Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)
Я не промахнулся, приключения в самом деле начались. Начались так, что шанс на выживание казался мне еще более ничтожными, чем до операции. И, к сожалению, причиной была не красавица Ильзе.
…За те три года, что я не видел своих крестников, Пауль и Вольф фон Клесгейм совершенно забыли меня. Что сделать, я был не частым гостем в доме фон Клесгеймов в Вене. Когда же после травмы Алекс завязал с автогонками и перевез семейство в Германию, меня мобилизовали в Польшу.
Поначалу мальчики вели себя настороженно, присматривались, приняли подарки с недоверием. К вечеру маленькие черти уже висли на мне то по очереди, то вместе, визжали, дергали, упрашивали погонять мяч или поиграть в бадминтон.
"Дядя Леонхард, дядя Леонхард! – звенело в ушах. – Ты навсегда приехал? У тебя есть пистолет? Настоящий? А подарки ты нам на войне купил? А ты еще туда собираешься? Асти нам оставишь? Дядя Леонхард, дядя Леонхард!.."
За мной как будто гонялся разъяренный улей, а не два пятилетних мальчика.
Одним из немногих мест, где можно было перевести дух и спокойно покурить, служил "Приют муз".
***
Теплый вечер пах лугом, мокрой глиной и латакией, любимым табаком барона. Ветер раскачивал вишни, и незрелые плоды падали на прислоненный к стене велосипед с покореженным карбидным фонарем. Горные вершины ржавели от рыжего заходящего солнца. Вечерний ватный туман постепенно заглатывал черный лес, зеленые склоны, людей и пасущихся коров. Слышались отдаленные голоса, смех, губная гармошка. Где-то поблизости прокуковала кукушка. Жаль, что у меня при себе не было бумажника – постучал бы на удачу.
– Сказка, не правда ли? В Мюнхене такого не увидишь, – сказал Алекс.
– Да, неплохо, – я затушил окурок и отошел от окна.
"Приют муз", как Алекс называл свою студию, располагался на возвышенности, в красивом тихом местечке, но изнутри напоминал захламленный музей, в котором шли ремонтные работы. Трудно было сделать пару шагов и не споткнуться о табуреты в белых подтеках, подставки, тряпки, ведра и многочисленные недоделанные скульптуры.
– В городе Лина скучала по предгорьям Альп. Вот я и решил сделать подарок, купил Вассеррозе – продолжал Алекс. – Герр Людвиг меня всецело поддержал. Сказал, здешние места будут напоминать ей и мальчикам о дорогой Австрии.
Я ухмыльнулся. Да, наивно было думать, что Алекс сам выбрал, где свить гнездышко.
– Тесть, значит, одобрил... Слушай, а Каролину ты удовлетворяешь тоже под его присмотром?
Зигфрид, который позировал Алексу, раскинув руки и ноги, как препарированная лягушка на булавках, сверкнул черными вороньими глазами.
– Лео, что за пошлость? – сдвинул густые брови Алекс: – Баварские Альпы – популярный курорт. Высокопоставленные чиновники, артисты, знаменитости. От Берхтесгадена[103]103
южнобаварский курортный город в предгорьях Альп.
[Закрыть] минут пятнадцать до Кельштайнхауза, чайного дома сам знаешь кого.
– Да-да. Ты уже поставляешь "божественному Адольфу" свой знаменитый сыр? Представляю такой диалог за завтраком. "Нарезать сыр? Тет де муан?[104]104
Tête de Moine (фр.) – «Голова монаха», сорт швейцарского полутвердого сыра.
[Закрыть] Нет. Тет де Барон! Голова барона Александра. Пахучая, зрелая, только что с плеч...
Я рассмеялся.
– Ты начал шутить. Это хороший знак... мне нравится. Я же говорил, неделя в Баварии... под моим контролем воскресят тебя, как Лазаря...
