Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)
***
Я сделал предложение Ильзе. Без кольца, потому что у меня его не было, без друзей, без лишних слов и даже без поцелуя.
Ильзе была растеряна. Спросила, как такое возможно? Ведь я уже помолвлен. Я заверил, что «той безумной помолвки не было бы вообще», если бы она тогда, в Вассеррозе, не сбежала. И все последующее – ни что иное, как «агония и тщетная попытка забыть ее, свою прекрасную, белокурую принцессу Гарца»…
Берлинка поверила, ответила согласием и не отпускала от себя ни на шаг весь оставшийся вечер и половину ночи.
Невыспавшийся, я вышел к завтраку. Ильзе успела к этому времени примириться с отцом. Она называла его «папочкой» и целовала в обвислые щеки, он смеялся, шутил и разрешил немедленно ехать в Берлин и сшить любое платье, какое она только захочет.
Словом, все были счастливы. Ильзе, старик Хольц-Баумерт и я. Особняк и должность в Берлине – неплохие трофеи. Это была славная охота.
***
Мы подъехали к вокзалу. Ильзе держала меня за руку и переживала, что мы расстаемся так невовремя, просила звонить и писать. Дядюшка Вольф плелся следом и издали с довольной улыбкой смотрел на нас. Вдруг он вспомнил, что забыл в машине перчатки и попросил Ильзе принести их.
– Она сияет. Спасибо, Леонхард, – похлопал меня по плечу Хольц-Баумерт. – Я сделаю все, чтобы ваш союз был счастливым... Надеюсь, и ты поступишь соответственно?
– Разумеется, – заверил я его.
– В таком случае послушай. Еще один маленький момент. Вчера я как-то упустил его, совершенно из головы вылетело... Твоя Элен, бывшая подружка, беременна, не так ли?
Это было неожиданно. Я хотел что-то ответить, но Хольц-Баумерт не стал меня слушать. С улыбкой продолжил:
– Да-да, знаю, бывает. Сам молодой был, но!.. Я беспокоюсь, что это может дойти до Ильзе. Сам знаешь, доброжелатели распустить слухи найдутся всегда. Особенно, если эти слухи касаются уважаемых фамилий и такой щекотливой темы, как прошлые романы и внебрачные дети.
– Какие слухи? Я говорил, между мной и Алис ничего нет. И от кого у нее ребенок, я тоже не знаю, – ответил я и для убедительности добавил: – Да я впервые слышу, что она беременна!
– Тем не менее, насколько мне известно, она живет в твоем доме?
«Старый черт, откуда ты все это пронюхал?!» – подумал я. Вслух был более сдержан:
– И что? Моя мать любила ее, как дочь, о ней заботился отец. Не могу же я выставить ее на улицу. У нее нет родственников, кроме меня, хочу я того, или нет.
– Значит, она для тебя обуза? В таком случае тебе же на руку решить этот вопрос окончательно, – Хольц-Баумерт процедил сквозь серые земляные губы. – Понимаешь? Окончательно.
Я не поверил ушам. Я слишком хорошо знал эту формулировку, чтобы понять смысл сказанного неправильно.
– Вы что, хотите, чтобы я ее... убил? Вы шутите?
– Как можно! Нет, конечно! – вытаращился Хольц-Баумерт и спокойно рассуждал дальше: – Девушка может расстроится тем, что ты бросил ее, и не выдержать. Сколько бедняжек бросилось в Изар или повесилось в лесу от горя и безысходности… Я бы рад помочь, но, думаю, тебе лучше самому подчистить за собой. Ну, мальчик мой, не смотри так! Когда на карту поставлены честь и репутация моей, точнее уже нашей семьи, мы не можем рисковать. Ты согласен?
– Да, конечно... но… я поговорю с Алис. Она уедет. Хотя она и без того не будет лезть, я ее знаю!
– О-о-о! Ты слишком молод и доверчив. Женщины коварны. Сегодня они клянутся в одном, а завтра делают другое. Только недавно читал, что в Лондоне одна молодая леди облила кислотой свою соперницу. Куда это годится? О, времена, о, нравы… – старик закачал головой.
– Я не буду этого делать, – ответил я, стиснув зубы.
