Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)
Девятого декабря меня препроводили в изолятор. Я содержался под охраной, контакты были запрещены.
Меня обвиняли едва ли не в шпионаже. На первый план вышла моя помолвка. Ее истолковали как намеренное вступление во враждебную и идеологически сомнительную структуру. Черт возьми! Так они говорили о вермахте! О солдатах, которые гибли на востоке, замерзали в окопах, в то время как эти самодовольные ублюдки в чистеньких костюмах грели свои задницы и выдумывали шпионские заговоры!
К этому приклеили и дело Кристиана, его помощь студентам в распространении антивоенных листовок. Я, якобы, как агент абвера, закрывал глаза на деятельность своего одноклассника именно по политическим причинам – это являлось частью моего «задания».
Днем мне не давали спать, кормили помоями, а ночью были изматывающие допросы: какие разговоры велись в доме Хольц-Баумертов, какие связи мне были известны, особенно в армейском кругу, какие мнения высказывались о Гитлере и его решениях, была ли похвала искренней и достаточной...
Я рассказал про осеннюю охоту, подробно описал разговор в берлинском особняке Хольц-Баумертов, в том числе его панические высказывания о ситуации на фронте. Я добавил, что после ужина, наедине отец намекнул, что «Хольц-Бумерт подписал себе приговор», и предположил, что отец планировал использовать этот компромат в интересах гестапо.
Отца я защищал, как мог, а выгораживать Хольц-Баумерта не собирался. Это было опасно, к тому же я понял, что старый пес мне не поможет: на открытый конфликт с гестапо, которое расследовало дело о шпионаже и политической неблагонадежности, он не пойдет; любое его действие могло быть расценено как подтверждение того, что ему есть что скрывать. Скорее всего он решил остаться в стороне, тем самым выразив полное доверие тайной полиции.
Так же я понимал, что мое положение было паршивым. Единственная тактика, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы из «подозреваемого в связях врагом» превратить себя в «фанатика и борца с врагом». В конце концов, меня учили в школе СС, что преданность – превыше всего. От этого я и оттолкнулся.
Отвечая на вопросы, я подчеркивал политическую составляющую, интересы Рейха и служение фюреру. Я не ждал, что мне поверят. Просто другого выхода не было. А когда нет выбора, тогда легче идти единственной дорогой, какой бы она не была.
Так я сообщил, что Ильзе Хольц-Баумерт давно проявляла ко мне интерес, но мне она была неприятна, особенно после высказываний ее отца. Впрочем, и сам Хольц-Баумерт не одобрял выбор дочери. Только потом, после смерти моего отца, он внезапно поменял свое отношение ко мне.
Я сразу заподозрил неладное. Но решил, что доступ к семье офицера абвера будет полезен. Девушка потеряла от меня голову, и мое влияние на нее было огромным. Так что у меня было больше шансов узнать о делах абвера от нее, чем у ее отца о делах гестапо от меня. Вступая в брак, я собирался превратить свои личные отношения в источник ценной информации о потенциально неблагонадёжных элементах в абвере. Когда меня спросили, почему я не сообщил своему начальству об этих планах, ответил просто: хотел убедиться, ведь дочь Хольц-Баумерта довольно капризная и избалованная девчонка, один раз она уже отменяла свадьбу.
Откровенно говоря, я сам всерьез начал подозревать, что мой скорый брак с Ильзе был «планом» ее отца по внедрению своего человека в гестапо.
Меня еще тогда, после похорон насторожило, как быстро Хольц-Баумерт превратился в «дядюшку Вольфи». Но, потеряв отца, я плохо соображал и легко попался на удочку: богатый дом, деньги, должность в столице. Правда есть нюанс – я должен убить свою беременную любовницу. Я соглашаюсь, и все идет хорошо. Потом старик просит меня раздобыть ту или иную информацию, что-то сделать, кому-то помочь. И я не смогу отказать, иначе убийство выплыло бы наружу. Это был крючок, на котором бы меня крепко подвесили.
Да и слишком много для офицера разведки было сентиментальностей в этой истории: забота о сыне друга, беспокойство о репутации семьи, слепая любовь к дочери… Допускаю, Хольц-Баумерт любил свою девчонку, но пойти у нее на поводу и устроить не очень выгодный, к тому же рискованный для собственной карьеры брак? Маловероятно.
