Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)
Относительно стройной и жизнеспособной мне виделась следующая версия. Остарбайтер открывает сейф в кабинете Адельберга. Делает это под прикрытием Краузе, который тоже вряд ли действовал в своих интересах. Брошь слишком незаурядная и дорогая, а следственно, проблемная, чтобы заявить ее, как лот на аукционе, сбыть через ломбард или как-то иначе. Фойстель, который не один год осаждал Адельберга предложениями о продаже, вполне подходил на роль заказчика. Не случайно, что дальше «обсуждения» и «согласия на словах» дело с выставкой не зашло, никаких бумаг не было подписано. Вероятно, коллекционер хотел еще раз убедиться в качестве броши, ее подлинности перед тем как дать отмашку Краузе. Позже Фойстель избавляется от сообщника. Остарбайтера не тронул, возможно, потому что не знал детали кражи.
Эти детали я и планировал выяснить.
Начал с обычного: имя, сколько лет, откуда родом и как давно в Германии. Петер-Пётр оказался сопляком – не было и восемнадцати. Невысокий, коренастый, с широким лбом и мелкими чертами смуглого лица, он без конца вжимал голову в грязную робу с нашивкой «OST» и поглядывал на дверь, куда по моей настоятельной просьбе вышел хозяин.
– Спроси, знает ли он, почему здесь? – сказал я Алис.
– Слышал, что пропал герр Краузе... – сразу перевела она. – Но ему ничего не известно.
Остарбайтер избегал моего взгляда. Дышал, как побитая собака: часто, с хрипом.
– Жаль, – продолжил я. – Было бы лучше, если дело решилось тихо, без полиции. Потому что там будут разговаривать иначе. Зададут вопрос, выслушают ответ и поднесут зажигалку под подбородок на пять секунд. Опять спросят... Десять секунд. Пятнадцать. Если ответ не изменится, допустят, что ты говоришь правду. Зададут следующий вопрос...
Увидев зажигалку, парень испуганно попятился.
– Нервы? Перестань. Пока здесь я, а не полиция. Уверен, мы поладим. Так ведь?..
Я протянул портсигар. Остарбайтер боязливо взял сигарету, кивнул, заложил ее за ухо.
– Что с рукой?
– Менял стекло и порезался, – перевела Алис.
Остарбайтер прижал перемотанную левую кисть к груди. Показать порез отказался. Пришлось настоять. И не зря. Пореза не было, но был ожог и маленькая фотокарточка, припрятанная в грязных бинтах.
– Милая. Невеста? – улыбнулся я. – Наверное, ни дня без письма?
Парень засмущался, ответил неуверенно. Алис замотала головой и повторила вопрос громче. Она не первый раз повышала голос: в начале разговора стояла рядом со мной, теперь жестикулировала едва не перед носом остарбайтера.
– Он писал письма, но ни разу не получил ответа, – переводила Алис. – Потом случайно он нашел в золе камина герра Краузе обгоревший клочок своего письма. Но он просит ничего не рассказывать хозяину.
Я сочувствующе покачал головой.
– Разумеется… Если хочешь, напиши пару строк прямо сейчас. А мы отправим, – я вырвал из блокнота лист. Посмотрел на Алис: – Нам ведь не сложно?
Алис с недоверием, но поддержала. Должен признать, она оказалась удобной в работе: понимала сразу, переводила быстро, беспристрастно. Наверное, несостоявшаяся пощечина придала ей здравомыслия.
Пока остарбайтер ковырял карандашом, я зашел за спину и пощелкал над его ухом пальцами. На щелчки у правого уха он не отреагировал, у другого – обернулся. Глуповато заулыбался.
– Он недавно упал, когда чинил крышу в дождь... Из уха пошла кровь, теперь он плохо слышит, – перевела Алис. – Еще он спрашивает, вы правда передадите письмо?
Я забрал исписанный листок.
– А герр Краузе правда пропал так уж внезапно?
Остарбайтер сник, мотнул бритой головой и уставился в пол. Было в нем что-то от скота – тупая угрюмость, осторожность, еще дикая вонь пота и немытого тела.