– Тогда не будет свадьбы. Не будет особняка и твоей должности, осенней охоты и Божоле. А может и тебя с твоей кузиной… тоже не будет, – Хольц-Баумерт выждал паузу, а потом разразился хриплым хохотом. Он как никогда стал похож на старого дьявола, выползшего из преисподней. – Шучу! Не бойся! О! Ильзе возвращается. Давай, сделай лицо повеселее и беги к ней. А то посмотри, пунцовыми пятнами пошел. Давай, сынок, беги. И хорошенько подумай над тем, что я сказал.
Он похлопал меня по щеке и подтолкнул навстречу к Ильзе. По инерции я сделал несколько шагов, обнял ее. Перед глазами стояли трупные серые губы.
Реши вопрос окончательно...
От одной мысли я невольно мотал головой, а все нутро протестовало: нет, нет, нет... Черт возьми, это было слишком! Это не косуля, которую я мог подстрелить в угоду старику…
Поезд тронулся, набирая скорость. Я сел в купе, достал сигареты и закурил. Еще несколько минут назад я был доволен, что славно поохотился. А теперь, похоже, сам угодил в капкан…
Всю обратную дорогу я пытался понять, насколько реальна угроза старика. Не была ли это какая-то проверка? Вдруг хитрый дьявол блефовал, чтобы посмотреть, на что я готов ради его дочери. Разведка, там и не такие номера проделывают.
Почему-то я засомневался, что старик исполнит угрозу в отношении меня. Берлинка была счастлива, он сам это сказал, и как он собирался объяснить ей нашу внезапно расстроившуюся свадьбу? Что сказала бы Ильзе, узнав, что "помеха нашему счастью" – жестокая прихоть ее отца.
Нет, я был уверен, меня он не тронет и без работы не оставит – для своей дочери ему был нужен зять, крепко стоящий на ногах. Другой вопрос, на что он был готов в отношении Алеси.
Самым простым было бы спрятать Алесю на время в той же Швейцарии или Италии. Она спокойно вынашивала бы ребенка, а я тем временем уладил бы свои семейные дела, не опасаясь скандалов и истерик (случай с Чарли был еще слишком свеж в памяти). Частично тем самым я выполнил бы условие Хольц-Баумерта. Старик стоял одной ногой в могиле, вряд ли бы он стал разыскивать мою "Элен".
Это был хороший вариант, если бы не одно "но".
Я сказал старику, что у Алеси, кроме меня никого нет, и это было совершенной правдой. А кто был кроме нее у меня? Тетки в Нижней Силезии, которых я не видел несколько лет? Пауль и Вольфи, шестилетние крестники?
Де-факто Алеся была близка мне, как жена. Что если бы она не захотела потом вернуться в Германию? По политическим мотивам или личным? Ведь я не раз замечал, как мужчины смотрят на нее. Нет, она занимала в моей жизни слишком много места, чтобы отпустить даже из соображений безопасности.
Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила «сюрприз»: бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное – мой любимый «курник», от запаха которого я сходил с ума.
Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...
– ...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя – Мета?
– Что?.. – спросонья я не понял, что от меня хотят. – Мета... Это Маргарита.
– А ты видел эту липу?
– Какую?
– Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.
– А-а-а... Нет, не видел.
– Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? – снова спросила Алеся. – Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?
– Наверное, кончились деньги.
– Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?
– Милая, книжки – одно, а жизнь – это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.
– Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить – так любить, жить – так жить, умирать – так умирать.
– Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, – ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. – К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?
– Плохого ничего, – ответила Алеся задумчиво, – но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.
– Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...
Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.
***
Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.
– Что с сигналами? – спросил Мозер.
– За последние три дня эфир забит, – ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. – Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.
– Генераторы помех?
– Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.
– Тешнер, Гелль? Есть новости?
– Пока что наблюдение ничего не дало, – доложил Тешнер. – Никаких зацепок, ничего подозрительного.
– Анализ запеленгованных радиопередач говорит о том, что действовал, ну если не профессионал, то человек явно сведущий в радиотехнике, – сказал Шельцке. – Работают явно с маломощным передатчиком, кратковременными сеансами. Наши пеленгаторные группы не успевают отследить точное место, потому что сигнал обрывается.