Черт… Ослепленный деньгами, я понял это так поздно. Хотя Алеся предупреждала. Она часто повторяла, что где деньги – там обман и зло. А я смеялся…
Прошло пять дней. Я готовился к худшему, когда сообщили, что меня переводят под домашний арест. Это послабление было добрым знаком, но луч надежды казался таким слабым, что я боялся в него поверить.
– Харди!.. – Ильзе с визгом и слезами бросилась мне на шею. – Мой любимый, любимый... Они тебя отпустили! Господи! Ты живой!.. Боже, что они с тобой делали?..
– Все хорошо, – ответил я и оттолкнул ее. Я был измучен, голоден, и мне нужно было принять душ и побриться. Лицо зудело от недельной щетины.
Позже, в постели, Ильзе лежала у меня на груди. От ее утешений я не стал отказываться – мне необходимо было снять напряжение.
– Харди, я не верю, что этот кошмар кончился. Ты тоже хорош! – она легко толкнула меня кулачком в ребро. – Мог бы хоть записку передать. Ведь я даже не знала, жив ли ты...
– Извини. Почтовый голубь сдох, а до телеграфа было лень идти, – ответил я, глотая вино.
– Очень смешно! – передразнила меня Ильзе. – Давай завтра уедем в Берлин. Не хочу оставаться здесь больше.
– Не могу. Меня перевели под домашний арест, – сказал я, закуривая сигарету.
Ильзе села в постели и стянула с меня половину одеяла, чтобы прикрыть голую грудь:
– Как? Так это еще не конец? Что же мы тогда празднуем? – она посмотрела на открытую бутылку вина.
– Ты – не знаю. Я – возвращение домой. Мне дома как-то привычнее, чем в камере.
– Ты сказал, что все хорошо!
– Да-а. Мне хорошо, – ответил я, выдыхая дым. – И что?
– Что, и что? Ты говорить разучился? Ладно. Ты под домашним арестом. А я? Я могу вернуться в Берлин к отцу? Я не хочу оставаться здесь ни дня!
– Не знаю. Я тебя не держу.
– Не ты. Но из-за тебя, – хмыкнула Ильзе, раздраженно убрав волосы за ухо. – Если бы не твои проблемы, я не оказалась бы в этом аду! Ты не представляешь, чего мне стоило прожить эти дни... Совершенно одна в этой дыре, ни знакомых, ни родителей, запертая в доме, как в клетке! Меня допрашивали как преступницу! Эти похотливые ослы, твои гестаповцы, пялились на меня! Меня никогда так не унижали... Со мной никто так не разговаривал! Я думала, сойду с ума от страха, умру со стыда!.. Господи, а что, если об этом станет известно Августе?.. Меня не пустят ни на одну приличную вечеринку, я ее знаю. Или будут обсуждать с утра до ночи, как Ильзе Хольц-Баумерт влипла в позорную историю!..
Я молча выслушал, стряхнул пепел.
– Мои проблемы, говоришь? Нет, милая. Они – как раз из-за тебя, точнее из-за хитрой задницы твоего отца. Так что за свои страдания поблагодари его.
– Не смей так говорить о моем папе! – крикнула Ильзе.
– Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! – в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. – Лучше принеси еще вина.
Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.
– Нет, меня предупреждали, что баварцы – грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..
– Пережила же. И это переживешь. А не нравится – убирайся.
– Что?.. Извинись немедленно!
Я поперхнулся дымом. Прокашлялся и махнул рукой на дверь:
– Пошла вон.
Ильзе резко встала. Поспешно надевая халат, взвизгнула:
– С удовольствием! Но ты об этом пожалеешь! Деревенщина вонючая!..
Хлопнула дверь.
Я налил себе еще вина, промочил горло. На подушке рядом с собой я заметил длинный светлый волос. Подцепив, я сбросил его на пол.
В каком-то смысле, берлинка помогла мне. Перед тем, как меня выпустить, я написал официальное заявление, что разрываю помолвку с Ильзе Хольц-Баумерт. Не знаю, была ли она в курсе планов своего отца – я бы все равно ее выставил, но по-тихому, без скандала. Но получилось, как получилось. Бывает.
***
Я проспал остаток дня и всю ночь. Мне снилась мать. Я снова был ребенком и обнимал ее, чувствовал тепло ее живота, запах ванили от ее фартука. Мне было так хорошо, и когда я проснулся, испытал что-то вроде досады.
