Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)
Отец вылетел в холл следом.
– Не знаешь, куда девать, да? – обернулся я, хотя приказал себе идти вперед без разговоров. – Значит, ты надо мной сжалился, пристроил к себе калеку. Подобрал!.. Что ж, спасибо за откровенность!
– Бог мой, Леонхард, ты в своем уме? Что за мнительность?.. Что с тобой происходит в последнее время? Ты каждое слово принимаешь в штыки и на свой счет.
– А! Так я еще и параноик?!
– Извини. Клянусь, я не это имел в виду...
Отец говорил и смотрел с несвойственной ему мягкостью.
Мне захотелось провалиться сквозь потертый паркет. Дьявол... Пройди чертов осколок на миллиметр левее к сердцу, я бы достойно пал на поле брани за великую Германию. Не было бы ни этого разговора, ни этих глаз, этой... унизительной жалости! Будь она проклята...
Хорст делал паузы: маленькие, чтобы затянуться, и продолжительные, вероятно, для меня:
– Мерседес взял? Жеребец! Жрет, наверное?.. Последняя модель у БМВ тоже неплохая. Как у Шпеера[91]91
Альберт Шпеер (нем. Albert Speer; 1905—1981) – личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружения и военного производства (1942—1945).
[Закрыть]... Но сняли с производства. Не удивлюсь, если скоро и «Мерседес» на двигатели и моторы переведут...
Я молча кивал и тоже смотрел на свой автомобиль. Пока не понимал для чего Хорст выбежал за мной на улицу. Вряд ли, чтобы покурить и обсудить перспективы автозаводов.
Наконец Хорст оставил светский такт:
– Харди, я знаю, ты дуешься из-за вечеринки. Прости, старик! Занят был, не высунешься! Потом собирался, собирался... Сегодня, завтра. Ну знаешь, как обычно.
– Ты поэтому поддался? Примирительный жест? – спросил я.
– Я? Тебе?.. Что, так заметно?
– Более чем.
Хорст поморщил тонкий, с горбинкой нос.
– Кхе-кхе... Зато в историю ферайна ты войдешь как дважды герой! Раз, как мастер, который обыграл самого Хорста Майера. Два, потому что осадил зубодера. Честное слово, со своей Клерхен допек так, что половина ферайна близка к тому, чтобы ему глотку шарами набить и сбросить в Изар[92]92
Изар – река, берущая начало в Австрийских Альпах (земля Тироль) на границе с Германией, протекающая через юго-восточную Баварию и впадающая в Дунай.
[Закрыть]. А другая половина вдобавок саму Клерхен насадить на кий и выставить у двери вместо флага!.. Ну что, мир?
Он протянул руку и посмотрел с той открытостью, как смотрел сотни раз. Улыбался, щурясь на красное заходящее солнце.
Хорст Йозеф Майер принадлежал к тем людям, которым легко дается любое дело. Вооруженный живым умом, отличной памятью, обаянием и артистичностью, он мог стать уважаемым адвокатом, как отец, или сделать карьеру в театре, пойди по стопам матери.
Думаю, многое сложилось бы в его жизни иначе, если бы не романтическая порывистость, граничащая со взбалмошностью, и мальчишеская неугомонность.
Кочуя из университета в университет, Хорст был, что называется, вечным студентом. Отметился среди либералов, монархистов, консервативных революционеров, правых и левых радикалов. В итоге собрался в монастырь, но быстро ретировался от "папистов" к евангелистам, которые оттолкнули его от христианства совершенно. Потом было увлечение Азией, Тибетом, наконец пантеизмом, после чего Хорст взял передышку и осел в рядах группы Вандерфогель[93]93
Wandervogel (нем.) – «Перелётная птица» – наименование различных немецких и немецкоязычных (Австрия, Швейцария, Люксембург) культурно-образовательных и туристических молодёжных групп и клубов, впервые появившихся в 1896 и существующих по сей день. Название символизирует любовь к природе. Группы «Вандерфогель» объединяет тяга к природе, путешествиям, походам, скалолазанию, пению народных песен у костра под аккомпанемент лютни «Вандерфогель» («Wandervogel-laute») – гибрида лютни и гитары.