Алекс говорил тихо, с остановками. За разговором поглядывал на невысокого, атлетически сложенного Зигфрида. Что-то поправлял в глиняной голове на скульптурном станке:
– А вообще, зря смеешься. Этому сыру я обязан триумфом почище, чем на трассе Тарга-Флорио в Сицилии. Видел бы ты физиономию гриба-Абермейера… Он-то считал себя в сырном деле живой легендой, вроде Тацио Нуволари от автоспорта. Но "Барон Александр" не оставил по очкам шансов даже ему.
– Да-да, Каролина рассказала о твоих сырных успехах. Только не думал, что ты будешь гордиться победой на какой-то вшивой ярмарке, как Ганс Штук после «Нюрбургринга», или фон Браухич в Айфельреннене.
– Лео, друг мой, зависть плохое чувство, – ответил Алекс, но воодушевление его заметно спало. – Впрочем, достаточно обо мне. Как ты? Что с переводом в Берлин? Признаюсь, я начал беспокоиться. Твоя поездка затянулась.
– Да, пришлось задержаться...
Я подошел к Алексу. Сравнивая натурщика и серое уродство на деревянных подпорках, спросил:
– Барон, а вы давно посещали окулиста? Или готовите новый экспонат для выставки дегенеративного искусства?
– Ника Самофракийская тоже не сразу возникла из паросского мрамора, без головы и рук... Это всего лишь макет. Сначала делается эскиз карандашом, затем уменьшенная копия, и только потом работа с камнем...
– Так у этого еще и эскиз есть... – мне стало совсем грустно. Но Алекс не понял сарказма.
– В стеллаже слева, третья полка. Кожаный альбом с золотой монограммой, – указал он, вытерев руки о фартук. – Там и эскизы, и зарисовки с натуры. Возьми, взгляни. Не стой над душой... Зигфрид, чуть выше подбородок. Да, именно так. Спасибо…
Без энтузиазма я взял увесистый альбом и освободил кресло, чтобы сесть. Эскиз «Зигфрида побеждающего» меня не интересовал, бытовые зарисовки куриц, овец, каких-то руин, лесов и поваленных деревьев тоже.
– Почему они такие... красные? – листал я рисунок за рисунком.
– Это сангина, – пояснил Алекс. – От латинского «сангиус», кровь. Мел такой красноватый. Одна из техник, подобной работе сепией, углем, карандашом… Обрати внимание. Там дальше будет серия женских портретов. Это наброски для моей будущей галереи. После посещения Нимфенбурга, я был под впечатлением от галереи баварских красавиц. И решил пойти тем же путем, что и Людвиг Баварский. Только красавицы фон Клесгейма будут не на холсте, а в камне. Мрамор должен прибыть из Италии уже на следующей неделе.
– Бывает... – пробормотал я и устроился поудобнее.
Я не раз по-дружески упрекал Алекса, что он слишком легкомыслен в деньгах. Наверное, тратить с размахом – в крови у австрийцев. Гонорары от автогонок и наследство он спускал с лёгкостью на глупые прихоти. Но в этот раз превзошёл самого себя…
Впрочем, голые милашки радовали глаз. Не каждую назвал бы красавицей, но бесспорно с каждой поработал бы. В разных техниках.
Один набросок особо привлек внимание. Девушка сидела вполоборота, прижав руки к голой груди и чувственно раздвинув стройные, с тонкими лодыжками ножки.
– Кто это? – спросил я. Почти был уверен, все это не раз видел и даже трогал.
– Кто? Натурщица. Прелестный ангел с душонкой, провонявшей меркантильностью. Я имел неосторожность оговориться, что знаком с одним человеком из УФА. Так эта… истеричка потребовала устроить ей прослушивание. Даже шантажировала, представляешь? А что, понравилась?
Я понял, что обознался, но продолжал разглядывать серые штрихи лица, волос…
Тем временем Алекс закончил, и Зигге ушел за ширму. По дороге он споткнулся о мою ногу, но вместо того, чтобы извиниться, прогнусавил:
– К вашему сведению, сыр тет де муан не нарезают, а соскабливают. А сангиной писал еще Леонардо да Винчи.
–... и Дюрер! – подхватил Алекс, не оборачиваясь. Он старательно мыл руки – до локтей как хирург.