Сомнений не осталось, он что-то знал.
Я сел рядом.
– Петер, ты славный парень, я сразу это понял. Умелый, неглупый, не из болтливых. Но пойми, Адельберг и негодяй Краузе – еще не вся Германия. Да, да. Ожог – его рук дело? Не бойся, тебя никто не накажет. Германии, ее заводам и предприятиям нужны такие рабочие, как ты. Я лично дам рекомендацию в тот же Байер[72]72
Bayer AG – немецкая химико-фармацевтическая транснациональная корпорация, основанная в Бармене в 1863 году.
[Закрыть]. Там, отличные условия. Положен отпуск, разрешается гулять по городу, покупать сувениры, слать письма... Я помогу! Но доверься мне. Я должен знать, что поручаюсь за ответственного и, главное, честного человека...
Дублируя интонацию, Алис говорила мягко, но настойчиво. С ее голосом речь приобретала особую проникновенность.
– Посмотри, – я сунул ему под нос фото. – Красавица полгода не получала вестей о тебе. Что она решит? Вспомни ее глаза, голос, смех… Вспомни, как пахнут ее волосы… Неужели ты хочешь, чтобы кто-то другой вдыхал их запах?
Остарбайтер устало закрыл глаза, заговорил.
Двадцать шесть минут. И давить особо не пришлось.
Со слов щенка суббота складывалась иначе, чем рассказал Адельберг. Дверь, например, была исправна. Петр ее только смазал, как делал много раз до того. А еще в субботу Краузе забил до смерти второго рабочего. Адельберг был в ярости, ударил управляющего и заставил лично носить оставшуюся мебель. Словом, остарбайтер был уверен, если что и случилось, Краузе получил по заслугам. Вот только наказал его «не человек».
Я был уверен, лжет остарбайтер. Но надо было признать очевидное – моя первоначальная версия разлетелась, как на противопехотной мине. В клочья.
Как-то в Варшаве мне дали приказ изъять документацию и пленки из сейфа кинотеатра. Сейф был той же штифтовой конструкции, что и у Адельберга: с буквами и цифрами. Я велел солдатам сейф попросту вскрыть, но Фриц приволок откуда-то перепуганного поляка. Поняв задачу, тот прижался к сейфу и так обжимался порядочное время. Когда поднялся, дверь открылась. Я не понимал, как поляк смог подобрать шифр? Фриц растолковал: у профессиональных взломщиков сверхчувствительные пальцы, они не «подбирают», а чувствуют срабатывание запирающих штифтов.
Вряд ли Петр, глухой на одно ухо и с грубыми, толстокожими клешнями, ювелирно, без повреждений открыл сейф. Это не замок починить. А если учесть, что снаружи стоял грохот переносимой мебели и крики управляющего, то даже стетоскоп не помог бы уловить щелчки и шумы внутри замка.
Мог ли Краузе украсть брошь? Мотив отомстить хозяину имелся. Почему в таком случае он не поживился деньгами? И почему Адельберг смолчал о конфликте. Сам задумал авантюру, избавился от управляющего и теперь уверенно осыпал того подозрениями? Ведь сейф именно открыли, а шифр знал только Адельберг. Но зачем в таком случае возня с расследованием?
– Положи, – прорычал я.
Алис торопливо закрыла продолговатую, обитую светлым бархатом коробочку. Адельберг, крутивший футляр, все-таки забыл его.
– Это от той самой броши Картье? – спросила Алис.
– Той самой. Если верить хозяину.
– А вы ему верите?..
– Конечно.
– Потому что он немец?
– Разве этого недостаточно? – ответил я.
Алис явно что-то смущало.
– Понимаете, – сказала она, – внутри, на родных футлярах обычно стоит печать. Золотая вязь, под ним крупно "Картье"... Здесь ее нет.
– И много ты видела работ Картье, чтобы так заявлять?