[Закрыть].
Словом, каждый раз он с головой кидался в новое дело, быстро разочаровывался и снова искал "ориентир, ради которого стоило бы жить и без сожаления умереть".
***
– ...Старина Цвейг[94]94
Стефан Цвейг (нем. Stefan Zweig – Штефан Цвайг; 1881—1942) – австрийский писатель, драматург и журналист. Автор многих новелл, пьес, стихов и беллетризованных биографий.
[Закрыть] умер. Слышал? – Хорст принес в гостиную чай и печенье. – Нет? Не удивил. Зато о Гейдрихе даже глухая собака знает. А о Цвейге…
– Цвейг – еврей…
Неосторожно отпив, я обжег язык. Хорст приложился к чашке, поморщился, бросил еще рафинад. Довольный, раскинулся в кресле, закинул ногу на ногу.
– И что? Гейдрих цыплячьим фальцетом двух слов связать не мог. А Цвейг... Сейчас-сейчас, – он зажмурился: – Требовать логики от страстно влюбленной молодой женщины – все равно, что искать солнце в глухую полночь… Тем-то и отличается истинная страсть, что к ней неприменим скальпель анализа и рассудка. Ее не вычислишь наперед, не сбалансируешь задним числом...[95]95
С. Цвейг, «Мария Стюарт».
[Закрыть] Как сказано, а? Скальпель анализа и рассудка!
Я пожал плечами. Осмотрелся.
Хорст оставался верен себе – облюбовал невзрачный двухэтажный дом на краю улицы. Первый этаж занимала обувная мастерская, верхние меблированные комнаты сдавались в наем.
Комната была небольшая, но светлая, просторная, с двумя большими окнами, за которыми покачивалась и душисто пахла цветущая липа. Огромный черный стол был завален бумагами, письмами, газетами и раскрытыми книгами. На стене висели портреты родителей и пожелтевший полуразмытый снимок: Алекс, Хорст, Кристиан и я, вместе под деревом на берегу Аммерзе. Как давно это было. А кажется, только вчера...
– Значит, теперь ты увлекся книгами, – откинувшись в кресле, я постучал по стеклу аквариума. Пестрые рыбки забавно замельтешили.
– Ну... В какой-то мере, – Хорст засмеялся, будто спросил что-то неловкое: – А что ты? Птичка напела, пошел проторенной дорогой в страшное гестапо?
– Да нет. Ничего серьезного, тем более страшного. Сижу, перебираю бумажки в административном отделе. Рутина.
– Ясно. Слушай, а правда, что гестаповцы сами дают объявления о продаже чего-нибудь запрещённого и цапают тех, кто клюнет?
– Позвони – узнаешь.
Хорст хитро заулыбался.
– Нет уж. Если не гестапо, почему тогда такой измученный? Выглядишь дерьмово, уж извини за прямоту. Не сразу и узнал. Личное кровь сосет? Жениться не собираешься? Ты же эсэсовец. До тридцати обязан осчастливить германскую девушку и Рейх потомством.
Я не ответил. Встал, прошелся по комнате. Окна выходили во внутренний двор, где гоняла в футбол ребятня. Снова тоскливо захотелось на фотокарточку, в лето двадцать второго: нырять, чинить лодку или так же побегать с мячом по траве...
– Нет, серьезно, – настаивал Хорст. – Неужели еще оскомину не набили бордельные случки? Я, если хочешь знать, в последнее время часто вспоминаю барона. Когда Алекс в восемнадцать женился, помнишь, крутили у виска? Теперь завидую. Любимая женщина, дети, домашний уют, жаркое и лабрадор в ногах. Тихая счастливая гавань...
Хорст проговорил это с такой проникновенностью, что сомнений не осталось – у него появилась конкретная юбка на примете.