Выпив кофе (как и завтрак, он показался мне божественным!), я поехал на службу. Был очень взволнован, потому что решалась моя судьба.
Мне сообщили, что проверка в отношении меня завершена. Я под роспись ознакомился с официальным решением по ее результатам – взял листок, пробежался глазами по машинописным строчкам, и наверное, впервые за последнюю неделю улыбнулся. Потом расписался в приказе, мне вернули оружие, жетон и восстановили в служебных правах. Правда, был ряд условий…
Я зашел в свой кабинет. Ящики, сейф были открыты. На полу валялись какие-то бумаги.
«Скоты», – подумал я и сел за стол. Достал сигареты.
Раздался стук в дверь.
– Шефферлинг, доброе утро! – Шторх расплылся в бульдожьей улыбке и бодро произнес: – Оно ведь доброе? Мне сообщили, что вы снова чисты и невинны, как младенец!
Я поднял на него глаза и кивнул.
– О-о-о… Не вижу радости.
Шторх взял стул и придвинул его к столу. Он закурил от моей сигареты и тихо спросил:
– Без потерь все-таки не обошлось?
– Нет, – ответил я. – При должности меня не оставили. Меня понизят в звании и переведут. Куда – не знаю. В провинцию, на оккупированные территории... Не исключено, что отправят на фронт. Это наиболее вероятный сценарий, учитывая наши дела там.
Шторх постучал пальцами по столу.
– Мда. В любом случае, это лучше, чем увольнение или тюрьма, вы согласны? Скажу вам по собственному опыту. От такого полностью не отмылись бы ни я, ни Мозер, никто другой. Одного врага вы в своем окружении проглядели, с другим хотели связать себя семейными узами… Клеймо осталось в любом случае. Пометка в личном деле. А это значит, что вы бы и так уперлись в карьерный потолок. Утешьтесь этим. Ваш выбор был между плохим и очень плохим, Леонхард. Так что, считайте, что отделались легким испугом. Эх молодежь… Ну, не вешайте нос. Хотите паштетику? Фирменный, моей жены. Хотите, по глазам вижу! Сейчас принесу!
Я сказал, что не голоден, но Шторх слышать ничего не хотел. Через минуту он вернулся в кабинет со свертком. Шурша бумагой, достал бутерброд и едва не запихнул мне его в глотку.
– Очень вкусно, – ответил я, пережевывая.
– Конечно вкусно! Берите все. Возьмите!.. Пожалуйста. Вам надо восстанавливать силы.
Шторх сунул мне в руки сверток и как-то странно посмотрел на него. Я снова развернул бумагу. Внизу, под бутербродами, в пленке лежала фотография Алеси и пузырек морфина из сейфа. А я ломал голову, почему берлинцы не пристают с морфином? Это был такой отягчающий момент! Не заметили? Забыли? Да и фотография «просто информатора» в рабочем столе добавила бы ко мне вопросов как минимум на сутки.
Я хотел было спросить, как? Как старому пройдохе это удалось?! Но Шторх приложил палец к губам, затем указал на стены, на ухо и снова показал молчать.
– Правда выглядит аппетитно? – улыбнулся он. – Ну я пойду. А вы согреете чай, перекусите спокойно. На голодный желудок жизнь всегда кажется хуже, чем на самом деле.
– Спасибо, Шторх, – сказал я. Был признателен ему, как никогда. – Спасибо…
Когда умерла мать, а следом отец, я не понимал – почему? Почему все так? А сейчас я был рад, что ни отец, ни мать не дожили до этого момента. Нет, я не жалел о своей должности в гестапо – эта паршивая работенка была не для меня, я это давно понял. Важнее были честь и честное имя, моя репутация офицера, верного Рейху. Этот удар оказался гораздо болезненнее.
Меня грызла обида, что со мной так поступили. Но Шторх был прав – все могло быть хуже. В конце концов я хотел вернуться на фронт. И если бы не этот старый ублюдок из абвера с его сладкими обещаниями, я бы так и сделал.
А теперь сама судьба вернула меня на мое место – туда, где я был нужен. В какой-то степени, это был шанс реабилитироваться. И все же напряжение последних дней дало о себе знать. Я не сдержался и, придя домой, вколол себе морфин.
***
На следующий день я разбирал вещи – наконец-то с мертвой точки сдвинулась продажа дома. Когда в дверь позвонили, я решил, что это покупатели. Но на пороге стоял мужчина в сером пальто – его лицо показалось мне очень знакомым. Это был сотрудник КРИПО, который приходил ко мне, когда Фриц пропал.