– Не верите, подумайте сами. Брошь заказана в восьмом году? К этому времени "Картье" уже поставлял драгоценности царской семье в Ленинград... То есть Петербург. Стал бы старейший ювелирный дом Европы упаковывать роскошные изделия в подобные безликие коробочки? – отвечала она довольно уверенно, хотя руки заметно дрожали, голос тоже.
Я припомнил пару-тройку покупок в ювелирных лавках. Футляр поднес ближе к свету – в самом деле, никаких печатей или клейм. Когда в большевистской России унтерменшен держала в руках что-то дороже серебряных ложек и медной проволоки, не знаю, но доля истины в ее словах присутствовала.
Найдя нужный номер в записной книжке, я вышел в коридор. Где-то мне попадался на глаза телефон.
Звонок расставил все по местам.
Сказать, что я был вне себя, – это не сказать ничего. Шел десятый час. И столько времени потратить впустую! А ведь мог бы позаниматься с Асти в клубе собаководов, сходить на футбол, отдохнуть в пивной или с Чарли...
Успокоившись сигаретой, я вернулся в кабинет.
Адельберг снова игрался с футляром и увлеченно беседовал с Алис. Та слушала внимательно, кивала.
– ...самого столько раз предостерегал не делать перепланировку. Клянусь, я верю в Бога, в то, что Им создано, и что можно пристрелить. Но налицо факты, которые самого матерого скептика поставят в тупик. Это происшествие – одно из таких... О, герр Шефферлинг, я как раз рассказывал фройляйн, что...
– Мы уезжаем, – бросил я Алис: – Собирайся.
– Как? Уже? – опешил Адельберг. – Вы разве разобрались в деле?
– А должен был?
– Не понимаю...
– Я тоже. В одном уверен наверняка. В отличие от вас, инспектор, у меня много дел и мало свободного времени. Так что прощайте. Счет пришлю позже. А на будущее, если вновь станет скучно и захочется развлечься – в отставке чего не бывает, правда? – займите себя хотя бы... этим!
Я взял с полки фаллического африканского божка и впечатал в стол. Замешкавшуюся Алис толкнул в спину, чтобы не глазела, а пошевеливалась.
– Что случилось? Мы не можем так уехать! – Алис резко остановилась, высвободила руку.
– Мы? Ты что возомнила? Я сказал, уезжаем!
Она достала из сумочки вызывной колокольчик с узором и жемчужными вставками:
– Это я взяла у хозяина дома. Дети играли и нашли несколько дней назад недалеко в зарослях хмеля. Здесь грязь видна в орнаменте, видите? То есть его толком и не промыли. Краузе же утверждал, что колокольчик потеряли еще прежние владельцы.
– Тебе было сказано держать язык за зубами. Кто позволил болтать в моё отсутствие?
– Колокольчик серебряный! Блестит, аж сверкает, – упорствовала Алис, говорила скоро, с огнем в глазах. – Вы не поверили Петру, что он видел силуэты и огни в окнах по ночам, а он их на самом деле видел. И не только он. Стук в разных частях дома слышала прислуга, хозяйка, дети, сам Адельберг! Знаете, почему он перенес детскую со второго этажа? Потому что в прошлый вторник возле спальни дочерей раздался такой страшный грохот и стон, будто загремели «доспехи самого дьявола». Девочки так и сказали: «доспехи». Доспехи, вот в чем дело!
– Слушай, – начинал раздражаться я, – суеверия, волшебство, звуки по ночам... Дочь хирурга, а несешь бред! Ты позоришь имя своего отца. Пошевеливайся, если не хочешь добираться сама!
В конце коридора появился Адельберг:
– Леонхард, постойте, – окликнул он с улыбкой. – Право, что за ребячество с хлопаньем дверьми? Ваши эмоции объяснимы, разрешите, и я все объясню.
– Мотивы и побуждения ваших фантазий мне не интересны. Я все сказал.
– Так. Я старше по званию, в конце концов. Пять минут. Не больше. Считайте, это приказ, криминалькомиссар.
Объяснения – удивительные, но не неожиданные – затянулись больше чем на пять минут. Спустившись, я не увидел Алис. Холл намывала женщина в темном платье прислуги.