Мозер поморщился лоб, постучал пером по столу, задумчиво поднял бровь и сказал:
– Значит так. Потрясите еще раз осведомителей в этом районе. Цепляйтесь за любую мелочь. Может кто-то покупал батарейки, или интересовался радио? Ищите прежде всего тех, кто имеет легальный доступ к радиооборудованию и технические навыки. Шельцке отслеживает эфир. Шефферлинг – допросы и доклад лично мне. Всем все ясно? Все свободны.
***
Вернувшись домой, я первым делом поднялся на чердак, чтобы найти свои старые учебники – подумал, что будет не лишним освежить свои знания по военной связи. В военном училище мне не особенно нравился этот предмет и, помню, с Фрицем и Хельмутом, мы прокутили всю ночь, когда я его кое-как сдал. Была в этом какая-то ирония, что спустя годы мне по службе понадобился именно этот курс.
Я перевернул весь чердак. В одной связке лежала военная топография, история военного искусства, баллистика, карты, даже мои конспекты, – всë, кроме нужного.
В этот момент на чердак заглянула Алеся.
– Привет, милая. Скажи, ты случайно ничего не брала отсюда? – спросил я.
Алеся посмотрела на стопку книг и отрицательно покачала головой.
– Чертовщина какая-то... А мать никому ничего не отдавала? – спросил я, отряхивая пыль с брюк.
– Что именно? Руководство по охоте на косулю?
Я поднял голову и замер.
– Какая охота? О чем ты говоришь?
– Не о чем. О ком. О твоей невесте, милый. Об Ильзе.
Имя берлинки прозвучало, как гром среди ясного неба. Я судорожно пытался найти хоть какое-то объяснение. Играть в отрицание было глупо, но другого я не мог придумать.
– Это какой-то дурацкий розыгрыш? – попытался улыбнуться я. – Ильзе – моя невеста? Кто тебе сказал этот бред?
– Прочла в вечернем «Фелькишер», – холодно ответила Алеся. Она смотрела на меня, не моргая. Наверное, впервые в жизни я не мог смотреть в глаза женщине.
– Алеся, послушай…
– Не хочу, – перебила она. – Выслушивать очередную ложь не хочу. Устала. Надоело. Сыта по горло.
– Хорошо, я не буду лгать. Да, я не был в командировке. Я охотился с семьей Хольц-Баумертов и сделал предложение Ильзе. Но это ничего не значит! Я не собираюсь тебя бросать. Я сниму тебе дом, ты будешь растить моего ребенка…
– Я уже говорила, что не стану любовницей женатого мужчины, – Это низко и подло. И твои объяснения мне не нужны. Я все понимаю. Ильзе – немка, белокурая арийка с безупречной родословной, из хорошей семьи... Она из твоего круга. Она – как ты… А я, как женщина, приму любое решение мужчины. У меня теперь есть для кого жить.
Алеся положила руку на живот. Она говорила ровным негромким голосом, без слез и эмоций. У меня же внутри все переворачивалось.
– Прекрати! Не в этом дело. Если бы отец был жив, я бы женился на тебе. Я не случайно тогда просил тебя найти купальный костюм. Хотел приехать из Берлина и сделать тебе предложение, даже спросил отца, как лучше это сделать... Но этот авианалет, потом ты с Алексом, все закрутилось... А тут подвернулось такое дело. Только представь, старик Хольц-Баумерт дает за свою дочку особняк в Берлине, повышение по службе…
– Подожди... – Алеся словно ожила. И я счел это хорошим знаком. – То есть ты женишься не потому, что она рейхсдойче, а... из-за ее денег?
– Ну конечно, глупышка! Зачем иначе мне нужна эта капризная девка?
– Но она же любит тебя. Она верит тебе!
– Плевать. Мне нужна ты.
– Нет, тебе нужны деньги… Господи! Ну зачем, Харди? Что тебе не хватало?! Ну будет у тебя дом не в три этажа, а в десять. Тарелки не серебряные, а золотые. Разве в этом твое счастье?! – закричала Алеся. Она сдержанно восприняла новость о моей помолвке, но взорвалась негодованием, когда узнала, что я сделал это из-за денег. Немыслимо!
