Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)
У меня не было никакой информации, только опасения: что с домом, что с Алесей? Я не понимал, почему отец не разбудил меня, мы бы уехали вместе. Неужели решил, что я мог оставаться в Берлине, узнав о таком?
Как станет известно позже, налет совершили около восьмидесяти бомбардировщиков ВВС САСШ: «Ланкастер», «Веллингтон», «Галифакс». Они пересекли Францию через Эперне, облетели швейцарскую границу вдоль Боденского озера, повернули на север и влетели в Мюнхен с юга.
Воздушный налет американской шайки на крупнейший баварский город был, увы, объясним и носил в том числе символичный характер. В Мюнхене располагалась штаб-квартира НСДАП. Ведь именно здесь, колыбели национал-социализма, случился «пивной путч», когда фюрер сделал первый шаг к власти, безуспешный, но твердый и решительный. Шаг, благодаря которому немецкий народ узнал о вожде, способным подарить ему великое и славное будущее.
Кроме того, Мюнхен был важным промышленным центром, где располагались заводы Сименс, МАН, на заводах БМВ производились авиационные двигатели.
Именно эти районы города и подверглись наиболее разрушительной атаке.
Мне потребовалось время, чтобы добраться до Хорнштайнштрассе. Дома и кварталы, в которые попали бомбы, были оцеплены. Кое-где дорога была завалена обломками кирпичей, досками, искореженными лестницами и листами железа, сорванными с крыш. Пришлось объезжать все это не самым удобным и коротким путем.
Город тяжело приходил в себя после ночного налета. Воздух был наполнен гарью и пылью. Где-то пожарные расчеты все еще тушили горящие здания. Там, где огонь был потушен, военные разбирали завалы. Восстанавливались линии электропередач. Особенно не повезло южной части города и центру. Здание почты лежало в руинах. Автобус, помятый и грязный, как будто его кто-то пожевал и выплюнул, валялся на боку, наполовину заваленный тем, что еще вчера было кинотеатром.
Дымящиеся груды развалин на месте бывших домов представляли собой удручающее зрелище. Сломанная мебель, вывески, разбитая посуда, вещи и игрушки – все было перемешано с булыжниками, утыканными изогнутой арматурой, кусками штукатурки и водосточными трубами, переломанными надвое, как карамельные трости.
Раненых увозили, тех, кому повезло меньше, укладывали в ряд и накрывали чем придется. Над ними выли, царапая землю, безутешные родственники.
Я сжимал кулаки и скулы, гнал от себя страшные мысли, что вот также под окровавленным плащом или другим грязным тряпьем может лежать сейчас моя Алеся… Обнадеживало одно – чем ближе я подъезжал к нашему району, тем меньше наблюдал повреждений. Сказывалась удаленность от промышленной зоны.
С души свалился камень, когда увидел свой дом в целости и сохранности. Разве кое-где выбило стекла.
Я вбежал в дом, позвал Алесю, отца, кого-то из прислуги. Асти в конце концов!… Дом был цел, но пуст. Телефон, конечно, не работал. Электричества не было.
Я вышел во внутренний двор, где кто-то стучал молотком. Оказалось, соседский садовник менял стекло.
Бедолага ужасно заикался. С трудом, но я выяснил, что в их доме все живы, хозяйка и дети спрятались в подвале, а хозяин, доктор Август (именно он осматривал Алесю, когда она якобы "упала" с лестницы), уехал в больницу. Фройляйн Алис уехала с ним, оставив собаку.
Я спросил, где именно работает герр доктор Август, и отправился по указанному адресу.
В больнице происходило тоже, что и на улицах. Много крика, слез, суеты. Сновали каталки со стонущими пострадавшими, докторов дергали и толкали беспокойные руки их рыдающих близких.
Мне подсказали, что доктор Август на операции. Пациент – кто-то очень важный. Про девушку с ним приехавшую, никто из медперсонала не знал.
Я пытался собраться с мыслями, что делать дальше. Голова шла кругом от напряжения. Внезапно я заметил в конце коридора Алесю и, радостно окликнув ее, бросился навстречу.
– Господи, ты жива... – прижал я ее к себе. – С тобой все в порядке? Зачем ты сюда поехала? Почему не дождалась меня дома?
Алеся молчала и смотрела на меня встревоженными глазами. Я понял, что что-то случилось.
– Что? Что произошло? – спросил я и на эмоциях схватил за плечи, чтобы вытрясти хотя бы слово: – Что?! Говори, ну!