– Фройляйн Алис ожидает на улице? – осведомился я.
– Так ее нет, – ответила женщина. – Ушла.
– Как ушла? Давно?
– Да минут как двадцать. Попросила сапоги, лампу… – женщина выжала в ведро тряпку и указала на окно, в сторону леса: – Туда пошла. Спросила, далеко ли отсюда кладбище, и ушла.
Дождь кончился, ветер стих, и проглядывающая из-за туч луна слабо, но освещала дорогу. По обе стороны торчали кресты, мохнатые от плюща обелиски и надгробия. Где-то еще читались имена и даты, но по большей части из-за известковых разводов и мха трудно было что-то различить.
Я ориентировался на очертания высокой постройки впереди – старой часовни. Левее проступало строение ниже, но помпезнее, с фигурами на куполообразной крыше – фамильный склеп фон Ашеров.
Вначале я хотел уехать один – впредь унтерменшен была бы умнее и покладистей. Проклятое славянское упрямство! Неужели так сложно делать, что говорят? Руководствоваться здравым смыслом, разумом, а не внезапными порывами...
Но потом я подумал: ведь ночью, в заброшенном нелюдимом месте с хрупкой девушкой могло приключиться что угодно. На мокрой траве так легко поскользнуться и удариться виском о надгробие, свернуть шею, сгинуть бесследно...
От глухого крика с вяза тяжело вспорхнула птица, окатив меня брызгами с листвы.
Я бросился к склепу.
Внутри на полу огненными брызгами горела разбитая масляная лампа. Света едва хватало, чтобы разглядеть, куда поставить ногу. Вдруг что-то толкнуло меня из темноты. Я упал. Крепкая фигура в темном дождевике навалилась на меня и вцепилась в горло.
Подо мной хрустела пыльная плитка, я пытался сбросить с себя душителя, но это оказалось не так просто – соперник был сильнее и тяжелее. Как и дотянуться до пистолета. Грудная клетка горела, перед глазами все поплыло… Последняя мысль была, как же глупо умереть здесь вот так, бесславно…
Вдруг хватка ослабла. Черная фигура со стоном повалилась.
– Леонхард! Леонхард!..
Кто-то беспокойно тряс меня, трогал лицо.
– Ты?.. – прохрипел я, увидев рядом с собой Алесю.
Придя в себя, я скинул капюшон дождевика с нападавшего на меня здоровяка, направил луч фонарика.
– Агата?.. – я был удивлен, узнав лицо скотницы. – Чем ты ее так?
– К-камнем, – ответила Алеся. Она дрожала у ног статуи Девы Марии. – Что первое п-попалось под руку, тем ее и… Почему она на вас б-бросилась?
– Придет в себя, спросим. Если придет… – ответил я. Крепко связал бешеной корове руки поясом собственного плаща, прощупал шею на всякий случай. Пульс был. – Тебя-то какой черт сюда понес? Кричала ты?
– Т-т-там... Я же г-г-говорил-ла... – просипела она. Толком было не понять, на что показывала: на ступени в полу, каменную кладку с распятием или поросшую травой дыру в потолке.
– Снаружи жди, – велел я, заметив под распятьем гроб. Пыльная прогнившая крышка валялась рядом.
Внутри оказалось то, что меньше всего ожидал увидеть в гробу: ковер, несколько картин – так же скрученных, пару набитых мешков. Один я развязал, из него посыпались вилки, ложки, молочник, статуэтки, подсвечники и прочая утварь.
– Сказал, снаружи жди. Прекрати скулить!
Я обернулся к Алис, но... никого рядом не было. Я мог присягнуть, что слышал не то скрежет, не то шорох. "Крысиная возня" , – подумал я, и осветил фонариком ту часть склепа, куда не доходил свет осколков лампы. Шагнул ближе и сразу же отплевался от паутины, налипшей на лицо.
Крыс не заметил, зато увидел белый каменный саркофаг со ржавыми ручками-кольцами.