Хлопнула дверь, звякнул велосипедный звонок. Я вытянул шею и взглянул в окно. Зигге болтался взад-вперед, строил гримасы, как будто спорил с кем-то невидимым. Братец Каролины всегда был странным парнем, но теперь вел себя как сумасшедший. Не первый раз он встревал в разговоры с какими-то идиотскими поправками, вроде Да Винчи, хмыкал, ехидничал, задевал меня плечом или молча разглядывал, как ночной бандит из-за угла.
– Что это с ним? – спросил я Алекса, когда он подошел ко мне и стал набивать трубку.
– Не обращай внимания. Шестнадцать лет и первая любовь. Эта выскочка, берлинка-Ильзе вскружила ему голову. Представляешь, он боится крови, но упорно сопровождает ее на охоте. Слеп, как крот, но стесняется носить очки. Каждый промах списывает на ветер, не пристреленное ружье, дрогнувшее сердце... А на днях затеял драку в пивной, потому что ему показалось, что кто-то за соседним столиком пошутил о его росте.
Я вернул альбом на третью полку, тоже достал сигареты и закурил. Своих солдат всегда призывал беречь патроны. Например, не расстреливать, а вешать. А здесь какой-то сопляк дырявил молоко забавы ради...
– Она и на тебя положила глаз, – продолжал Алекс. – Или так вызывает у Зигге ревность, не знаю. В любом случае обходи эту самочку стороной. Хорошо? Страшно подумать, каких дров Зигфрид наломает, случись что. В прошлом году его уже снимали с моста из-за вот такой же... "прекрасной мельничихи"!
– Пусть прыгает. Или боишься, что влиятельный "герр тесть" сбросит тебя следом?
Алекс раскурил трубку. На мгновение его узкое лицо с рыжеватой "профессорской" бородкой и бесцветными раскосыми глазами скрылось за облаком дыма:
– Старик совсем плох, вот-вот отдаст Богу душу. Капризничает. Все вокруг обманщики, доносчики, воры, и только я – "почти что сын", а Пауль и Вольфи – любимые внуки. Сам понимаешь, насколько нежелательно сейчас разочаровывать старого скрягу.
– Так наоборот загони Зигге на мост. Меньше наследников, больше доля. Я так понимаю, состояние приличное?
– Золото Трои. Ради такого я бы загнал кого угодно и куда угодно... Но пока это без надобности.
Алекс прищурился, как сытый кот. Он красиво держал трубку за чашу, прикрывая камеру большим пальцем, будто разговаривали на ветру. Затягивался слегка, с наслаждением. Выдыхал дым, не открывая рта, через уголки губ.
– И что ты собираешься делать с этим "золотом Трои"?
– Если все произойдет быстро и по плану, мы вернемся в Австрию. Насовсем. Не смотри так. Если бы ты видел замок старика, его коллекцию холодного оружия... М-м-м!.. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне невыносимо стыдно. Кажется, я проклят и живу в конюшне с прохудившейся крышей.
Я невольно снова взглянул в окно. Теперь уже не на удаляющегося велосипедиста, а на крышу четырехэтажного особняка...
Надо было сменить тему.
– Алекс, тут одна птичка напела, что в субботу приезжает моя кузина Алис. Это правда?
Алекс озадачился, но кивнул:
– Правда, да. Я планировал сюрприз.
– И какова подоплека этого... сюрприза?
– Никакой… После похорон подвез фройляйн Алис до дома. Мы разговорились о современной музыке, Шёнберге, осуждении Хиндемита. О воспитании музыкального вкуса... Я пригласил Алис приехать в Вассеррозе, сыграть. Если Лине понравится, она начнет заниматься с нашими мальчиками. Вот и все.
– И для этого потребовалось устраивать целый концерт с антрактом, гостями и шампанским?
– Не понимаю твоего интереса. Что тебя смущает?
– Как же? Теперь гостевой дом придется с кем-то делить, – улыбнулся я. Что-то подсказывало, он чего-то не договаривает. Да и в возможность усадить мальчишек за рояль даже на час верилось слабо.
