Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)
Около двенадцати часов дня меня вызвал штандартенфюрер Шефферлинг. Это было новостью, потому что я не входил в высшее начальственное звено, чтобы со мной совещался шеф гестапо. А по некоторым другим, нерабочим вопросам мы могли поговорить дома.
В приемной отца я поприветствовал Мозера. Он сидел на одном из зеленых стульев и рассматривал настенный календарь. Наконец секретарь сказал, что мы можем войти.
В кабинете отца улавливался запах табака. В пепельнице лежал окурок сигареты. Отец курил очень редко, в особых случаях. И, видимо, сейчас был как раз такой случай.
Отец долго молчал. Затем он положил перед нами какой-то обугленный клочок бумаги.
– Что это? – спросил я, рассматривая клочок.
– Вы что, безграмотны? – ответил отец. Он был явно в плохом настроении.
– Нет, я умею читать. Здесь несколько фамилий...
– Это имена сотрудников гестапо. А нашли это вчера во время обыска на конспиративной квартире.
Мы с Мозером переглянулись. В гестапо было не принято приходить на службу с портфелем или чем-то в этом роде, потому что ни один листок бумаги не должен покидать стен. Тем более список сотрудников.
Мозер взял у меня листок, надел очки и внимательно рассмотрел его.
– Фотобумага, – сказал Мозер. – А Рëске только неделю как перевелся в наш отдел. Так что, список совсем свежий.
Отец расслабил ворот рубашки и снова закурил. И было от чего – получалось, что кто-то из сотрудников гестапо был крайне нечистоплотен.
– Мозер, сколько времени потребуется, чтобы выяснить, чьих это рук дело? – спросил отец.
Мозер вздохнул:
– Это сложно, герр штандартенфюрер. Вычислить по фрагменту я бы сказал, невозможно. Только наблюдать и ждать его просчет, какой-то ошибки или счастливой случайности.
– А если мы усилим наблюдение? – вмешался я. – Проверки, обыски. Если это фото, то маловероятно, что кто-то вынес документ на улицу и сфотографировал его дома. Проще пронести маленький фотоаппарат сюда. Ту же Лейку.
– Напротив, фотоаппарат опасен, – ответил Мозер. – Можно спрятать документ к примеру под плащом, добежать до аптеки, где быстро снимут фотокопии, и вернуть. А внешне все будет выглядеть, как будто кто-то покупает лекарство от головной боли. Нет-нет. Если кто-то играет в эти игры, то он осторожен. Значит, мы должны быть осторожны вдвойне. Нужно ждать. Только ждать.
– И как долго ждать? Месяц? Два? За это время может просочиться очень много информации, – возразил я.
Мозер не стал спорить и повернулся к отцу.
– Мозер прав, – сказал он. – Никаких слежек. Никаких прямых вопросов. Все аккуратно. Присматриваетесь ко всем. Попутно проверьте, не было ли у кого каких-то денежных прибавок в последнее время. Может кто-то хвастался какой-то покупкой. Сомневаюсь, что наш предатель идейный. Скорее всего он хорошо получает. Или наоборот, может у кого-то проблемы с деньгами... Отчитываться лично мне. Ясно? И что эта информация не должна просочиться дальше стен моего кабинета, надеюсь тоже всем ясно? Это приказ, – сказал отец и посмотрел на меня.
– Так точно, – ответил я.
Мне и Мозеру отец доверял, этим и объяснялся столь узкий круг для подобной новости.
Другой вопрос, что мне при этом фактически связали руки. Я поступал в полное распоряжение Мозера по этому вопросу. Не то чтобы меня это как-то задевало: профессионализм Мозера, да и мнение отца я не ставил под сомнение. С другой стороны я считал неправильным ждать. Если бы на востоке я "ждал" после каждой партизанской листовки, ими бы были обклеены все заборы, дома и сараи...