Бог свидетель, я сохранял хладнокровие в таких передрягах, что никто и никогда бы не усомнился в отваге Леонхарда Шефферлинга. Но даже мне стало не по себе, когда донесся хрип, а из щели между основанием и чуть сдвинутой каменной плитой появилась рука...
Я был готов выпустить полную обойму. Но вовремя заметил, что пальцы "нетопыря" в запекшейся крови.
Не без усилий сдвинул тяжелую плиту и посветил внутрь саркофага. Луч выхватил сначала пыльный беззубый череп, какие-то лохмотья, затем перекошенное лицо с подтеками от слез.
Вспомнилось фото, что показывал Адельберг:
– Мориц? Мориц Краузе?..
Полночи ушло на то, чего якобы так не терпел майор полиции Вильгельм Адельберг: «снующих чужаков в форме» и «бесцеремонных вопросов». Несмотря на хлопоты, хозяин сиял. Шутка ли, один найденный Вермеер составил бы достойную конкуренцию мифическому «Картье». Так что материальная благодарность была более чем щедрой. Алис от своей доли отказалась, но попросила отослать письмо Петра домой и показать остарбайтера доктору. Так что «Виктория» улыбнулась каждому по-своему.
Адельберг настоял, чтобы мы остались переночевать в доме. Я согласился, рассчитал, что если уехать пятичасовой электричкой, то вполне успею забежать домой, смыть сельское благоухание, выгулять Асти и переодеться перед службой.
В небольшой мансардной комнате догорал камин. Алис дрожала в кресле, завернувшись в одеяло. Перед ней на столике стоял поднос с заветренным ужином, ромашковый чай и мед. На полу – дымящаяся ванночка.
– Хлебни, согреешься, – протянул я фляжку унтерменшен.
– Н-н-нет. Н-нервы… Спасибо, мне ук-кололи что-то.
– Без возражений.
Она глотнула – поморщилась, замахала рукой.
– Ну-ну, – улыбнулся я, – это же французский коньяк, а не русский спирт. Ха-ха-ха!.. Хочу напомнить, что без четверти пять – ни секундой позже – ты должна быть собрана. А еще... скажем так, я оказался в плену одного единственного слова «знать»[73]73
«Часто оказываешься в плену одного слова. Например, слова „знать“», Людвиг Витгенштейн
[Закрыть]. Краузе, склеп, серебряный колокольчик. Как ты связала это? И откуда знаешь про футляры «Картье»?
– У п-п-папы была золотая зажигалка "К-к-картье". П-подарок... А все остальное... Было бы что рассказывать...
– И все же?
Я сел в кресло напротив, выжидающе смотрел. Алис потрогала краснеющие скулы:
– Помните, Адельберг пос-с-советовал управляющему поднимать давление кофе вместо уксусных примочек? Стало быть, давление было н-низкое. Но уксусом, наоборот, сбивают высокое давление. Да и сам Краузе вел себя странно... Просится к новым хозяевам, соглашается при этом на половину прежнего жалования. С его-то опытом. Я еще подумала, не стены же его т-т-тянули? А они и тянули... – Алис потянулась за чашкой. – После революции богатые семьи покидали Россию в спешке. Те ценности, что не могли вывести, прятали... Считали, еще вернутся... Я и подумала, возможно, прежняя семья, эти... фон Ашеры, тоже опасались ареста, своего и имущества.
– Значит, Краузе не терпелось облазить дом. Хм... – заполнил я паузу размышлениями, пока Алис пила. С виду, больше грела руки. – Все пугались таинственных шорохов, а он обыскивал комнаты, простукивал стены, выискивая пустоты. Но блуждать по жилому дому каждую ночь – это риск?
– А что оставалось?.. Хозяин загорелся перепланировкой. Вдруг рабочие первыми обнаружили бы тайник? Краузе и придумал выход. Запугал беременную женщину с обостренными нервами и маленьких девочек, что дом неспокойный, призрак не потерпит вмешательств... Адельберг не стал рисковать... Но мне кажется, Краузе понимал, надолго бы сказки про призрака не хватило... Вот и т-торопился.