– Харди, твой отец... Его сейчас оперируют, – сказала она. Земля ушла у меня из-под ног.
***
Все время, пока шла операция, я провел в вестибюле. Алеся была рядом и иногда предлагала воды или поехать домой. Она бы осталась в больнице и дала знать, если бы что-нибудь потребовалось. Я отказался. Хотел лично поговорить с доктором.
– Как это произошло? – спросил я. – Пока отец добрался до Мюнхена, бомбежка уже закончилась.
– Кажется, один снаряд разорвался не сразу, а когда он проезжал мимо… —ответила Алеся, теребя в руках платок. – Когда все вокруг загремело, мы сразу спрятались в винном погребе.
– Мы?
– Я и Асти… Марту, Хайдера, Вилли я отпустила на выходные… Не знаю, что с ними. Если бы остались, не пострадали бы… Потом я побежала к доктору, узнать, все ли у него в порядке. Может, нужна помощь. Все-таки, шестеро детей… Там, конечно, все на ушах… А потом кто-то срочно прислал за ним машину, потому что… шеф гестапо, с тяжелым ранением… – Алеся запнулась. – Харди, все будет хорошо. Он… он в надёжных руках.
Я встал, прошелся по фойе, не находя себе места. Тянуло курить, но в больнице это было запрещено, а выходить на улицу я не хотел: доктор мог появиться с минуту на минуту. Я снова сел на стул, ослабил ворот рубашки, душившей меня.
– Дьявол!.. – прорычал я и ударил кулаком по подлокотнику. – Черт бы побрал этих янки, гореть им в аду!
– Говорят, там были и английские самолеты.
– И этим ублюдкам туда же дорога! Столько погибших...
Алеся прожгла меня взглядом.
– Что? Почему ты так смотришь? – спросил я.
– Ничего, – тихо ответила она. – Вспомнила, как... как весной ты с Хессе и дружками хохотал, что медицинский красный крест, как знак, очень удобен – подсказывает, где цель и куда бить. Тогда ты не желал проклятья тем, кто специально сбрасывал бомбы на госпиталя или снижался, чтобы расстреливать из автоматов тех, кто бежал...
Я посмотрел на Алесю. Ее цинизм поразил меня.
– Как ты можешь вспоминать это в такой момент, когда один из старинных городов Германии подвергся чудовищной бомбежке? Ночью, в выходные!... Ты понимаешь, что здесь погибли люди. Гражданские!
– Двадцать второе июня прошлого года тоже было выходным. Воскресенье, напомню, если забыл, – сдержанно отвечала Алеся. – Ты проклинаешь американцев и не вспоминаешь, сколько немецких бомб упало на Минск, Киев, Москву... В наших городах тоже гибли люди. А города эти будут постарше Мюнхена.
– Неужели то, что произошло, тебе доставляет удовольствие? Откуда в тебе, в женщине, столько жестокости?
– Во мне?! – округлила глаза Алеся. – Нет! Нормальный человек не может наслаждаться кровью и радоваться чужой боли... И смеяться над этим за карточным столом, закусывая орешками!
Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но в холле больницы появился доктор Август.
– Он жив? – спросил я, вцепившись в его белый халат.
– Жив, но состояние тяжелое, нестабильное. Множественные повреждения внутренних органов, разрыв легкого, селезенки. Переломы. Я сделал, что мог... Но такие травмы в его возрасте, – тяжело выдохнул доктор и покачал головой. – Сейчас он пришел в сознание.
– Я могу видеть его? Прошу, доктор. Хотя бы минуту!
Доктор Август немного помолчал, размышляя, и одобрительно кивнул медсестре.
Отец лежал под капельницей. Обмотанный бинтами и утыканный трубками, он тяжело прерывисто дышал. Когда я увидел его бескровное, посечённое осколками лицо, то понял, почему доктор Август впустил меня в операционную. Дела обстояли действительно плохо.
Я подошел к отцу и взял его руку.
– Папа... Папа, ты меня слышишь? – тихо позвал я.
Отец приоткрыл воспалённые глаза, нашел меня взглядом.
– Харди... – прохрипел он. – С тобой все хорошо?
– Все хорошо. Хорошо…
– А с ней?...
– С Алис? Да-да, и дом тоже не пострадал. Окна целы, стекла тоже. Вилли, Марта, все живы, – ответил я быстро, как будто от моих слов отцу непременно должно было стать лучше.