– Послушай, сладкая! – тоже повысил голос я. – Мы сейчас говорим не о Клопштоке и не о книгах. Это жизнь! Жизнь, в которой – да! правят деньги. Нравится тебе это или нет! Чем больше их, тем лучше. Или ты хочешь быть нищей и кормить клопов на съемных квартирах в каком-нибудь вонючем квартале, бок о бок с грязными рабочими?!
– Да хочу! Потому что вот эти, как ты сказал, «грязные рабочие» во сто крат чище, чем ты и такие, как ты!
– Повторяю, – прорычал я. – Я хотел лишь обеспечить нам наше будущее! А что предлагаешь ты, кроме высоких слов? Давай, говори. Если сейчас я разрываю помолвку, что дальше? Что?!
– Во-первых, ты ее не разорвешь, – тяжело дышала Алеся. – А я не собираюсь тебя уговаривать и рисовать светлые картины будущего! Я не знаю, что случится со мной завтра. Как я могу другому человеку ответить, что будет с ним? Но я хоть раз дала тебе повод сомневаться? Оставила, когда тебе было плохо? Я бросила тебя в склепе? Я бросила тебя, когда ты остался без жилья? Когда едва не погиб от передозировки? А сейчас ты спрашиваешь, какие гарантии счастья я могу тебе дать? Никаких!.. – немного помолчав Алеся добавила: – Тебя задело, что я в прошлый раз сказала Алексу, что с тобой из-за «обстоятельств, которые сильнее меня». Так вот, твой отец в больнице сказал, что я нужна тебе и попросил не оставлять тебя… Я пообещала. На этом всё! Всё…
До полуночи я просидел в кабинете, пил коньяк и тушил в пепельнице очередной окурок. Я прокручивал в голове события вечера, раз за разом, пытался понять, где допустил ошибку. Как Алеся могла узнать о помолвке? Ильзе я предупредил, что дом продан, чтобы не звонила, а письма писала до востребования. Хольц-Баумерт? Зачем? Засомневался, что я «решу вопрос окончательно», и дал таким образом пинка?
Впрочем, это уже не имело значения. Я ужасно злился: на себя, на Хольц-Баумерта, этот вонючий мешок с дерьмом, на его сучку, на Алесю. На то, что все полетело к чертям собачьим...
А еще я с тоской вспомнил отца. Как мне не хватало его сейчас, его совета. Но в любом случае, надо было что-то делать.
Утром я постучался к Алесе. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Когда я пожелал ей доброго утра, она ответила очень сдержанно, даже не взглянув на меня. Тогда я забрал из ее рук расческу и за подбородок, «вручную», повернул лицо к себе.
– Так лучше, – сказал я, когда наконец увидел ее глаза. – Я хочу кое-что добавить к нашему вчерашнему разговору. Я понимаю, как больно сделал тебе. Я думал о своем комфорте, о карьере, а не о тебе... Это была ошибка. Я сожалею, что так поступил с тобой. Но мои чувства к тебе не изменились. Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости меня.
Алеся молчала.
– Я дам тебе время, чтобы обдумать все, – продолжил я.– Поверь, я правда ничего не могу сейчас изменить. Отец Ильзе – очень влиятельный человек. Но он болен. И как только его не станет, обещаю, у нас все наладится. Если захочешь, я уйду из гестапо. Мы уедем, куда ты скажешь. Вдвоем, – особенно подчеркнул я, намекая, что жить с Ильзе «до конца своих дней» в мои планы не входит. – Как видишь, я с тобой предельно честен. Раскрыл все карты. Сказал даже больше, чем следовало... Прошу, потерпи. Доверься мне, и нам никто не помешает. Еще раз, я не брошу тебя. Никогда. Я буду заботится о тебе и о ребенке. В качестве доказательства, вот, это кольцо моей матери. Мы обвенчаемся. Разумеется, без огласки. Я католик, и я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом. Потому что ты – моя цель. Все остальное – только средство.
Я положил кольцо на туалетный столик, рядом с ее расческой. Алеся долго смотрела на кольцо, потом взяла, повертела в пальцах и бросила мне в лицо…
Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?
На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.
И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.
Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.
***
Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивной на Райхбахштрассе, почти на окраине города.
Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены – военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.
А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.