– Какая гавань, Хосси... – вздохнул я. – Сегодня я есть, завтра меня нет. На кого оставлю жену с детьми? На содержание Рейха и пособие?
Хорст закатил глаза.
– Тебя Кики покусал? Хватит с меня одного страдающего Вертера. О плохом думать, можно смело посылать за лопатой и священником. Даже фаталисты не видят существование в исключительно черных тонах. Пользуйся благами мира, когда он благоприятствует, ибо ты в руках случайностей преходящих[96]96
арабская мудрость.
[Закрыть]. Или… Я чего-то не знаю? Харди?..
Я посмотрел Хорсту в глаза. Иногда я ненавидел его, мы ужасно ссорились, не разговаривали месяцами, особенно в периоды политических и религиозных «обострений», но, несмотря на это, из нашей школьной четверки он оставался единственным, кому я доверял и не лгал. Наверное, и теперь сработала привычка.
– Полгода назад в России я попал под минометный обстрел, – ответил я. – Нашпиговало осколками, как рождественского гуся чесноком и яблоками. Что-то вытащили. Один осколок оставили. Слишком близко к сердцу. Мелкая свинцовая дрянь, а проблем!.. Я даже подделал медзаключение, что годен к службе, веришь? Не получилось… Потом искал хирурга. Писем с отказами из клиник скопил столько, зимой не замерзну… А на днях пришло письмо из Берлина. Один мясник написал, что готов рискнуть, но на условиях. Опуская подробности, чтобы без афиш, и ехать надо сейчас. Небольшой, но шанс.
Хорст выпрямился, сцепил руки на коленях.
– Подожди, подожди... Что значит, шанс? – выпалил он. – У сердца... То есть либо осколок достают, либо... Что за ва-банк? И ты согласился? Да ты спятил! Черт, Харди! Тебе рентгеном голову надо просветить. Вот там точно что-то ненужное застряло. Осколок! С этой чертовой бойни и не такими возвращаются. Твой отец правильно сказал. После прошлой войны сколько живут с осколками? И ты еще сто лет проживешь! Руки, ноги на месте, штанам есть на чем держаться. Жизнь продолжается!
Я прижался к стене, закурил. Когда фонтан негодования заткнулся, сказал вполоборота:
– Не было бы рук, ног, все бы понимали, откуда и что. Руки-ноги... А чего комиссовали? А! Струсил? Прижали, да? Сразу под родительское крылышко?.. Думаешь, я не знаю, что болтают о таких, у кого руки-ноги на месте, и которые в тылу?
– Ой, мама, скромницу невинную оклеветали! – всплеснул руками Хорст. – Честь запятнали. Без дуэли не отмоешься! Я тебя не узнаю, Шефферлинг... С каких пор ты стал прислушиваться к чужому мнению? Да пусть болтают! Мало ли кто что говорит!
– Я устал, Хосси. Жить как на пороховой бочке. Беречь себя по совету белохалатных... Я уже написал, что приеду.
Хорст нахмурился. Рывком поставил чашку. На белой салфетке расползлось пятно.
Темнело, набегали облака. В доме напротив зажигались окна, кто-то неумело вколачивал гаммы в дребезжащие фортепианные клавиши.
Заряда молчания у Хорста хватило ненадолго.
– Кстати! Забыл рассказать. Недавно звонок. Беру трубку. Близнецы. Дядя Хорст! Как дела, мы соскучились... Потом с восторгом, радостно так: "Дядя Хорст! Мы с Вольфи подумали и решили, что не станем тебя хоронить! Никогда!.."
Хорст приложил руку к груди, округлил темные глаза. Стал похож на встревоженных персонажей "великого немого".
– Харди, жизнь пробежала у меня перед глазами... Я впервые растерялся. Радоваться? Паниковать? Говорю: "Есть кто дома из взрослых? Зовите". Спрашиваю барона: "Алекс, что у вас происходит? Почему дети отказываются меня хоронить?"