– Она здесь? Позови... – попросил отец, закатывая глаза. Слова давались ему очень тяжело. Я крикнул медсестре, чтобы срочно позвали сюда девушку, ожидавшую за дверью операционной.
– Прости, Харди... похоже на этот раз твой старик попал в передрягу... – сказал отец, слабо улыбнувшись.
– Брось! Ты и не из таких выбирался. Ты же полицейский! А у вас, как у кошек, по девять жизней. Ты сейчас отдыхай и не думай ни о чем. Тебя подлатают и все будет хорошо! – я двумя руками сжимал его слабую ладонь, едва теплую, с холодными пальцами. – А как же капуста, дом в провинции? Помнишь? У тебя еще столько дел!
В этот момент вошла Алеся. Отец попросил ее подойти ближе. Алеся наклонилась к его лицу. Что он прошептал ей, я не слышал, но Алеся выпрямилась, мельком посмотрела на меня и сказала:
– Хорошо. Обещаю.
Отец едва заметно кивнул и закрыл глаза.
– Харди... Не уходи пока... Мой мальчик, Харди... Харди...
Отец продолжал шептать мое имя. Но повторял его все тише и тише. Я, напротив, крепче сжимал его руку, будто хотел удержать. Отец захрипел, в последний раз открыл глаза, и взгляд его застыл...
Алеся бросилась за врачом. Я не стал ее останавливать, хотя понял, что все кончено. Я поднес безвольную руку отца к своим губам и не смог сдержать слез.
Сотни людей собрались на Северном кладбище в день церемонии захоронения жертв авианалета. Здание часовни задрапировали траурной сиреневой тканью с черным рыцарским крестом на центральном полотнище. Площадка перед ней была заставлена пронумерованными гробами.
Гроб отца, как и остальных погибших, был накрыт тканью со свастикой, но стоял он ближе к трибуне и со всех сторон уставлен венками с красными и черными эсэсовскими лентами.
Произнесли много громких речей – бургомистр города, высшее руководство НСДАП, потом Тайной полиции, кто-то из военных... Я не слушал. До конца не мог поверить, что неделю назад, примерно в это же время мы с отцом смеялись в купе поезда, обсуждали венчание Хорста, говорили о работе, строили планы... Все казалось дурным сном.
Зазвучал траурный марш. Солдаты стали поднимать гробы, чтобы отнести их к разрытым могилам с номерными табличками. Ильзе, которая сидела рядом со мной на церемонии (к слову, семейство Хольц-Баумертов прибыло на похороны в полном составе), расплакалась и прижалась ко мне. Не ожидал, что она воспримет трагедию мюнхенцев так близко к сердцу. Впрочем, берлинцы прекрасно знали, каково это – хоронить своих граждан.
У меня тоже к горлу то и дело подкатывал горький болезненный ком. Знал, что будет тяжело, но не думал, что настолько. Не раз пожалел, что не увеличил утреннюю дозу морфина – она оказалась настолько слабой, что я не почувствовал никакого облегчения.
– ...Да-а, не думал, что переживу Георга. Он ведь моложе на пять лет. Такие дела... – тяжело вздохнул Хольц-Баумерт.
Траурная процессия поредела, двинулась к выходу. Только мы еще стояли у могилы, которой не было видно из-за цветов. После очередной порции соболезнований, старик указал набалдашником трости в конец кладбищенской аллеи и предложил немного прогуляться.
– ... Когда уходят родители, человек становится по-настоящему взрослым. Так что держись. Придется несладко, но ты справишься. Георг верил в тебя и гордился тобой. Очень гордился!.. Что думаешь делать теперь?
– Не знаю, – ответил я, доставая сигареты. – Продам дом для начала.
– Не сможешь содержать?
– Сомневаюсь. Присмотрю, что попроще.
– Тоже в Мюнхене?
– Ну а где? Не на Луне же…
Хольц-Баумерт улыбнулся. Опираясь на трость, он ковылял по дороге, переваливаясь, как жирная утка. Когда мы дошли до центральной аллеи, остановился:
– Подожди, постой… Дай перевести дух. Уф… – проговорил он. – К чему я, собственно... Леонхард, весной я был слишком категоричен, поторопился с выводами, признаю. Сейчас заново проанализировал некоторые моменты и, думаю, смог бы помочь тебе с работой. Правда, в Берлине, разумеется. По поводу жилья тоже можно что-нибудь придумать. Было бы желание. Твое.