Впрочем, в гестапо вздернуть или расстрелять у канавы десяток другой сотрудников было сложнее. Я даже усмехнулся, когда представил с петлей на шее пару ослов из архива или сопливых машинисток, которые научились красить губки и ноготки, вилять задницей, но перепечатать в срок выписки, протоколы – нет.
Я едва успел дойти до кабинета, как меня окликнул Карл. Он подошел ко мне и, прикашлянув, вкрадчиво сказал:
– Леонхард, тут такое дело...
Я уже хотел послать его к черту, если опять у кого-то из детей день рождения, или жену нужно отвести к гинекологу, а его самого в какой раз нужно прикрыть перед Мозером.
– Нет-нет-нет, – замахал руками Карл. – Там у меня в шестой допросной сидит одна фройляйн. Документов при ней нет. Но она сказала, что Леонхард Шефферлинг может подтвердить ее личность .
– Мало ли что она сказала. Нет документов – в полицейский участок, до выяснения личности, – ответил я и снова взялся за ручку двери.
– Да, но фройляйн утверждает, что она твоя невеста...
***
Увидев меня, Алеся поспешила встать, но конвойный грубо толкнул ее обратно на стул. Карл приказал «не трогать фройляйн». Заметив что-то на полу, он чертыхнулся, и топнул. В полумраке я заметил, как пробежала мышь – частые гостьи в допросных подвалах и камерах.
– Ваш ангел, криминалькомиссар? – спросил меня Карл. – В таком случае, прошу...
И он быстро сложил бумаги в папку и протянул мне. Судя по выражению его лица, он был рад свалить это дело на меня.
Я приказал отвести задержанную в мой кабинет.
Конвой я отпустил. Сел за свой стол. Алесе велел сесть на стул напротив, на котором обычно сидят посетители.
– Значит, моя невеста, – сказал я.
Алеся молчала, опустив голову. Как понял, что-то объяснять мне она пока не собиралась.
Я открыл ее досье, довольно тонкое и малосодержательное. Заинтересовал только последний листок.
– ...Четвертого сентября, – зачитал я, – в ателье по адресу... во время перерыва одна из швей поделилась, что ее дети плохо спят, потому что муж, военный летчик, сейчас находится в госпитале. Дети боялись, что к нему прилетят евреи-оборотни, которые, как известно, по ночам превращаются в чудовищ и пьют кровь раненых солдат великого германского Рейха, пока те слабы... На это одна из сотрудниц ателье, Алис Штерн, расхохоталась и назвала все "чепухой"... Алис Штерн, вы подтверждаете, что подвергли сомнению коварство евреев?
– Я не хохотала, – ответила Алеся, нервно трогая ремешок сумочки. Показалось, у нее немного дрожали колени. – Просто сказала, что это чушь. Как еще назвать то, что взрослые женщины, матери семейства верят в подобные страшилки времен инквизиции?.. Не знала, что за это могут арестовать...
– Пока что вас никто не арестовал. Донесение – это не основание для ареста, а повод для проверки и беседы, – я еще раз пробежал глазами текст. – А почему на вашем рабочем месте нет портрета фюрера?
Алеся посмотрела на меня, потом выше – на большой поясной портрет Гитлера за моей спиной.
– Кто это написал? – спросила она. – Линда Мюллер? Та женщина с ребенком, которую мы встретили у аптеки?..
– Не важно.
Я закрыл папку. Постучал по ней пальцами. Повторил, с чего начал наш разговор:
– Значит, невеста?..
– Так получилось, – пробормотала она. – Извини. Вспомнила сначала про твоего отца, потом... передумала. Как-то стыдно стало ему признаваться. Проблемы создавать...
– А мне, значит, не стыдно и проблемы создавать можно? Невеста офицера гестапо и вот это... – я указал на ее личное дело.
Алеся не ответила.
– Следующий вопрос. С документами что? Почему отказалась предъявить паспорт?
– У меня его... нет.