– Как ты поняла, что тайник найден?
– Да как-то... Не знаю даже. Колокольчик для слуг ведь блестел. Странно для серебра, пролежавшего полгода в земле. У меня однажды сережки потемнели, когда сестренка их в свою шкатулку к безделушкам бросила. Серебро капризно, его нельзя хранить как хлам. А отчищала я их тогда уксусом. Вот и вспомнила, что им еще пропитывают ткань или бумагу, когда упаковывают серебряные вещи на длительное хранение...
– Так, а Краузе нашел тайник, – продолжил я. – Наверняка полез разворачивать все, смотреть и провонял. Испугался, замаскировал одеколоном... Ну допустим. А что с доспехами? Ты сказала, в них дело.
– Только дочки хозяина назвали призрак «рыцарем». Я не сразу обратила на это внимание. Вроде детская фантазия. Но «рыцарем» призрак стал после того, как девочки услышали грохот. Точнее, лязг… Мне кажется, любой, кто нашел тайник с ценностями, первым делом постарался бы его перепрятать. А когда можно что-то вынести из дома тайно, если не ночью? Должно быть, Краузе оступился, поскользнулся, упал... Подсвечники с сервизами в мешке лязгнули, фарфор побился, а девочки приняли шум за грохот "гремящих дьявольских доспехов". Страх ведь и из вешалки с пальто ночью сделает "кого-то пугающего". А, да... Еще случилось это за день до того, как нашли колокольчик...
– А на кладбище ты бросилась, потому что вряд ли есть более идеальный тайник, чем заброшенный склеп. Надежное место, без посторонних глаз. Так?
– Наверное... Говорю же, не знаю... Как-то само собой все сложилось... Одно припомнилось, другое…
Коньяк подействовал быстрее, чем рецепты врачей и травяные настои. Алис говорила растянуто. Волосы налипали на лицо, и она лениво убирала их, терла глаза. Без строго пучка, выглядела непривычно, мягче.
Задев пунцовый «ошейник», я поморщился.
– Болит? – спросила Алеся, сдвинув сочувственно брови.
– Бывало и хуже, – усмехнулся я.
– Почему она… накинулась на вас? Что она вообще там делала…
– Агата? Думаю, она пошла за тобой. Испугалась. Вдруг ты найдешь любовника и ценности, – ответил я. – Ты же у горничной спрашивала дорогу к кладбищу при ней?
– Любовника?.. Она же старая!
– Ну Краузе тоже – не жеребец. Факт есть факт. Агата поддерживала легенду о призраке, была в курсе дел. Ведь Краузе обещал жениться. Разрисовал безбедное будущее, как купят собственную ферму, займутся хозяйством. Ясное дело, Краузе не собирался служить у Адельберга дальше. Особенно после унижений с мебелью. Когда в наказание Адельберг отослал его во Фрайзинг, помочь на мельнице, тот ссылку использовал с умом. Начал перевозить вещи из тайника в дом невесты. Да-да, в соседнем городке Краузе давно приглядел обеспеченную вдовушку. Об этом Агате проговорился сам Адельберг. Он же не знал, что парочка маскирует отношения, которых не должно быть между прислугой.
Я зевнул в кулак. Чтобы встряхнуться, отошел к окну. Закурил.
– Агата не была дурой. Прикинула, что да как. С ее слов, она хотела услышать объяснения, оправдания. Но что-то пошло не так. Женишок получил по голове и угодил в саркофаг. Кто бы стал искать в склепе? Та же логика, что с тайником. Адельбергу Агата клялась, что в тот момент не контролировала себя. Любовь, обида, аффект... Я не верю. Уверен, фрау банально захотела поживиться. Зачем делиться, когда можно получить все? Ну а Краузе очнулся, в панике стал царапать и бить каменную плиту. Так усердствовал, что сломал запястья. В общем, выбраться не смог. Сама видела, бедняге далеко до гренадерского телосложения обманутой пассии. Думаю, дело было так. А как на самом деле – неизвестно. Сам герр управляющий пока только мычит и смеется. Сутки пролежать на двухсотлетних костях, то еще блаженство. Такая история.