Я улыбнулся. Не потому, что было весело. Хорст словно оживал, когда что-то рассказывал. Менялась мимика, жесты, голос, и самая идиотская чушь в его исполнении звучала увлекательно.
– Ока-а-зывается! Детям стало интересно, для чего люди умирают. Пять лет, самый возраст, конечно. И барон фон Клесгейм не нашел ничего умнее, чем присовокупить родовые свои вензеля: "Для того, – говорит, – чтобы уступить место потомкам. Мой отец, Рихтер Людвиг Тристан Анна-Мария..." – ну и далее по списку – "... хоронил своего деда... Я, барон Александр Вильгельм фон Клесгейм хоронил отца. Вы, мои сыновья, похороните меня, дадите жизнь следующему поколению..." Харди, это человек с Сорбонной!.. Сорбонной, мать ее! Ну Вольфи с Паулем решили, раз у меня нет детей, в последний путь любимого дядю Хосси обязаны проводить они. Я был тронут. Я рыдал.
– Раздумали почему? – спросил я.
– А раздумали, потому что вспомнили, какие интересные подарки им дарит дядя Хосси. Не боится пауков, с ним интересно, и он единственный умеет рассказывать по-настоящему страшные истории долгими зимними вечерами... А-а-а! Как? Я оказался нужен потомкам, представляешь? Смешно? Зря!.. А-ха-ха! – Хорст по-мефистофельски захохотал и указал на меня: – Их не менее любимый крестный маршировал перед фюрером и дуче, обещал научить стрелять. А теперь, когда у него есть еще и собака... Короче говоря, твои похороны тоже откладываются. Так что, смело езжай в свой Берлин!
Я рассмеялся уже искренне:
– Иди в задницу, трепач!
– Куда я пойду? Харди, ты не понял? Мы оба уже в заднице! – Хорст подошел ко мне и продолжил паясничать. – Она огромна, как... как седалище Геринга!..[97]97
Герман Вильгельм Геринг (нем. Hermann Wilhelm Göring, немецкий: 1893 – 1946) – политический, государственный и военный деятель нацистской Германии.
[Закрыть] Ты подумай, поживем мы сотню лет, другую. А потом? Будем блуждать, как два вечных жида? Два юде? Ты ариец, как с плаката. У меня сам Барбаросса[98]98
Фри́дрих I Гогенштаауфен (нем. Friedrich I Rotbart; 1122 – 1190) – король Германии, император Священной Римской империи. Прозвище Барбаросса он получил в Италии из-за своей рыжеватой бороды. План «Барбаросса» по нападению Германии на СССР назван от прозвища Фридриха I Барбароссы.
[Закрыть] и Генрих Птицелов[99]99
Генрих I Птицелов (нем. Heinrich der Vogeler; ок. 876 – 936) – герцог Саксонии, первый король Германии из Саксонской династии (Людольфингов).
[Закрыть] в родословной. Я напуган, Харди. Не сплю ночами!..
Хорст притянул меня за шею, потряс по-дружески за волосы. Прижавшись лбами, мы хохотали как два безумца. Я даже не знал, над чем мы смеялись, но остановиться не могли...
Вдруг в дверь позвонили, а настойчивый стук перерос в грохот. Хорст заковылял к двери.
– ...Мне страшно, любимый! – женский голос захлебывался в слезах: – Я хотела оставить, но... Там появились они! Как из воздуха! Что теперь будет? Что?..
– Тише, я не один. Проходи, останешься у меня... Успокойся, говорю! Я все решу. Сам.
Жесткость Хорста подействовала отрезвляюще. Рыдания стихли. Он провел гостью в другую комнату.
Вернулся напряженным, сосредоточенным. Ни следа, что минуту назад аж сгибался от смеха. Только красные пятна на сжатых скулах.
– Знакомая, – пояснил он. – Муж – тиран, подонок... Долгая история.