– Спасибо, герр…
– Дядя Вольф. Зови меня дядя Вольф, – улыбнулся Хольц-Баумерт. Конечно, он был хорошим приятелем отца, но все равно подобное преображение выглядело слишком фантастическим.
– Хорошо, дядя Вольф, – ответил я. – Это щедрое предложение. Но я не могу принять его сейчас.
– И не надо сейчас. Обдумай всë, посоветуйся с невестой. К слову, а где она?
– Осталась дома. Плохо себя чувствует.
– О! Наверное, она в положении?
– Нет. Нервы, – соврал я. На похоронах мне лично пришлось принимать соболезнования от многих официальных лиц, а Алеся могла привлечь ненужное внимание, поэтому в ее интересах было остаться дома.
– Понимаю-понимаю. Ваша свадьба опять откладывается? Неприятность. Однако, должен признаться, нас крайне удивила ваша помолвка с кузиной.
– Герр... дядя Вольф, – перебил его я. – Простите, но я очень устал и хотел бы поехать домой.
– Да, конечно! Такой день. Тебя подвести? – спросил он.
Я отказался, еще раз поблагодарил Хольц-Баумерта за участие и зашагал к машине.
***
Домой я вернулся около двух. Заперся у себя и налил коньяка. Затем чистил пистолет, разбирал и собирал его, целился в свое отражение. Несколько раз стучалась Алеся, предлагала пообедать или сообщала о звонке, то спрашивала: "Все ли со мной хорошо... "
Хорошо... Как будто в этой дерьмовой жизни могло быть что-то в порядке! В порядке ли было продавать дом, с которым столько связывало? В порядке лишаться прислуги? А если еще на оглашении завещания окажется, что отец после нашей ссоры его переделал и не успел исправить, то жизнь можно вовсе считать удавшеюся и смело пускать пулю в лоб!
Может, мне действительно стоило бросить всë и уехать с Алесей в Латинскую Америку, как советовал отец? Но что я там буду делать? Выращивать кукурузу?.. Не лучше ли было тогда переехать в Берлин? Однако Хольц-Баумерт тоже не просто так превратился в добряка-дядюшку Вольфа. Старый лис что-то задумал. Вопрос: что именно, и какая моя выгода.
Мысли давили... Я пил, чтобы их заглушить, но становилось только хуже. Тогда я достал морфин. Учитывая обстоятельства и мое паршивое состояние, решил впрыснуть его подкожно, как раньше, и приготовил шприц. Чтобы наверняка получить эффект, использовал все, что оставалось во флаконе.
Я вздрогнул от удовольствия, почувствовав, как по телу пробежала знакомая и такая сладкая мятная волна. Мне стало очень хорошо. Силы возвращались, в голове пели ангелы, только в груди ощущалось странное стеснение.
Не знаю, когда и зачем я открыл глаза. Посреди комнаты, на ковре сидел человек в грязной полосатой робе и смотрел на меня. На его груди я заметил красную нашивку и вдруг понял – это тот самый недоносок, из-за которого повесилась моя сестра.
– Ах это ты... Что тебе надо? Убирайся! – закричал я, но он только закачал головой из стороны в сторону, как китайский болванчик.
Вдруг мне стало страшно, как никогда. Я понял, что он не один. Их было много, со всех сторон. Они окружали меня. Куда бы я ни посмотрел, везде были они… А у меня была только одна обойма. Из последних сил я схватил со стола пистолет и выстрелил все, до последнего патрона. В ушах вместо ангелов зашумело море. Комната поплыла перед глазами. Тело словно налилось свинцом. Глотку сдавил спазм, и меня стошнило.
Это было последнее, что я помнил. Потом – какие-то лица, голоса… Еще, что я очень хотел спать, но как только проваливался в пустоту, меня толкали, о чем-то спрашивали... Если не отвечал – трясли, щипали за уши, били по щекам, громко кричали...
...Я открыл глаза и ничего не увидел. Чувствовал себя, как после хорошей попойки – не понимал, где нахожусь? Что со мной? Попробовал пошевелиться, но упёрся во что-то твердое. Начал вспоминать события дня. Похороны, Ильзе, разговор с дядей Вольфом, коньяк… потом какой-то провал, будто меня хорошо приложили по голове... Или я умер и теперь лежал в гробу.
Это было не самое приятное открытие, поэтому, когда сквозь полумрак проступили очертания предметов и мебели, я выдохнул – я валялся в собственной постели, а плечом упирался в стену. Еще я услышал голоса, доносившиеся из соседней комнаты – из приоткрытой двери кабинета на ковер падал едва заметный свет. Говорили Алеся и Алекс.