Алекс нахмурился, потер висок трубкой, о чем-то размышляя.
– Хорошо, я распоряжусь, чтобы ей приготовили комнату в доме. Или пожелаешь отправить хрупкую девушку домой, за сто с лишним километров поздним вечером?
– Нет, конечно. Готовить тоже ничего не надо, я потеснюсь, – сказал я.
– Вот и славно, – Алекс взялся за пуговицу рубашки и "проветрил" себя. – Душно здесь... Выпьем пива? Или нет. Сейчас я угощу тебя нектаром. Клянусь, если я и решился бы подать свой сыр на стол самого, ты понял кого... то только в дуэте с моим вином! Ты почувствуешь, оно ласковее франконского. Тот же сорт Мюллер-Тургау, но земля, руки, отношение!.. А завтра у нас по плану прогулка в горы, рыбалка и экскурсия в город. Если успеем, покажу тебе соляную шахту. Не вздумай снова проспать!
– На этот раз я заведу будильник. Слово офицера, – ответил я. Не думал, что красавица-Ильзе предоставила более чем достоверную информацию о приезде "дорогой кузины".
Иисус, Мария!, как воскликнула бы мать.
– ...Дядя Леонхард, а правильно одной рукой стрелять, или двумя?
Вольфи сжимал рукоять вальтера – большого и тяжелого для его детских ладоней. Ствол клевал, раскачивался из стороны в сторону.
Я опустился на колено, обхватил Вольфи и поддержал его руки своими:
– Правильно – попадать. И целиться сверху. Уверенно. Запястье крепкое. Язык убери... И глаз открой. Смотришь двумя, целишься правым.
Вольфи нахмурился.
– Дядя Леонхард, а дядя Зигфрид рассказывал, что в СС дают на воспитание щенка. А потом, когда он вырастет, приказывают расстрелять его во имя фюрера. Это ведь не правда, да?
– Расстрелять? – я усмехнулся. – А ты не смог бы?
– Не знаю, – выдохнул Вольфи. Казалось, он боится и тянет время. – А фройляйн, которая утром приехала, теперь будет учить нас играть и петь?
– Как решат ваши родители. Так, все. Отставить болтовню. Стреляем.
...От грохота выстрела с деревьев взлетели птицы. Пауль, сидевший на траве рядом с Асти, рассмеялся: брат, как и он, не попал в яблоко. Но Вольфи не расстроился. Наоборот, волнение исчезло, глаза загорелись:
– А можно еще?!
– Моя очередь! – подбежал Пауль.
– Ты много уже стрелял! Дядя Леонхард сказал: "Патроны – не бобы!"
Я растащил крестников за шивороты, пока ссора не переросла еще в одну драку. Посмотрел на часы, потом на небо. Утреннее солнце время от времени скрывали облака, с озера тянула приятная прохлада. Вполне можно было повозиться с близнецами до полудня, но я оставил дома зажигалку, и вряд ли выдержал еще час без сигарет.
Вернувшись в Вассеррозе, я перетряхнул все вещи, заглянул в каждый уголок гостевого дома – зажигалка, казалось, провалилась сквозь землю.
Отчетливо помнил, как курил в гостиной после завтрака. Работало радио. Передавали сводки с фронта. Июль выдался трудным, но в целом успешным: в Северном Ледовитом океане уничтожили конвой английских судов, спустя месяц с момента наступления окончательно взяли Севастополь, на днях – Ворошиловоград, Ростов.
Потом щелкал крышкой зажигалки уже на террасе. В это время Алекс показывал Алесе поместье. Лично. Любопытно, что для меня у него не нашлось времени – не мог отвлечься от своей лепнины, как выразилась тогда Каролина: "от искусства". Здесь же расстарался.
Ну а дальше подбежали Пауль и Вольфи, подняли шум, что обещал выбраться с ними на озеро и разрешить пострелять из "самого настоящего пистолета".
Восстановив картину утра, я был почти уверен, что оставил зажигалку на террасе. Но нет. Зато в окне особняка увидел, как Ильзе машет мне рукой, приглашая подняться. В голову не пришло, что в библиотеке она будет не одна.