Я посмотрел на большую карту с флажками, отмечающими линию фронта на сегодняшний день. Похвастаться было нечем, мягко говоря. После, казалось, фатальных неудач, советские войска перешли в немыслимое контрнаступление и смогли окружить несколько немецких и румынских дивизий. По слухам, командование пыталось освободить окруженные войска Паулюса, но пока безуспешно. О том, чтобы взять под контроль Кавказ с его нефтью, можно было забыть.
Где-то в глубине души я благодарил Бога, что не вернулся на восток, как собирался. Ровно год назад я был ранен под Москвой и с содроганием вспоминал ужасную погоду – как мазал кремом лицо, но и это не спасало от жгучего ветра и мороза. Однако то, что сейчас творилось в Сталинграде иначе, чем "ледяным адом" никто не называл. А ведь был только конец ноября.
Фриц сел напротив. Его щеки и кончик носа были красными от легкого мороза. На плечах и шляпе блестели еще нерастаявшие кристаллы снега.
– Наконец-то! Думал, ты замерз по дороге, – сказал я, закуривая уже третью сигарету.
– Не дождешься, – проворчал Фриц, переводя дыхание: – А ты, пес, неплохо выглядишь. Неужели прислушался к моему совету и бросил колоть свою дрянь?
– Вроде того. Так что у тебя стряслось?
– Стряслось? – ответил Фриц. – Да, пожалуй, ты прав. У меня кое-что стряслось. В прошлую субботу, пока мы были с семьей на катке, ко мне в дом кто-то вломился.
– Грабители? Надеюсь, негодяев поймали?
– Нет. Видишь ли, это были очень странные воры. Ничего не взяли, хотя шкатулка Майи лежала у всех на виду. Даже не знаю, что они могли искать? Разве конверт с фотографиями, которые я прихватил у Хельмута на квартире. Среди них была одна очень любопытная, – и он многозначительно посмотрел на меня, как будто по его намекам я должен был догадаться, о чем шла речь.
– У меня мало времени, Фриц. Давай без загадок. Что тебе нужно? – сказал я, когда игра в гляделки мне надоела.
– Тогда и ты не строй из себя идиота, – ответил Фриц. – Я показываю снимок твоей девке, она белеет на глазах, а через два дня ко мне забираются какие-то недоноски и переворачивают вверх дном мой кабинет! Думаешь, я не понял, кто подослал своих головорезов подчистить? Да, Харди, ты меня удивил. Очень удивил! Я думал, ты ничего не знаешь про нее... Но это не мое дело. С ней мы договаривались на пять тысяч? Теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, я хочу десять.
– Ты надышался выхлопом печей в Дахау? – спросил я, понимая, что Фриц не шутит. – Какие фотографии? Какие головорезы? Где я возьму столько денег?
– Захочешь и дальше ласкать свою красную куклу, найдешь, – ответил Фриц. – Ты же продаешь дом? У тебя три дня, дружище. Прости, но больше я ждать не могу. Ничего личного.
…Дверь я открыл едва ли не ногой. Был в ярости.
Алеся вязала в кресле. Я выхватил спицы у нее из рук и отбросил их в сторону. Опершись на подлокотники, наклонился над ней.
– Какие снимки тебе показывал Фриц?! За что он требовал денег? – рявкнул я.
– Снимки?.. – прошептала Алеся, но по ее встревоженным глазам было ясно, что она все поняла.
– Да, снимки. Мне только что выставили за них счет в десять тысяч!
– Десять?! – воскликнула Алеся. – Какой мерзавец!.. Он позвонил на следующий день после твоего отъезда. Я подумала, это из-за морфина, что он не доволен, что лишился дополнительного заработка, и хочет как-то на меня надавить. Но он показал мне фотокарточку... и сказал, что отдаст тебе, если я не заплачу. Я сказала, что у меня нет денег, а он посоветовал заложить кое-что из твоих подарков. Что для меня лучше потерять их, чем тебя и, возможно, свою жизнь. Я не поняла, о каких подарках он говорит! Я сказала, что это все ерунда, и я сама обращусь в полицию, если он не прекратит преследовать меня...
– Что за фотография? Откуда она взялась?