– ...За две недели – не так уж и дорого. Опытный персонал, присмотр, хорошее питание, опять же анонимность. Один мой знакомый, артист, тоже баловался всякой дрянью. И только там ему помогли.
– Спасибо, Александр. Мне очень неловко, я отняла так много времени… Я просто не была готова... До сих пор руки дрожат.
– Дорогая моя, какие могут быть неудобства? – успокаивал Алекс. – Я пробуду здесь столько, сколько этого потребуют обстоятельства. С вашего позволения, разумеется.
– Если возможно, хотя бы до утра. Я всех отпустила – лишние разговоры… Зачем? А одной как-то...
– Страшно?
– Страшно. Очень.
Алеся говорила как будто не своим голосом, сдавленно, растягивая слова и делая долгие паузы. Она разговаривала на немецком, как ребенок, путала окончания, артикли, запиналась, едва не заикалась.
– Теперь вы понимаете, что я был прав? – спросил Алекс. – Вы недооценили опасность. Произошедшее – уже не звоночек. Это набат.
– Александр, я же сказала, что не могу…
– Не можете? После вчерашнего не можете?! Поверьте, я знаю его много лет. Даже до войны он не был образцом целомудренности и милосердия. К примеру, вы знали, что он довел до петли свою сестру? А его, простите, позорные отношения с Шарлоттой, замужней женщиной? Но то, что вернулось в его шкуре теперь!.. Вы, наверное, думаете, что я порочу его имя из-за какой-то личной неприязни? О, нет! Я хочу спасти вас от ужаса, который вас ожидает!
– Тише!
– Да-да... – понизил голос Алекс. – Это эмоции и беспокойство за вас, моя дорогая. Поверьте, мне самому неприятен этот разговор, но я вынужден признать очевидное. Он на краю пропасти. Он утянет вас за собой, рано или поздно. Теперь, когда не стало его отца, это только вопрос времени. Вы – хрупкий цветок, который он растопчет без сожаления!.. Однажды он уже предлагал купить вас. После ужина у Шарлотты, помните? Он в очередной раз поссорился с отцом и умолял одолжить денег. Я спросил, с чего он собирается отдавать? И он предложил мне вас! За сто тысяч! Сказал, что имеет над вами немыслимую власть. Для меня неприемлемо вступать в такие подлые сделки, я отказался. И в займе тоже отказал. Тогда он, вероятно, из мести заставил вас отвергнуть мой подарок и разыграл помолвку. А вы поверили, что он на вас женится? Неужели вы настолько его любите?
"Сукин ты сын!" – подумал я, сжимая кулаки и ворочаясь на кровати. Все, на что я был пока способен. Хотел бы я видеть его физиономию в этот момент. Подлость Алекса меня не удивила, а вот ответ Алеси оказался неожиданным:
– Нет. Не любовь... Просто обстоятельства сильнее.
– Насколько понимаю, обстоятельства эти связаны с законом? – спросил Алекс. – Нетрудно догадаться, почему такая красивая, нежная девушка привязана к эсэсовцу, у которого отец – гестаповец, светлая ему память. Вы чем-то обязаны этой семейке, верно?
Алеся молчала, или я не расслышал ее ответа.
– Алис, одно ваше слово, и мы пересечем границу этой дьявольской страны также легко, как линию теннисного корта. В Швейцарии у меня есть дом…
– У вас также есть дети и жена. Я не хочу и не могу разрушать чужую семью.
– Мы давно чужие друг другу люди. Меня тоже связывали кое-какие обязательства, и… Боже, почему вы жестоки?.. Разве моя вина, что все так поздно? Алис, вы та, кого я ждал всю свою жизнь. Вы – моя мечта. Вы – свет с небес. Я не могу забыть тот поцелуй, не могу вычеркнуть его из памяти. Алис, клянусь, вы ни в чем не будете нуждаться... я стану вашим рабом, целующим ваши ноги. Стану выполнять любой ваш каприз, только уедем, прошу... сейчас же!..
Послышалась какая-то возня, вздохи, звук шагов... Не трудно догадаться, во что перерос жаркий монолог этого ублюдка… Кровь прилила к голове. Я рывком попытался подняться на постели, но резкое движение отозвалось дикой ломотой во всем теле. Я рухнул на постель и в беспомощной ярости ударил кулаком по прикроватному столику так, что тот с грохотом опрокинулся.