– Леонхард, уже вернулись? – воскликнул Алекс. – Как прошла ваша прогулка? Мальчики довольны?
– Они в восторге. Порыбачили на озере, искупались, побегали с сачком за бабочками, стрекозами.
– Да? А мы слышали какие-то выстрелы, – сказал Ильзе. Она скучала за небольшим столиком с шахматами.
– Мы тоже, – ответил я. – Охотники, наверное. А вы, как вижу, знакомитесь с моей кузиной?
Алеся как-то неопределенно улыбнулась. Когда взял ее руку, вовсе отвернулась.
– Не только знакомимся, но и знакомим. С родом фон Клесгеймов. Присоединяйся.
Алекс указал на кресло. Любопытно, если учесть, что фотоальбом лежал у Алеси на коленях, а на большом диване хватило бы места как минимум четверым. Но ему явно нравилось прижиматься к ней во время рассказа о старейшей аристократической фамилии Австрии. Все происходило на глазах Каролины, но она безмятежно пила чай, время от времени посматривая на мужа и Алесю с видом человека, что-то прикидывающего в уме.
– ...Этот усач со слоном, великий человек! Карл Хеггенбек, – играл голосом Алекс, склонившись к Алесе. – Мой отец был знаком с ним лично. Вот, кто по-настоящему любил природу и всех ее созданий. Клетка – тюрьма для животных! Он первым исправил это. Первым, кто задумался, что животные – тоже творения нашего Господа. Первым, кто в начале века основал зоопарк, где были огромные вольеры, чтобы животные чувствовали себя свободно.
– А это... люди? – спросила Алеся, уставившись в одну из фотографий.
– Где? – вытянул шею Алекс. – А, нет. Это пигмеи. Дикари. Карл привез их с острова вместе со слонами. Да, поистине великий человек, он стремился показать мир во всем его разнообразии, стремился к детальности и честности до мельчайшей подробности.
– Не понимаю. Он показывал людей вместе... с животными?
– Вместе? Ну конечно, это же этнографическая выставка! – удивился Алекс. – Одна картинка, один мир, часть жизни острова. Слоны, дикари…
Унтерменш потупила глаза, листнула страницу альбома. Выпавшая открытка приземлилась у моих ног. Я поднял ее, взглянул на крутобедрую грудастую туземку с амурчиком, прищелкнул языком.
– Что там? А-а-а... – потянул Алекс. – Так называемая "Готтентотская Венера". Создание удивительной судьбы! Сначала ее привезли в Европу как служанку, но благодаря... хм... выдающимся особенностям тела, продали в цирк уродов. Потом, когда она потеряла... гм... вид, она стала... как бы это выразиться... при дамах…
– Проституткой, – подсказала Ильзе.
– Да, спасибо... Ну и… вот... Но! Венера и сейчас не забыта. Ее тело выставлено в музее человека, в Париже. Алис, наверняка видели ее?
Алеся посмотрела брезгливо, почти с испугом.
Каролина, не проявлявшая к разговору никакого интереса, вдруг ухмыльнулась:
– Странно, Алис, что вы не слышали об этом. Впрочем, двадцатые годы стали тяжелыми не только для Германии. Великая депрессия Американских штатов, не до развлечений…
– Дорогая, Алис не из Америки, – мягко поправил Алекс, будто хотел этим угодить жене: – Алис жила во Франции.
– Какая разница? – ответила Каролина. – Этнографические выставки проходили по всему миру с начала века. В Антверпене, Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке. Варшава, Гамбург... В Париже была "Колониальная выставка" в самом начале тридцатых... Даже в России, в Санкт-Петербурге.
– В России до революции, – вздохнул Алекс и сжал кулак. – До пришествия к власти этих зверей, ужасных красных варваров...
– Варваров? – Алеся сверкнула глазами: – По-вашему, выставлять людей в клетках – это верх цивилизации?