– Как удачно, у меня как раз нет времени.
Хорст понимающе закивал. Подал шляпу, зонт. Спросил:
– Когда уезжаешь?
– В понедельник. Утром.
Он щелкнул пальцами в знак хорошей идеи и достал из кармана брюк портсигар:
– Держи. Папаша вытягивал даже самые безнадежные дела, когда он был при нем. Бери. На удачу. Но с возвратом. Лично!
Я покрутил серебряный квадрат с засаленной гравировкой и взамен протянул свой. Тоже с возвратом.
Хорст похлопал меня по плечу:
– Вот теперь я спокоен, что все пройдет отлично! За своим барахлом ты в больничной пижаме прибежишь, я тебя знаю.
Мы крепко обнялись.
Мелькнувшая мысль, что быть может, в последний раз, застряла в горле холодным комом.
***
На обратном пути уже горели фонари. В доме свет был только на кухне и в холле. Крайние левые окна на втором этаже две недели как были слепы.
В чем-то Железный Отто был прав, говоря, что «на каждую хитрость русские ответят непредсказуемой глупостью»[100]100
«Никогда ничего не замышляйте против России, потому что на каждую вашу хитрость она ответит своей непредсказуемой глупостью» Отто фон Бисмарк.
[Закрыть].
Если бы отец узнал, что за его спиной замышляется убийство, Алесе бы не поздоровилось. Только полная дура могла пилить сук, на котором сидит. Особенно, если этот сук над пропастью. Унтерменшен не была дурой, а так как у женщин мало способов договориться с мужчиной, не удивительно, что выбрала самый простой.
Я согласился. Когда родители вернулись, отчитался перед отцом. Никаких происшествий, разве блистательное выступление «кузины» в ателье. Естественно, с моего разрешения и под моим контролем.
Пока говорил, Алеся стояла сама не своя. То бледнела, то краснела, а ночью сбежала. Под дверью кабинета отца оставила письмо с признанием.
Картина поменялась. Я понял, что недооценил Алесю.
Решил, что, испугавшись возможного шантажа с моей стороны, она сделала рискованный, но не без хитрости ход: сдвинуть вектор ненависти отца на меня. Да, замышляла убийство, но одумалась, повинилась, унизилась, лишь бы правда не дошла до ушей покровителя, Шефферлинга-старшего. В итоге отважилась на побег, иначе похотливый подлец Харди Шефферлинг довел бы честную обманутую бедняжку до петли!..
Но чем дальше я читал письмо, тем больше недоумевал. За исключением постскриптума, обо мне не было ни слова! Сухие факты. Даты, время, встречи. Никаких эмоций, никакого раскаяния. Только в конце тепло благодарила отца за все для нее сделанное и просила "ни в чем не винить Вашего сына. Он ничего не знал".
...Я поджег письмо и бросил на поднос для визиток. Попутно напомнил отцу, что предупреждал не раз – скифам верить нельзя.
Отец наблюдал, как горит бумага. Его апатию я тогда списал на усталость после поездки. К тому же мы оба понимали, унтерменшен блефует. Она носа не высунет из Мюнхена. Иначе в недельный срок ей предстоит отметиться в гестапо, сообщить о причинах переезда, новом адресе, роде занятий...
Впрочем, при встрече я бы похвалил унтерменшен, похлопал по щечке. Неожиданно исчезли сразу две проблемы: надоедливый соблазн и постыдное соседство. Вуа-ля!..
Правда на их месте, как головы гидры, выросли новые.
Заболела мать, и отец ходил понурый. После боксерского раунда с Хессе я впрыскивал морфин почти ежедневно. Как ни кипятил шприц, места впрыскиваний постоянно воспалялись и приходилось вскрывать гнойники. Боль пробивала до испарины и не отпускала даже ночью.
Словом, я считал дни до поездки. Не скажу, что с нетерпением и спокойным сердцем, но в Берлине все должно было разрешиться.
Конец рабочей недели выдался напряженным.