Дверь распахнулась. Первой вбежала Алеся и включила лампу. Свет больно ударил по глазам. Я зажмурился.
– Харди?.. Как ты себя чувствуешь? – спрашивала она, оглядывая то меня, то перевёрнутую тумбочку.
– Не дергай ты! – прохрипел я. Было больно говорить, будто мне рвали челюсть.
За ее спиной возник Алекс. Он взял Алесю за плечи и отвел в сторону. Поставил у моей кровати стул, сел.
– А доктор сказал, ты проснешься не раньше утра… Сколько пальчиков видишь? – спросил он, выставив руку с огромным перстнем.
– Сотню, – ответил я.
– На самом деле три... Да, дружище. Натворил ты дел... – вздохнул он и достал из кармана пустой пузырек из-под морфина. – Ну, и как же долго ты принимаешь этот яд? В какой дозе?
– Ты что доктор? Твое какое дело? – ответил я.
– Есть дело, – раздраженно ответил Алекс и поправил очки на носу. – Потому что я вчера возился с тобой, когда ты корчился здесь на полу, простите, – он накрыл ладонью булавку для галстука и виновато кивнул в сторону Алеси, – ... в собственной рвоте. Я привел человека, который знает свою работу и умеет держать язык за зубами. Именно я выносил отсюда…
Алекс не договорил. Алеся спешено положила ему руку на плечо и едва заметно мотнула головой.
– Хм… Так вот, – продолжил он, – если бы мне не было дела, ты лежал бы сейчас не в кровати, а в морге, дружище.
– Харди, тебе правда было очень плохо. У тебя был обморок, – смягчила слова Алекса Алеся.
– Было плохо. Сейчас – лучше. Так что расплатись с ним и проводи.
– Но комендантский час? – Алеся замешкалась. Я повторил еще раз, что ей следует сделать.
– Ничего страшного. Со мной ничего не случится. И с вами тоже, – успокоил ее Алекс и у дверей, как бы невзначай взял за руку и что-то шепнул. Алеся кивнула и вышла.
Кое-как мне удалось сесть в постели. Сильно кружилась голова. Сердце колотилось, как после бега. Когда Алеся вернулась, я спросил, что произошло. Она повторила, что «у меня был обморок» и предложила бульон. Я поморщился и попросил воды.
Алеся оставила стакан и, словно боясь перейти какую-то невидимую черту, сразу же отошла к окну. Укуталась в шаль. Она стояла, как неживая. Избегала смотреть на меня и говорила, вглядываясь в уличную темноту:
– Все-таки некрасиво. Три часа ночи... Выставили человека на улицу. Я могла приготовить ему гостевую.
– Переживет, – ответил я. – Как он вообще здесь оказался?
– Когда шум поднялся, Хайдер открыл дверь. Ты лежал на полу... Я побежала к телефону, а он зазвонил. Александр спрашивал тебя, и я все ему рассказала. Он приехал с доктором... Если бы не он, ты мог умереть... Харди, я понимаю, вчера ты похоронил отца. Два месяца назад – мать. Но это не повод хватался за бутылку или что хуже... Жалеть себя – самое простое и вредное!
Алеся немного помолчала.
– У моего отца был друг, – продолжила она. – Сначала он получал морфий по рецепту, потом искал по знакомым врачам, потом стал воровать. До последнего он утверждал, что все под контролем! В сорок лет выглядел на шестьдесят. У него не осталось ни одного своего зуба! Хочешь того же? Такой жизни бы хотел для тебя твой отец? Мать? Ева?.. Ты можешь ударить меня, можешь даже убить, но я скажу. Ты болен, Харди. Тебе нужна помощь. Это зашло слишком далеко, – проговорила она с болью и отвернулась.
Я ничего не ответил. После невольно подслушанного разговора не очень-то верил ее слезам и тревоге. Но упоминание отца задело меня.
– А где Асти? – спросил я, когда понял, чего, или, скорее, кого, не хватает в комнате. Она всегда лежала у моей кровати, когда я спал, и бросалась лизать меня каждый раз, когда просыпался. Алеся хлопала глазами, как будто вопрос застал ее врасплох.
– Где моя собака? Вы что ее заперли? – повторил я.
– Нет. Александр отнес ее в погреб… Ты ее застрелил, когда был не в себе, – сказала Алеся и посмотрела на большое бурое пятно на ковре – там, где вчера днем "сидел" и качал головой Клаус...