Повисло молчание. Все переглянулись. Я пожалел, что не сижу с унтерменшен рядом. Сейчас не помешало бы обнять ее «по-семейному», ткнуть между ребер палец и прошептать на ушко, чтобы заткнулась и не позорила меня.
Алекс улыбнулся мне и как бы невзначай накрыл ладонь Алеси своею:
– Лео, твоя кузина – прелестное создание, невинное, чистое, нежное... Фройляйн Алис, сейчас я постараюсь вам объяснить... Скажите, вы не были на выставке Арно Брекера? О, тогда я приглашаю вас! Когда вы увидите его скульптуры, вы будете не столь категоричны. «Ариец», «Десятиборец» – это же боги! Какие надбровные дуги, волевые скулы, лоб, тело, взгляд!.. Теперь взгляните… Где же это... – Алекс перелистнул несколько страниц. – А, вот. Прошу вас. Всемирная выставка в Сент-Луисе в девятьсот пятом году. Видите? Вольер с пигмеями. Читаем табличку: «Африканский пигмей, „Ота Бенга“. Возраст – 23 года. Рост – 4 фута 11 дюймов... Вес – 103 фунта. Доставлен доктором Сэмюэлом П. Вернером из района реки Касаи, Свободное государство Конго, Южная Центральная Африка. Ежевечерний показ в течение сентября». Скажите, разве его можно поставить на одну ступень с атлетами Брекера?
– Метр сорок? Такой будет полезен в хозяйстве. Чистить трубы, например, – заметила Ильзе и в который раз посмотрела на меня.
– Если бы в хозяйстве! Нашлись чудаки, кто предложил их обучить счету и письму, – продолжал Алекс. – Представляете? Не понимаю, зачем пытать этих несчастных такой пыткой, как грамматика и арифметика? Может, когда-нибудь немецкая наука придет к тому, чтобы как-то улучшить их умственные способности. А пока они разговаривают с деревьями, обезьянами, сбиваются в стаи... Они ведь даже не ощущают разницы, где находятся!
Алеся убрала руку, отдала Алексу альбом и указала на белый кабинетный рояль в углу.
– Фрау фон Клесгейм, может, мне сыграть что-нибудь?
– О, нет! Поберегите вдохновение. Через несколько часов оно вам пригодится. Лучше расскажите о себе, – ответила Каролина, улыбнулась, села удобнее, будто приготовилась к долгой дружеской беседе. – Итак, вы учились во Франции. Франция, Франция, любимая дочь католической церкви. Когда я была в Париже в последний раз, он показался мне развратнее Вавилона... А вы, дитя, замужем?
Алеся отрицательно покачала головой.
– Может, есть жених? Возлюбленный? Кто-то, с кем вы хотели бы связать свою жизнь? Не поймите меня неправильно, это не просто любопытство. Вы молоды, красивы. У вас жизнь впереди. А наши мальчики привыкнут к вам, полюбят... Я не хочу, чтобы однажды нам пришлось объяснять им, почему любимая фройляйн Алис покидает их.
– Я ответила, у меня никого нет и не будет. Кроме Моцарта, Бетховена, Генделя...
Ильзе сидела позади Алеси, Алекса и Каролины, и видеть ее мог только я. Услышав ответ Алеси, она закатила глаза к потолку и молитвенно сложила ладони, изображая невинность.
Я прикрыл улыбку рукой.
Это заметила Алеся, обернулась. Но Ильзе как ни в чем не бывало переставляла шахматы с клетки на клетку.
– Фрау фон Клесгейм, – Алеся выпрямилась как пружина. – Я хотела бы посмотреть инструмент, на котором буду играть. Сейчас. Это возможно?
– Конечно, конечно... Александр вас проводит, – ответила Каролина и наградила меня осуждающим взглядом.
– ...Она слишком впечатлительна, – сказала Ильзе, когда мы остались одни. – А что, в России правда не устраивают этнографические выставки?
– Там слишком холодно, чтобы показывать под открытым небом голозадых туземцев. Замерзнут, бедняги. А новых вести не откуда. У русских нет колоний ни в Индии, ни в Конго, ни Африке. Вот и вся отгадка! Им просто некого показывать.