– Фотодокумент, как радостно гражданское население принимает немецкую победоносную армию. Наверное, отдал твой дружок, Хессе... – с отвращением ответила Алеся. – Мы тогда с Верочкой шли за водой. Нас и других прохожих остановили солдаты. Прямо с улицы загнали в дом, сказали слушаться фотографа. Велели улыбаться. Тех, кто отказывался, избивали... Хессе и еще двое офицеров позировали у детской кроватки, корчили рожи и смеялись... Я боялась за сестру. Она была так напугана…
– Черт... – сокрушенно покачал головой я. Все-таки фотография была настоящая. – И ты молчала?
– Откуда я знала, что кого-то есть эти фотоснимки?
– Потом тоже не знала? Почему ты не сказала мне, что тебя шантажируют?!
– Когда? Ты ведь был в «командировке», – оскалилась Алеся. – Голова у тебя была занята другим. И не только голова!..
Я не дослушал – ударил ее по лицу. Алеся вскрикнула и упала.
– Следующий вопрос, – сказал я. – Ты кому-то рассказывала про это?
– О таком?.. Кому?.. Нет, – дрожащим голосом ответила Алеся, прижимая к щеке ладонь. В круглых глазах не осталось и следа дерзости.
– Может, кого-то просила помочь?
Алеся мотнула головой.
– Надеюсь, что так, – сказал я и вышел из комнаты. Спустившись на кухню, велел Марте принести фройляйн Алис лед или что-то холодное.
***
Весь следующий день я прокручивал разговор с Фрицем. Дьявол! Не успел я переварить одну неприятность, как подоспела другая. Впрочем, здесь имелись несколько обнадеживающих моментов.
Судя по описанию Алеси, фотография была не такой уж опасной. Снимок для газеты – это не карточка из личного дела с дактилоскопическим отпечатком. И пусть Алеся не справилась с нервами, зато на словах у нее хватило самообладания послать Фрица в задницу.
Фриц также упомянул "мои подарки". Скорее всего, он имел ввиду драгоценности Хессе, которыми ему пришлось поделиться со мной. Он считал, что я подарил их любовнице.
Вот же пес. Не думал, что он настолько меркантилен. Впрочем, если картежник опять проигрался, а кредиторы крепко взяли его за яйца, он вполне мог занервничать и искать возможность расплатиться. Даже самую гнусную и призрачную. И когда он не смог вытрясти денег из Алеси, то решил повысить ставки и придумал историю с ворами, чтобы переложить вину на меня и усилить давление. Что-что, а блефовать Фриц умел.
Я решил подождать и посмотреть, каким будет его следующий ход. Если он все же решится раскрыть пасть и пойдет ва-банк, я тоже использую несколько "козырей". Например, расскажу Майе о пристрастии ее мужа к молоденьким девушкам, о злачном заведении, в какое мы поехали после моей вечеринки, о его «азартных грешках», долгах и о многом-многом другом. Видит Бог, не я это начал.
В обеденный перерыв я заехал домой – нужно было забрать кое-какие документы для отдела кадров. Меня встретила взволнованная Марта и сказала, что фройляйн Алис в больнице. Около десяти часов она поднялась к Алесе и обнаружила ее в ванной, всю в крови. От этих слов у меня похолодела спина. Но Марта сразу добавила, что фройляйн не сводила счеты с жизнью – это было «что-то женское».
…Тишина в кабинете давила. От запаха, едкой смеси спирта и хлора, резало ноздри и в горле стоял ком. Я сидел, сжав кулаки – ногти впились в ладони.
– Не волнуйтесь. Жизни вашей родственницы ничего не угрожает. Она молода. У нее еще будут дети, – вяло посочувствовал доктор Хенненбер, будто я тратил его личное время на всякую ерунду.
– Почему это произошло? – спросил я хрипло.
– Все в руках Божиих! Маленький срок. Да и здоровье девушки оставляет желать лучшего. Организм истощен. Переутомление, нехватка веса.
– Да. Ее тошнило. Она жаловалась, что быстро устает, – отвечал я.
– Ну вот… Кроме того, она упала накануне.
– Упала?
– Упала. И ударилась о кресло. С ее слов, – ответил доктор. – Вы разве не заметили? У нее свежая гематома на скуле, отек века, небольшое кровоизлияние в белок глаза. Все с левой стороны.
– Нет. Я был на службе и не видел ее.
– Да-да, понимаю, – вздохнул доктор. – Главное, что опасность миновала.