– Чем обязан, инспектор…
– Флерхингер, Томас Флерхингер. Доброе утро, – напомнил свое имя детектив. Я пригласил его в дом.
– Я снова по делу Фрица Распа, – сказал он. – Открылись некоторые обстоятельства, и я хотел бы о них поговорить. Нам стало известно, что Расп продавал вам морфий. Мы нашли у него что-то вроде черной бухгалтерии. Так что этот факт подтвержденный. Почему вы не сказали об этом?
– Вряд ли кто-нибудь на моем месте стал бы говорить о таких вещах. Даже если так, как это поможет найти Фрица? – ответил я.
– Нет необходимости его искать. Вчера было найдено тело Распа. Вы понимаете, что теперь как никогда важны любые детали?
– Это ужасно… Бедный Фриц, – сказал я. В самом деле, хорошего было мало. Не ожидал, что его найдут так быстро. – Да, я покупал у него морфин. Я был тяжело ранен на востоке, потом перенес операцию. Дозы, которую мог получить свободно, мне не хватало. Я был вынужден прибегнуть к подобной мере. Но боли уменьшились, и я перестал покупать у него морфин.
– Когда в последний раз?
– Где-то в начале сентября. Думаю, в его записях вы найдете точную дату.
– Вы виделись с ним после?
– Да. Мы навещали нашего общего знакомого. Потом встретились на похоронах. Пожалуй, все.
Флерхингер перелистал блокнот.
– А вот первого декабря вы были в солдатском кафе на Райхбахштрассе? Расп сказал жене, что встречается с вами.
– Да, конечно. Забыл… Но это и встречей не назовешь. Так, увиделись и разошлись.
– Было что-то странное в его поведении?
– Все! Я не понял, зачем он меня пригласил. Был сердит, на что-то намекал. Сказал, что к нему залезли в дом воры. Я подумал, он либо пьян, либо не в своем уме.
Детектив что-то черкнул в своем блокноте. Я посмотрел в окно и увидел мужчину и женщину – вероятно, это была та самая супружеская пара, которая должна была прийти смотреть дом. Я извинился и сказал детективу, что если у него ко мне больше нет вопросов, я бы хотел заняться своими делами.
– Да-да, еще кое-что. Труп нашли возле оврага, недалеко от Английского парка. Фрау Расп сообщила, что это было одно из тех мест, где Расп отдыхал со своими друзьями, исключительно в мужской компании. И вы являлись постоянным участником.
– Да. Ну и что?
– Нет, ничего. Скажите, где вы были второго декабря с семи часов дня до полуночи?
– Дома, разумеется.
– Кто-нибудь может это подтвердить?
– До девяти – прислуга. Потом я всех отпустил и лег спать.
– Значит, никто не может подтвердить, что после девяти вы не выходили из дома?
Раздался звонок в дверь. В холле послышались голоса. Я распорядился проводить покупателей в гостиную и попросил подождать буквально пару минут. Эта ищейка начинала мне надоедать:
– Послушайте, инспектор, – сказал я. – Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в том, чтобы убийцу моего друга нашил как можно скорее. Но сейчас у меня нет времени. Пожалуйста, давайте закончим наш разговор или отложим его?
– А откуда вам известно, что Расп убит? – вцепился взглядом детектив.
– От вас. Вы сказали.
– Я сказал, что мы нашли труп.
– Но… – я сглотнул, собрался с мыслями, – криминальная полиция вряд ли стала заниматься самоубийством или несчастным случаем. Разве нет?
– Да, это так, – инспектор прищурился. – Герр Шефферлинг, не уезжайте пока из города. Думаю, вы нам еще понадобитесь.
Скинув покупателей на агента, я поднялся в кабинет, достал коньяк и глотнул прямо из бутылки.
Дьявол! Выдержать допросы в гестапо, выплыть вопреки всему и так промахнуться, упасть на ровном месте!..
Если меня обвинят в убийстве, меня ничто не спасет. И в убийстве кого – тоже эсэсовца, племянника коменданта Дахау. Мои оправдания никто даже слушать не будет. Меня лишат погон, всех званий, наград, отправят под суд и повесят. Повесят, как преступника. А учитывая мои недавние «приключения», возможно я скончаюсь от внезапной остановки сердца или поскользнусь и расшибу голову – офицер гестапо, который так наследил, не должен был предстать перед судом и кинуть тень на все ведомство.