– Ущербная нация, – Ильзе усмехнулась и посмотрела на просвет одну из шахматных фигур: – Столько дорогого янтаря на такую унылую игру… Зигге предложил научить играть, но я сказала, что пока не страдаю бессонницей! Ха-ха… Зигге, Зигге. Бедный малыш... Вчера он едва не разбился. Алекс не рассказывал? Полез за цветком для меня на скалу и оступился. Да... Я сначала испугалась. Как представила: полиция, объяснения. А что насочиняли бы пройдохи-журналисты? Не отмоешься. Им же только дай повод. А потом думаю, хоть какое-то развлечение в этой провинциальной глуши... Хоть какое-то... Да...
Ильзе тоскливо вздохнула и бросила ферзя на шахматную доску, прошлась мимо книжных стеллажей и остановилась у большого напольного глобуса. Покрутила его.
– Берлин, Берлин, где же ты... Как скучаю по тебе... Чувствую себя здесь шестидесятилетней фрау, приехавшей на курорт лечить подагру. Дома я бы сейчас убежала на танцы. Или в Потсдам, на вечеринку к Августе... Что за дурацкий глобус! Почему здесь нет Берлина?
Я обнял Ильзе за талию, двинул земной шар в сторону, потому что в Северной Америке Берлин можно было долго искать. Пока она с недоверием рассматривала точку на европейском континенте, убрал волнистые волосы с шеи.
– Хм... Чем ты пахнешь? – спросил я. – Чем-то съедобным.
– Я? – Ильзе обнюхала себя. – Верно... Это все "мамочка" Лина! Помнишь, запечённый рулет из говяжьей вырезки, который я готовила, когда ты приехал? С вялеными томатами, травами, чесноком...
– Он незабываем. Как и ты, моя королева.
Комплимент с поцелуем в пульсирующую венку на шее подействовали волшебным образом. На румяных щеках снова появились ямочки. В серебряных глазах – игривый огонек.
– Вот и пришлось объяснять пустоголовым манекенам на кухне, что и как... Хочется надеяться, они что-то запомнили.
– А больше тебе ничего не хочется? – я сжал Ильзе еще крепче, "укусил" пухленькое плечико.
– Спроси лучше, чего не хочу...
– Чего же?
– Не хочу вечером обсуждать войну и политику с гостями фон Клесгеймов... Занудные банкиры, чиновники, промышленники, они мне надоели на папиных деловых ужинах. Не хочу слушать "любимых мужчин" твоей Алис. И без них с ней вопрос решен.
– Ты так уверена, что Каролина ей откажет. По-моему наоборот, настроена она вполне дружелюбно.
Ильзе рассмеялась:
– Откажет? Ха-ха-ха!.. Личная жизнь, кем занято сердце... Думаешь, Лина просто так спрашивала? Она ведь на семь лет старше Александра. Семь лет, Харди. Да, она выглядит неплохо для своих тридцати пяти. Но, честно говоря, на месте Александра я бы тоже позаботилась пригласить к детям молоденькую учительницу музыки... Ты знаешь, что их первая с Александром дочь прожила только сутки? Но Лина успела дать ей имя – Констанца. В честь матери. Следующие две беременности так же закончились ничем, потому что вопреки предостережениям докторов, Алекс не хотел ее поберечь и немного смирить свой бурный любовный пыл. Лина как-то призналась, что Пауль и Вольфи появились потому, что она уехала к отцу, когда поняла, что беременна. С возвращением не торопилась. Лина любит и Пауля, и Вольфи. Но она всегда мечтала не о сыновьях, которых в один момент сманит какая-нибудь потаскушка или призовет на войну очередной германский бог, а о дочери. Сейчас она беременна. И она уверенна, что это будет дочь. Ее Констанца... Так что, когда Александр предложил пригласить твою сестру в Вассеррозе, Лина сразу смекнула, что он заботится не о детях... Ей это было на руку! Чувственный муженек не будет страдать без женского внимания, но при этом будет всегда на глазах. Вот она и пригласила твою Алис. И, судя по всему, она показалась ей хорошим вариантом.