В допросной комнате номер девять дышалось тяжело, как в подвале. Давил низкий потолок, гудели и мигали лампы.
Франц Ланг держался неплохо для человека, просидевшего сутки без воды, еды, возможности спать и справлять нужду, как положено, в унитаз. Ланг негодовал, что обращаются с ним, как с преступником, и грозился объявить голодовку, если не прекратится произвол.
Поняв, что не услышу ничего нового, я кивнул Штефану – широкоплечему верзиле с большими волосатыми руками. Тот кивнул в ответ и пару раз приложил студента лицом о стол.
– Герр Ланг, надеюсь, вопрос о неудобствах и правах человека снят, – сказал я. – Давайте поговорим о деле. Вы признаете, что найденные в вашей квартире материалы принадлежат вам?
– Вы… за это… ответите!..
Ланг захлебывался кровавой пеной. Штефан держал его за волосы как марионетку на нитках. Даже нижняя челюсть падала и закрывалась неестественно, рывками.
– К чему упрямство, герр Ланг? Я не прошу ничего сверхъестественного. Скажите, какое отношение вы имеете к найденным текстам?
– Н-ник..какого...
Наверное, Штефан слишком сильно запрокинул допрашиваемому голову, и кровь затекла в горло. Духоту помещения заполнил кисло-металлический запах рвоты.
...От дела за номером 554-6/9 тошнило самого.
Я не стал говорить отцу, зачем мне нужно в Берлин. Решил вопрос в рабочем порядке – заявлением на имя непосредственного начальника с просьбой предоставить неделю отпуска. Мозер сообщил, что «возражений нет, только приведите в порядок дела».
Не думал, что с этим возникнут проблемы, а возиться было некогда. Да и голова была, как не своя.
При других обстоятельствах я бы вряд ли попросил помощи, но теперь решил, что мнение со стороны кого-то опытного не помешает. Поэтому, захватив папку с делом, я спустился узнать у дежурного, кто еще работает в здании из "полуночников".
Около двух ночи я постучал в кабинет криминаль-секретаря Генриха Шторха и неожиданно прервал ужин. Я пожелал приятного аппетита.
– Благодарю... Заходите, заходите, – Шторх вытер губы салфеткой. – Привычка есть ночью плохо сказывается на моих боках. Но моя супруга каждый раз переживает, не проголодаюсь ли я на дежурстве. Хе!.. Я не возражаю. Паштет – ее фирменное блюдо. Вы не голодны?
– Нет, – сглотнул я. Паштет на треугольниках хлеба, украшенный кисточками петрушки, выглядел аппетитно.
– Как хотите... Что-то случилось?
– Ничего такого. Я веду одно дело и хотел бы узнать ваше мнение.
Шторх удивился и указал на стул напротив.
Говорят, собаки похожи на хозяев. В самом деле в Шторхе было что-то от его старого бульдога. Невысокий коренастый брюнет за сорок пять, с залысинами и переломанным носом. В полиции он имел репутацию крепкого профессионала и идейного партийца, несмотря на то, что членом НСДАП стал после тридцать третьего. Как и мой отец, Шторх отметился в морских боях во времена великой войны, а позже поступил на службу в полицию в Веймарскую республику.
Я разложил пасьянс из показаний, снимков, самих листовок, протокола допроса и прочего. Шторх покосился и жестом велел «озвучить». Сам продолжил ужинать.
– В двух словах, – начал я, – Франц Ланг, студент, двадцать лет. Двадцать девятого июня в его квартире при обыске обнаружили тексты пропагандистского характера. Цель: дезинформация относительно внешней политики Рейха. Ланг все отрицает и клянется, что в глаза листовки не видел. Как они попали к нему, объяснить не может.
– Что за, что против? – спросил Шторх.
– Печатный текст прокламаций имеет характерные особенности шрифта и совпадает с теми, что дает «Олимпия» из комнаты Ланга. Но на рабочем столе полно черновиков выступлений, докладов, статей. Прокламации же напечатаны. Рукописных вариантов нет. Ни единого наброска, даже в рабочем блокноте.