– Значит, я могу ее забрать домой? – спросил я.
– Нет, сейчас ей нужен отдых и наше наблюдение. Но вы можете ее навестить прямо сейчас. Она в сознании. Конечно, расстроена.
– Спасибо, доктор. К сожалению, мой перерыв заканчивается, – ответил я, посмотрев на часы. – Я оставлю вам свою визитку. Будут какие-то новости или ей что-нибудь понадобится, звоните в любое время.
Выйдя из больницы, я закурил сигарету. Руки слегка дрожали от услышанного, челюсти непроизвольно напрягались каждый раз, когда чувствовал подкатывающую к горлу горечь.
Придя домой, я первым делом позвонил Фрицу.
***
Мы договорились встретиться в четыре часа, за городом, недалеко от оврага. Фриц хорошо знал это место. Когда-то мы часто устраивали здесь пикники, а зимой катались на лыжах.
Погода сошла с ума. Шел сильный снег. Я поднял ворот пальто, но все равно приходилось отмахиваться от снега, который колол лицо и глаза, куда бы я не повернулся. Все было белым – земля, воздух, небо. Только овраг казался огромной черной трещиной в этом полотне – глубокий, с обрывистыми краями, затянутыми колючим кустарником.
Начинало темнеть. Я вглядывался в единственную подъездную дорогу и уже заметенную тропинку со стороны леса. Наконец, заметил вдали какое-то движение. Машины я не увидел. Значит, Фриц пришел пешком или оставил ее где-то далеко.
– Ну и погодка! Если так пойдет дальше, Рождество мы будем праздновать в снежных сугробах, не иначе! – прокричал Фриц. – Ну что, принес деньги?
– Покажи снимок, – ответил я.
– Не доверяешь? После стольких лет дружбы? – сказал Фриц, хлюпая носом и щурясь от бьющего в лицо снега.
Он нехотя достал фотографию. Алеся стояла почти в первом ряду. Ее лицо и глаза невозможно было не узнать...
– Все в порядке? Теперь деньги.
– Да, конечно, – сказал я и полез в карман. Разумеется, не за деньгами.
…Я бы пристрелил его одним выстрелом, но не смог отказать себе в удовольствии изрешетить этого ублюдка. Из-за этого вонючего пса и его жадности мы поссорились с Алесей, и она потеряла моего ребенка. Это он был первопричиной всего. Решившись на шантаж, он перестал быть моим другом и стал врагом. Даже хуже. Он стал предателем. И я просто исполнил свой долг.
Я оттащил тело и сбросил в овраг. Снег быстро замел следы и кровь. Трофейный револьвер, который привез с востока, я выкинул уже в городе, в еще не застывший Изар. Злополучную фотографию уничтожил дома.
***
В эти дни у меня было много бумажной работы, поэтому визит в больницу пришлось отложить до выходных. Но я написал Алесе письмо, в котором сказал, что ни в чем ее не виню, что чувствую и понимаю ее боль, что скучаю по ней и с нетерпением жду ее возвращения. А главное, я написал, что решил проблему, из-за которой все это произошло, и что теперь она может быть спокойна.
Конец недели тоже выдался довольно напряженным. Ко мне приходили из полиции. Они разыскивали Фрица, но я ничем не мог им помочь. А вечером позвонила женщина и представилась Урсулой Вебер, квартирной хозяйкой дома на Лилиенштрассе, восемь. Я узнал адрес – это была та самая уютная квартирка с двумя комнатами, которую Алеся и Флори снимали летом. Фрау Вебер спросила, не случилось ли чего с Алис, ведь они договорились о встрече накануне. Затем фрау деликатно подвела к тому, что после Рождества повысит аренду и, в случае согласия, ей хотелось бы получить наличные за три месяца вперед.
Оказалось, что, живя в моем доме, Алеся продолжала платить за две комнаты в рабочем районе. Со слов хозяйки там никто не жил. Алеся приходила одна, по вторникам, примерно около одиннадцати, чтобы полить цветы и смахнуть пыль. Такая приверженность к чистоте насторожила бы в гестапо даже новичка. Поэтому я нашел ключи в комнате Алеси и поехал в Глокенбах, на Лилиенштрассе.