– Проклятье! – крикнул я и швырнул бутылку об стену. Затем рывком сбросил все со стола и ударил по нему кулаком.
Я не переставал сокрушаться на собственную беспечность. Так грязно сыграть... Наверняка Флерхингер уже собирал доказательства, чтобы утром представить суду не просто слова и догадки, а целый набор улик. Так что мой арест был лишь вопросом времени.
Перспектива встретить свой двадцать девятый день рождения за решеткой была отвратительна. Впрочем, у меня еще оставался вечер и ночь, чтобы этого избежать.
Я отдал кое-какие распоряжения прислуге, поужинал в своем кабинете и долго рассматривал фотографию Алеси.
Мне нужно было увидеть ее, но где ее искать, я не знал. Где вообще мог скрываться человек без документов? В квартиру на Лилиенштрассе она не приходила (я предупредил хозяйку, чтобы дала знать, если Алеся появится); ее не поймал ни один патруль; на вокзалах тоже было тихо, значит, она не пыталась покинуть город. Я даже обзванивал морги и больницы, но безрезультатно. Она как сквозь землю провалилась.
Оставалось одно объяснение – ей кто-то помогает. Кто-то предоставил ей жилье, еду, лекарства. Кто-то, кто был готов помочь ей, несмотря ни на что. Кто-то, кто мог себе позволить пойти на такой риск...
Несмотря на поздний час, я набрал телефонный номер мюнхенской квартиры Алекса, и попросил передать Алис, что я буду ждать ее в парке через час – это важно. У меня не было уверенности в собственной догадке, как и в том, что барон передаст мою просьбу Алесе, но выбора у меня тоже не было.
***
Я не исключал слежки, поэтому не стал пользоваться автомобилем. Прислугу я отпустил еще днем, а теперь выключил свет во всем доме, будто лег спать, вышел через черный ход и прыгнул в первый попавшийся автобус.
Вечер был промозглый. Холод пробирал до костей даже сквозь пальто. Я шел по широкой алее безлюдного парка. Снег хрустел под ботинками с таким звуком, словно ломались крошечные кости. От фонарей падали длинные тени, похожие на темные провалы.
Скамейка, на которой мы часто отдыхали с Алесей, когда гуляли, была покрыта инеем, и я не стал садиться. Закурил, опершись о холодный фонарный столб. Как никогда бросались в глаза бессмысленные мелочи – иней на черных кустах, чьи-то следы, рождественские украшения на далекой ели, конфетная обертка, которую швырял ветер. Где-то в кустах вспорхнула птица – я вздрогнул и выругался.
Я уже отчаялся ждать. Возможно, Алекс на самом деле не знал, где Алеся. Но вдруг заметил в конце аллеи движение. Парк, снег, тени, – все вокруг сузилось до одной точки в темноте. Тонкий силуэт. Темное пальто, черный мех на плече. Бледное лицо.
– Ты пришла... – выдохнул я.
– Не по своей воле, – ответила Алеся. – Ты хотел меня видеть?
– Да. Мне нужно срочно уехать. А твой паспорт, он в черном списке. Запомни одно имя: Генрих Шторх. Ты должна пойти к нему. Он поможет восстановить документы. Запомнила? Генрих Шторх. Вестенридерштрассе, восемь.
– Разве ты не можешь это сделать лично? Без привлечения посторонних? Ведь это твоих рук дело? – спросила она.
– У меня нет времени и прежних возможностей. Точнее, мои полномочия в гестапо теперь ограничены… Так получилось. Долго объяснять...
– Нет необходимости. Я знаю, – кивнула Алеся. – Тебя арестовали из-за Кристиана. Хорста тоже допрашивали, и Флори, и Александра.
– Не арестовали – задержали, – поправил я.
– Значит, тебе повезло. А вот Кристиана и Анну арестовали, о них ничего не известно, – мрачно сказала Алеся. – Сейчас Хорст поднял на уши целую армию юристов, все свои связи. Пытается добиться, чтобы Хельгу отдали ему. Все-таки крестный. Бедная малышка... Бедная Анна. Страшно потерять неродившегося ребенка, но когда малыша отнимают у тебя от груди, это невыносимо... И главное, за что? Харди, ты знаешь что-нибудь о них?