– Сжег, избавился.
– И спрятал тексты под матрас? Первое место, где будут искать. Дальше. Сами тексты. Я поговорил кое с кем, и это какой-то винегрет. Кант, Гегель, Ницше, Шпенглер, – тыкал я в галочки и подчеркивания. – Замечу, крайне грубый и неумелый. Как будто кто-то взял книгу по философии и переделал цитаты. Как мог, не вдаваясь в нюансы. Например, «Борьба должна стать для нас общим правилом»... У Макиавелли фраза звучит: «Это надо принять за общее правило». Выходит, цитатой того, кто восхищался Чезаре Медичи и призывал базировать новый строй исключительно на насилии, призывают к борьбе за свободомыслие.
Шторх хмыкнул, облизнул кончики пальцев.
– Насмешка? Тонкая игра для сведущих?
– Не думаю, – ответил я. – Ланг блистал на экзаменах, ведет колонку в университетской газете, публикуется в заумных журналах... И такой кустарщиной планировал влиять на студентов и профессорский состав? А главное зачем? Через месяц он переезжает в Лейпциг. Зачем создавать себе проблемы накануне? Он не ярый сторонник фюрера, но и ни в чем порочащем замечен не был.
Шторх платком протер лоб и руки. Натянул на раскрасневшийся мясистый нос пенсне и углубился в чтение.
– У парнишки прачечная? – изучал он личное дело.
– Наследство отца.
– Когда же он успевает и блистать, и стирать...
– Нет-нет, сейчас делами в прачечной заведует тетка. Гертруда Хофманн, сорок шесть лет. Кстати, она первая обнаружила листовки, – я дал Шторху другой лист. – Меняла постель, приподняла матрас, проглядела мельком, испугалась, вернула на место. На следующий день пришла в гестапо.
Шторх осмотрел листовку, что-то сравнивая с показаниями Хофманн.
– Кхм... Любопытно. Шефферлинг, а это, значит, те самые листовки?
– Те самые. Вот масляное пятно, на которое ссылается тетка. Она их узнала.
– Обратите внимание на вмятины. Характерный узор от панцирной кровати. Видите, ромбики? Четкие, ровные.
– Конечно. Они же лежали под матрасом.
– Именно. Как думаете, могла ли фрау Хофманн положить их обратно так, чтобы попасть под прежние пружины? Чтобы не образовались новые вмятины. Ланг же проспал на них еще ночь.
Я снова взглянул на листовки. В самом деле, такую точность вряд ли рассчитаешь. Особенно в спешке – племянник якобы окрикнул тетку из коридора. Получалось, либо Хофманн в руках не держала листовки – но о масляном пятне на второй странице она знала. Либо...
– Вот стерва... – пробормотал я. – А как ревела, просила разобраться и пощадить заблудшую овцу. Ведь кроме нее у мальчика никого нет!
– Зато у «овцы» есть семейное дело, дом и денежные средства с наследства, – подхватил Шторх. – Не гарантирую, что в яблочко, но проверьте. На моей памяти такие совпадения всегда были не случайны.
– Благодарю, Генрих. Слухи не врут, вы... вы мастер своего дела.
Шторх довольно улыбнулся, отчего лицо его еще больше стало похоже на доброго сытого бульдога.
– Не за что. Что же вы так невнимательно? С "кантами" и "гегелями" разобрались, а пустяк – проглядели? Признавайтесь, чем у вас голова забита?.. Или кем?
– Почему сразу кем?.. Никем она не забита. Что за глупость?
– Ну, не нервничайте. Скажите лучше, что думаете делать дальше с этой весёлой компанией? – спросил он, наблюдая как я собираю бумаги обратно в папку. – Доставить Хофманн к нам и выбить признание. Угадал?
Меня задела усмешка. Шторх еще некоторое время щурился, проглядывал будто рентгеном.