– Так сказала тебе сама Лина?
– Рассказала?.. – Ильзе закатила глаза и засмеялась. Затем повернулась ко мне лицом, перешла на волнующий полушепот. – Ну так что, проведем сегодня вечер по австрийскому сценарию или... так, как хотим только мы?
Ответить я хотел поцелуем. Но Ильзе выскользнула, как рыбешка:
– Не здесь. Увидят!.. Значит, решено. До вечера, мой царственный Генрих!..
– До вечера, – повторил я не без досады.
За время, проведённое в Вассеррозе, понял негласное правило: в течение дня Ильзе соответствовала образу приличной девушки – дочери берлинского бонзы, обращалась ко мне на "вы", держалась на расстоянии, а ночью отдавалась, как голодная кошка.
Возможно, она боялась отца и слухов. Или ей просто нравилось бегать ко мне в гостевой дом, а на рассвете возвращаться в особняк. Не знаю, мне было плевать.
Молодое тело ночью, и днем говяжий рулет, конвертики с ветчиной, тушеные кролики – этого было достаточно, чтобы закрыть глаза на уловки, берлинский акцент, высокомерные столичные привычки и капризы.
***
Зал особняка Вассеррозе был заполнен гостями. На улице еще не стемнело, но в канделябрах горели свечи. Все было дорого и красиво: зеркальный паркет, стулья с отделкой из красного бархата, библейские сюжеты на полотнах, расписанный золотом потолок, как в капелле в Ахене. Много цветов, выпивки, закусок, даже апельсины.
Когда Алеся играла, когда ей аплодировали, я, к своему собственному удивлению, испытал что-то вроде гордости за "кузину". Если бы не Ильзе, дослушал бы выступление до конца.
Впрочем, я больше смотрел, чем слушал.
Алеся почти не изменилась. Может за лето стала смуглее. Как-то само собой, словно для сравнения, вспомнилось ее заплаканное лицо в полумраке кухни, приоткрытые губы, грудь, ребра, впалый живот...
В самом деле, я не видел Алесю больше месяца, но вспоминал чаще, чем она того заслуживала – в берлинской клинике одну из медсестер звали Алис, и каждый раз, когда ее звали или спрашивали, невольно возникала другая ассоциация.
Почему? Черт его знает.
Наверное, я слишком долго жил с ней под одной крышей, слишком привык к ее присутствию, слишком часто она оказывалась рядом. При последней встрече – ближе, чем позволял устав СС.
И вот снова...
Нет, я не был удивлен. Скорее, наоборот. Чего-то подобного словно допускал, даже хотел...
С другой стороны, если бы не эта русская, все сложилось бы по-другому. Мать была бы жива. Я не поссорился бы с отцом. А унтерменшен разлагалась бы где-нибудь в окрестностях Фрайзинга, а не веселилась бы за полночь под фейерверк, не глотала шампанское где-то там, в полусотне метров, где шумел праздник, кто-то кричал, как на пожаре...
Я открыл глаза. Сел на кровати. Подойдя к окну, отдернул занавеску. Небо показалось каким-то странным, будто подсвеченным. Сильно тянуло гарью.
– Харди?.. – Ильзе подняла голову, сонно прищурила глаз.
– Спи, – бросил я, наскоро оделся и выбежал из дома.
«Приют муз» горел как факел. Все было видно, как днем. Жар ощущался даже на расстоянии. Спасти студию Алекса уже не пытались. Рабочие поливали водой вокруг, чтобы огонь не перекинулся дальше.
Когда с хрустом и огненными брызгами рухнула крыша, кто-то из зевак-гостей зааплодировал и потребовал принести стулья и еще вина.
Пламя взметнулось к небу.
– Лео! Что ты сделал, Лео?..
Я обернулся. Алекс шел мне навстречу, заваливался то в одну сторону, то в другую. Он был пьян, как и гости. Кричал, протягивал ко мне руку.
На грязной, в копоти ладони поблескивала моя пропавшая зажигалка...