Небо светлело. Тишину прорезал крик петуха. Надо было идти спать, вздремнуть хотя бы полчаса.
– Ему еще повезло, что в склепе дыра в полпотолка, крышка была придвинута неплотно, и ты… – я затушил сигарету. – Знаешь, я... Тогда после вечеринки, я был немного пьян. А алкоголь обнажает не самые лучшие качества моего характера... В общем... про тупую корову... Что там я еще наговорил... Я беру свои слова назад. Слышишь?
Я обернулся. Голова ее лежала на подлокотнике, и мягкая волна волос доставала почти до пола. Из-под одеяла торчали только кончики пальцев ног. Иногда они поджимались, будто касались невидимой воды. В матовых предрассветных сумерках, свернувшись в кресле, Алис спала.
***
Возвращался один. Унтерменшен оставил деньги на обратную дорогу и записку, что работать выйдет с обеда. Фрау Линд предупрежу сам.
Я приложился к холодному стеклу лбом. Не думал, скорее проглядывал мысли, чтобы отогнать дремоту.
Больше всего удивил отец. Мало ему было рядовых проверок и слежек. Он старого сослуживца попросил пощупать меня в деле: аналитику, дознание, выдержку, ведение допросов. Адельберг его по-дружески оправдывал: "Время такое! Хваткую молодежь перебросили в рейхскомиссариаты[74]74
Рейхскомиссариат – владение Третьего рейха, возглавляемое назначаемым из Берлина рейхскомиссаром (генерал-губернатором). Рейхскомиссариаты не являлись непосредственной частью Третьего рейха и их статус колебался от «поднадзорного свободного» государства (по типу британского доминиона) до временного протектората.
[Закрыть], во Францию, Норвегию, на восток. Вновь призванных бульдогов с выслугой не хватает залатать кадровые дыры. Ну а тупиц натаскивать, что дым в котле варить. Костоломы для работы в подвалах, наружка, арест – их потолок..."
Но я подозревал, дело было в другом. Мой карьерный выбор отца не устраивал с самого начала. Когда-то он сам предпочел мотаться с высунутым языком по закоулкам, отлавливая уголовную шваль вместо того, чтобы продолжить офицерскую династию. Объяснял так: «Разница в том, что, если фельдфебелю прикажут прострелить себе голову, он прострелит. А полицейский задумается, а нужна ли ему дырявая голова». Так что не удивлюсь, если крысиную возню с "проверкой" отец задумал, чтобы доказать на практике, как многому еще предстоит мне научиться. Но план провалился, когда я решил вопреки сценарию проверить не подозреваемых, а «жертву».
К слову, о жертвах.
Никогда не понимал слабость Хессе к заумным эмансипированным дамам. Не находил их удобными. Много разговоров, капризов, театра, нелепого вызова мужчинам. Другое дело очаровательные глупышки.
Алеся… Наверное, впервые это сочетание букв не вызвало внутренней брезгливости… Она не была похожа ни на тех, ни на других. Спала с ночником и ножницами, но не раздумывая бросилась одна ночью на кладбище. Во имя чего? Доказать свою правду? Доказать ее мне? Тогда зачем без тени кокетства пожимала плечами, прикрывалась «случайностью», «спонтанностью». На ее месте даже мужчина бравировал бы проделанной работой ума. Вряд ли пыл тщеславия сбили успокоительное и коньяк.
А еще унтерменшен спасла мне жизнь. Забавный поворот судьбы, если учесть, что меня хотела убить немка, а на кладбище я шел в том числе, чтобы избавиться от Алеси…
Не знаю, что ею двигало, какие порывы, но те минуты, даже секунды опасности в склепе меня здорово встряхнули. Я испытал что-то вроде азарта, возбуждения. Бой военных барабанов в ушах, висках, за сросшимися ребрами. То, чего так недоставало в бумажной рутине и буднях, похожих друг на друга, как спички в коробке. Я почувствовал себя живым. Впервые с момента возвращения.