– Знаете, за что в полиции не любят военных? За узколобость. Не подумайте, я с большим уважением отношусь к вам и к вашему военному опыту. Но, согласитесь, развязать язык много ума не надо. Это не тот случай, когда из красного комиссара признание выбил, и в яму.
– О чем вы?
– Кхе-кхе... Вы ищете виновного, Леонхард. Это правильно, благородно. Спора нет. Но у некоторых уравнений есть несколько решений... Скажите, кто эта старая дева?
– Кёльнерша в отеле.
– Во-о-от! Ке-е-ельнерша!.. – таинственным эхом повторил Шторх. – Мимо нее столько людей проносится, столько лиц, столько случайной информации. Порой интересной информации. Проносится и будет проноситься.
– Ради денег карга оклеветала племянника. А вы предлагаете отпустить ее в обмен на сотрудничество? Это… неправильно. Ланг невиновен, и он – рейхсдойче...
Я недоумевал. Шторх, кряхтя, поднялся, подошел к окну.
– Невиновных не бывает, запомните, – разглядывал он пышно цветущую герань. – Потом, кто не ошибается? Не подполье же она организовала! Будьте милосердны. Посмотрите на нее с другой стороны. Захотела поиметь лишний грош, значит алчная. Не побрезговала доносом на племянника, значит беспринципная. Да и судя по составленным листовкам, не профессор. Вы хотели совет? Напугайте ее как следует, сдавите глотку, а потом медленно отпускайте... Будете доить, как корову. Только что против скажет, опять сдавите глотку, напомните о проказах и своем великодушии...
Шторх зевнул в ладонь.
– Тот же студент, – продолжил он вкрадчиво. – Вхож в студенческие сообщества, университетскую жизнь. Доброе дело тоже дело. А любое дело должно быть оплачено. Пусть в благодарность, что вы ему поверили, к примеру, список составит, за кем какой грешок. Слухи, сплетни, неосторожные слова… В университетах во все времена хватало горячих голов. Два жирных сочных зайца с одного дела. Мозер оценит такой подход, а вы закроете дело. Выгодно закроете.
– А если студент не захочет быть стукачом?
– Тогда в концлагере будет песок от одного забора к другому на тачке возить.
Я молчал. Соглашаясь на службу в тайной полиции, я не питал иллюзий, что найду себя. Я уважал отца и полицейских, кто служил долго, выдержал чистки тридцатых, знал свое дело и дослужился до криминаль-секретаря, вроде Шторха. Уважал, но недолюбливал. Прежде всего за аполитичность. Кто арестовывал первых штурмовиков и называл фюрера "цыганским капралом"? Кто равнял коммунистов и национал-социалистов под одно определение "уличная шпана"?
Теперь добавилась еще пара пунктов.
– Леонхард, позвольте по-отцовски? – Шторх положил мне на плечи тяжелые руки. – Я читал ваш отчет по модному показу в ателье на Пауль-лагард-штрассе. Неплохо. Но у меня сложилось впечатление, что вы не до конца уяснили специфику нашей работы. Кельнерши, музыканты, певички, секретари, парикмахеры, модистки, манекенщицы, чистильщики обуви, проститутки... Это наши глаза и уши. Поймите, есть энтузиасты, что строчат доносы днем и ночью. Кто-то любит деньги, кто-то неосторожно наступил в грязь, кто-то захлебывается в ней из-за слабостей и страстей... – его голос был мягким и убаюкивал. – Так используйте это!.. Поймали мелкую рыбешку? Отпустите. Но с тем, чтобы она привела вам покрупнее. Во имя чего? Во имя порядка. Во имя чистоты. Не зря нас горничными называют.
– Беспринципными, – добавил я. – Беспринципными горничными.
Шторх рассмеялся.
За четыре месяца я впервые задумался, что инструктор в Бад-Тёльце был неплохим вариантом. По крайней мере, там должность не предполагала иезуитских сделок.