– Как же так? – "удивился" я.
– Наверное потеряла... Не знаю. Всегда был здесь, в сумочке, вот тут... А потом смотрю и... руки-ноги затряслись. В ателье каждый сантиметр осмотрела, в квартире... Думала, сума сойду. Потом решила подождать. Может, кто найдет, принесет в полицию... Мне же должны сообщить, если найдут?
– Разумеется. Но от тебя должно быть заявление о пропаже.
– Но... но ты же понимаешь, я не могу так просто заявить, что потеряла паспорт, – Алеся посмотрела на меня. – И восстановить тоже. Тогда наверное будут поднимать какие-то документы, запросы...
– Наверное. Не знаю. Я аккуратен со своими документами.
Алеся выглядела очень расстроенной. Мне стало жаль ее. Она в самом деле переживала и винила себя.
Я подошёл к сейфу, открыл его и достал паспорт. Положил перед Алесей.
Несколько секунд она просто смотрела на него, как будто это было что-то невероятное, затем взяла и пролистала. На лице промелькнула улыбка, а глаза заблестели.
– Спасибо... Но как? Откуда?..
– Из твоей сумочки, – ответил я. – Я взял его.
– То есть... как это, взял? Зачем?
– Чтобы ты не наделала глупостей и не уехала в Швейцарию.
Алеся растерялась, открывала рот как рыба, хотела что-то сказать, но как будто забыла немецкий язык.
– Я три ночи не спала... – наконец сказала она. – На работе соврала, чтобы отпроситься... Наслушалась от Шарлотты такого... И Флори. У нее свадьба, приготовления, примерки! А я из дома носа высунуть не могу, потому что на улицах патрули!.. Разве так можно?!. Ты украл мой паспорт, и у тебя еще хватает наглости так спокойно об этом говорить?!
Алеся почти срывалась на крик. Я все понимал – нервы, поэтому был снисходителен.
– Я его не крал. Забрал, – я взял паспорт из ее рук и положил обратно в сейф. – Де-факто это не твоя собственность, а собственность нашей семьи, а значит, и моя тоже, – сказал я, намекая, что за подделку отец заплатил двадцать тысяч из своего кармана. – Но оставим детали. Главное, что ты убедилась, как опасно тебе без моей защиты? Надеюсь, урок пошел тебе на пользу?
– А-а-а, – потянула Алеся, усмехнувшись. – Вот в чем дело... Ясно. А как же твои красивые слова, что ты, как мужчина, примешь любое решение женщины?
– Но я не предполагал, что эта "женщина" окажется настолько беспомощной? Не прошло и недели, как ты вляпалась в дерьмо.
– Из-за тебя!
– Не важно. Ты оказалась в опасности и поняла, что доверяешь мне, и что я могу решить твою проблему. Иначе зачем назвала себя моей невестой, если я – "чудовище", и просила больше к тебе не приходить?
Алеся напрягла скулы.
– Я выкуплю у тебя паспорт, – сказала она. – Сколько?
Я улыбнулся. У нее не было таких денег, а занять она могла только у Алекса. Но это был тот редкий случай, когда денежный эквивалент меня не устраивал. Мне не нужен был ее паспорт, не нужны были ее деньги – мне нужна была она сама и любой ценой, в этом я больше не сомневался.
– Нет-нет, я не могу позволить тебе влезть в долги, – ответил я.
– А выкручивать руки можешь? И это ты называешь любовью?
Я вышел из-за стола, подошел к Алесе:
– Слишком много слов. Решай. Либо я возвращаю твое дело Карлу, и ты отправляешься в камеру с мышами. Либо ты – моя невеста, я выписываю тебе пропуск, и ты беспрепятственно уйдешь отсюда прямо сейчас... Ну, не прямо сейчас, конечно. Минут через... десять, – я положил палец в вырез ее блузки и потянул на себя. Сверху открывался великолепный вид на кружево нижнего белья и грудь, по которой так соскучился.