С первого слова я старался не смотреть на Алесю. Но инстинктивно откликнулся на свое имя. Увидел ее лицо, глаза, как она ежится от холода, вжимая голову в соболиный палантин. Это был мой подарок. Было тяжело и тоскливо увидеть призрак того, чего больше нет. И я снова посмотрел на свою почти докуренную сигарету, потом под ноги.
Я отрицательно покачал головой и продолжил:
– Алеся, я оставил тебе кое-какую сумму, ты получишь ее чуть позже. Наверное, тогда же, когда оформишь документы. Хорошо бы тебе уехать куда-нибудь. Видишь ли, мои дела совсем паршивые... Меня подозревают в убийстве.
Алеся застыла на мгновение, но довольно обыденно спросила:
– Дружок твой? Тот шантажист из концлагеря?
– Да, – ответил я. – Но ты не бойся. Фотографию я уничтожил. В остальном, если будут расспрашивать, отвечай, как есть. Или молчи. Меньше будет вопросов… К слову, и на Фрица особо не злись. В какой-то степени ты ему обязана. Ведь это он тогда задушил Хессе. Он не сам умер после нашего ухода. Фриц помог ему. Сама видела, это была не жизнь.
– Да, с такими друзьями и враги не нужны, – помолчав, сказала Алеся. – Как же легко вы решаете, кому жить, а кому умереть...
– Все мы умрем, – ответил я, затушив окурок. – Сдохнем рано или поздно. В тюрьме, на свободе, в славе, бесчестии. По чужой воле или своей, но умрут все. Все.
Алеся посмотрела на меня со смесью страха и отвращения. Она скрестила на груди руки и с укором сказала:
– Фриц был твоим другом, он крал для тебя морфин. Неужели ты не мог договориться с ним по-другому? Ведь он же… немец?
– С шантажистами нельзя по-другому. А морфин он крал не из-за нашей дружбы. Фриц – игрок. Он в один вечер за игральным столом спускал свое месячное жалованье. Так что он не лучший представитель арийской расы. Был.
– Но у него же семья. Ты знал его жену, ходил в его дом, играл с его детьми.
– Если бы не он, у нас тоже был бы ребенок.
Алеся резко повернулась ко мне:
– Не втягивай меня в это! Не лги и не строй из себя мученика! Ты сделал это ради себя. Фриц стал опасен прежде всего тебе! Твоей свадьбе, твоей карьере!.. Так что не смей прикрывать свои мерзкие поступки мной и ребенком!..
Она говорила отрывисто, будто задерживая дыхание, а потом резко и шумно выдыхала, пар клубами срывался с ее губ. Алеся сделал несколько нервных шагов, затем, как бы успокоившись, остановилась, повернулась ко мне спиной и сказала:
– Знаешь, Харди, мне трудно представить себя на твоем месте. Но бежать поджав хвост, в Берлин, под защиту невесты и ее всесильного папочки? Всю жизнь вздрагивать от каждого шороха?.. Я не думала, что ты такой трус... Ты говорил мне, что твои прежние преступления – это приказ. Но здесь тебе никто не давал приказа. Ты сделал это сам. Так отвечай за свои поступки! В конце концов, и в тюрьме люди. Выйдешь, и начнёшь жизнь с начала. Зато совесть грызть не будет. Да, и те деньги… Мне они не нужны. Оставь их себе. Найми адвоката. Насколько я поняла, хороший адвокат у вас в Германии может превратить убийцу в жертву, и наоборот.
– Ты не понимаешь. Мне не поможет ни один адвокат, – прошептал я, чувствуя, как предательски срывается голос. – Я не доживу до тюрьмы. Я знаю, как это делается: ночной звонок-вызов. Для всех родных: уехал в длительную командировку на оккупированные территории. А потом некролог в гестаповской листовке... Я только что выбрался из такого дерьма. Второго шанса мне не дадут!.. Но даже если случится чудо, и я предстану перед судом, меня повесят. Дядя Фрица, черт бы его побрал, – комендант Дахау, важный овощ. Он не оставит убийцу любимого племянника в живых. У меня нет шанса даже написать прошение о переводе на фронт...
– О чем же ты думал раньше? – спросила Алеся. – Что избранный? Что все сойдет с рук?
Я стряхнул со скамейки иней и сел, закрыв лицо руками. Меня бил озноб, не то от холода, не то от напряжения. В голове стоял какой-то гул, и далекие звуки вечернего города доносились как будто через вату.
