции. Минут десять, – ответила Алеся холодно.
– О, тогда непозволительно терять время. Позволите? – Хессе сделал пригласительный жест.
Мое присутствие явно "кузину" смущало, потому что когда встречались взглядами, улыбка становилась беспокойной. Хессе это заметил:
– Алис, прошли те времена, когда старшие братья вершили судьбы сестер. Это только танец. Леонхард не возражает.
Хессе вручил мне бокал, к которому так и не притронулся, и увел унтерменшен на танец.
Она оглядывалась. Что-то вызвало в ней беспокойство. Что?
Что галантный на словах "тристан" придерживал "изольду" сильно южнее спины? Еще бы, так обтянуть задницу! У любого бы руки зачесались.
Волновалась, что я раскрою ее маленькую тайну? Открою глаза родителям на их скромную фройляйн? Или потребую что-то за молчание?
Я решил вернуться к служебным наблюдениям.
Кто-то проходивший мимо вдруг звучно икнул.
– Вот ведь... Дамский лимонад!.. – фыркнул гость и наколол на шпажку оливку.
Незначительный момент. Пустяк. Но он насторожил. Как-то царапнул. Я сначала не мог уловить суть, смотрел на свой бокал, потом на бокал Хессе – он был на порядок темнее моего. Отличался и по запаху. В золотистом шампанском тонкой ниткой поднимались пузырьки.
Значит, только пояс для чулок...
Хессе довольный, как пес, разве не вилял хвостом. После танца он придерживал Алесю, что-то шептал на ухо.
Я вернул ему бокал, "кузине" пожелал удачно закончить вечер. За это и предложил выпить.
– Только если следующее схождение вы так же посвятите мне, – поднял бокал Хессе.
– Непременно... – Алеся пристально смотрела, как он выпивает бокал до дна.
Когда она вернулась на сцену, Хессе скинул улыбку, с отвращением высунул язык:
– Фу... Чего-то вкус какой-то... Гадость…
Я пожал плечами:
– Выдохлось, наверное…