– Как ты его убил? – спросила вдруг она. Голос ее стал ровным и низким.
– Застрелил, – ответил я.
– Когда? Когда написал мне, что решил проблему?
– Нет. Накануне. Вечером, после того, как узнал, что ты в больнице.
– И он пришел? Ничего не заподозрил? Никого не предупредил о встрече? Жену, например.
– Он же не идиот. Кто говорит о таких вещах, тем более жене. Я сказал, что хочу заплатить и позвал на наше место. С востока от Английского парка есть овраг, мы там часто встречались. С тобой мы там тоже гуляли как-то…
– Где я подвернула ногу? Со стороны восточных ворот?
– Да. Он показал фотографию, я выпустил всю обойму револьвера и сбросил его в овраг. Я был уверен, что до весны его не найдут, – рассказывал я, уставившись в одну точку. – Надо было все-таки закидать его ветками... Не захотел возиться. Снег шел. Подумал, так завалит... Да и темно уже было... Около девяти... Чертова оттепель...
Алеся молчала. Она не куталась в палантин, снег не хрустел под ее ногами. Она стояла неподвижно и подняла голову, лишь когда башенные часы пробили десять.
– Уже поздно. Мне нужно идти, – сказала она.
– Иди. Прощай и… помолись за меня...
Я попытался улыбнуться, но лицевые мышцы словно свело спазмом. Я повернулся и, не видя дороги, зашагал прочь.
***
Придя домой, я принял душ, побрился, освежился одеколоном. Затем надел парадную форму, включил пластинку и сел чистить пистолет.
Я старался не думать ни о чем. Не думать о матери, о Еве, отце. Не думать об Алесе, смерти, о том, что не доживу до своего дня рождения несколько часов.
Нет, это было не трусливое бегство, как сказала Алеся. Я проиграл эту партию и должен был спасти свою честь и честь семьи Шефферлинг. Возможно, мой труп в кабинете не очень обрадует новых владельцев, но пока это был мой дом.
Больше, чем планировал, я провозился с запиской. Единственному близкому мне человеку я все сказал, а остальным – мне сказать было нечего. Я хотел написать девиз СС: "Моя честь – это верность", но, подумав, оставил листок пустым.
– Счастье в жизни я уже нашёл, то волос её чудесный шёлк... И душа моя тепла-светла, в ней всегда... – шевелил я губами, подпевая песне.
Музыка оборвалась. Игла граммофона скользнула к центру пластинки и мерно зашипела. Я посмотрел на часы – было ровно одиннадцать. Я докурил, затушил окурок, взял вальтер и, зарядив его, приставил к виску.
…В холле зазвонил телефон.
Палец дернулся, но курок не спустил. Телефон надрывался, ревел в тишине, как ночная сирена. Долго. Настойчиво. Тревожно. Замолкая на несколько секунд, он начинал звенеть снова. Пять минут – целую вечность – я сидел с дулом у виска. Спина взмокла. Рукоятка вспотела в ладони, я перестал чувствовать холод металла, – и все пять минут тишину резал пронзительный дребезжащий звон. Даже для служебного вызова это было слишком.
Я спустился вниз и осторожно поднял трубку, будто она была заминирована.
Звонила Алеся. Она сказала, что забыла сообщить мне самое главное, что у нее есть какой-то план, и я должен его выслушать, но завтра. Она не просила, не умоляла, а скорее отдавала приказы.
– Харди, ничего не делай сейчас. Ничего. Завтра я все объясню, – доносился из трубки ее сдавленный голос. – Завтра утром. Завтра…
Я так и не заснул в ту ночь. Не убрал пистолет, не разделся, разве ослабил ворот рубашки. Сидя в кресле, я смотрел в окно на бесконечный снег. Ближе к рассвету я задремал, а когда проснулся, в глаза бил солнечный свет, и снова звонил телефон.
Хорст мерзким гнусавым тенором пропел: "Как хорошо, что ты родился!"[133]133
«Wie schön, dass du geboren bist» – старая немецкая песня, исполняющаяся обычно в день рождения.
[Закрыть] Я поблагодарил его за поздравления и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, а от Алеси не было вестей.
Припомнив ее ночной звонок, я почувствовал, что что-то случилось, но и представить не мог масштаб произошедшего. Как выяснилось позже, рано утром Алеся пошла в полицию и созналась в убийстве Фрица Распа...