Подумав, Алеся спросила каким-то усталым голосом:
– Если соглашусь, вернешь паспорт?
– Разумеется, – ответил я.
Она встала, прошла к кожаному кабинетному дивану у стены, повернулась ко мне спиной и начала раздеваться.
Я запер дверь.
***
Как назло, в те минуты, что был занят, звонил телефон и дважды стучали в дверь. Кто-то даже дернул ручку. Алеся каждый раз вздрагивала, упиралась в мою грудь ладонями и как бы отталкивала. Мне это надоело, я велел ей лечь на живот, задрал ее мешающую комбинацию повыше, к лопаткам, и лег сверху. Сказал, чтобы расслабилась – не воздушная тревога, не стоит обращать внимания.
Я был точен. Через десять минут выписал пропуск на имя Алис Штерн. Алеся поправляла перед зеркалом шпильки в волосах. Я взял ее руку, поцеловал и вложил в ладонь пропуск.
– Покажешь внизу, на проходных. Тебя проводить?
– Нет. А паспорт? – спросила Алеся.
– А паспорт... – подумал я, – паспорт пока побудет у меня. Так будет надёжнее и спокойнее. Вдруг и правда потеряешь?
– Ты издеваешься?! – Алеся зашипела, как кобра: – Ты же обещал! Как мне пойти на работу? За продуктами. Да просто выйти на улицу!..
– Не волнуйся. Ты переедешь ко мне. Тебе не придется ходить на рынок одной. До ателье я подвезу тебя, вечером встречу – нам по пути. А подышать свежим воздухом ты можешь в саду. Или со мной по выходным. Как раньше.
Алеся стиснула скулы.
– Верни, или твой отец узнает и о паспорте, и том, как твой дружок Фриц из концлагеря приносит тебе морфий. Достаточно на тебя посмотреть, на твои зрачки. Мне и доказывать не придется, что ты нарк...
Я схватил Алесю за шею и сдавил, чтобы она заткнулась.
Честно говоря, я насторожился, потому что хуже, чем к наркоманам, отец относился наверное только к гомосексуалистам и предателям. Каждый раз, когда по радио мелькало имя Геринга, отец ворчал, что "толстяк" слишком "раздобрел на морфине", и на месте фюрера провел бы хорошую чистку от помутненных идиотов, которым место в лечебнице, а не на руководящих должностях.
Один раз я возразил, что после первой войны было много морфинистов, но они же не виноваты, что из-за ранений изо дня в день впрыскивали себе этот яд... Отец посмотрел на меня так, что я поспешил согласиться с его словами и больше не спорить.
Если бы он узнал, что я все еще принимаю морфий, поднялась бы такая гроза! А я не хотел ссориться с отцом вместо того, чтобы сыграть с ним бильярдную партию за новым столом.
Но откуда она узнала про Фрица? Неужели он сам проболтался? Болван наверняка решил предостеречь ее, чтобы присматривала за мной. Вот выродок! Можно подумать, Фриц мало грел руки с нашего маленького дельца!..
Алеся начинала задыхаться. Хрипела, царапала мою руку, едва не сорвала часы с запястья... Когда отпустил – быстро отползла к стене, под вешалку, держалась за горло и откашливалась.
Когда пришла в себя я проводил ее до лестницы. Сказал, куда идти дальше, чтобы она не заблудилась.
Вернувшись в кабинет, я открыл окно, закурил. Маленькая шалость Алеси подпортила общее впечатление – вздумала ставить мне условия!..
Впрочем, ничего. Бывает. Главное – счет. А он теперь был в мою пользу...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СКИФСКАЯ ВОЛЧИЦА
ГЛАВА XIВенчание в церкви Святой Маргариты, в Зендлинге оказалась не таким скромным, как говорил Хорст. Приглашенных было около полусотни, со стороны жениха, за редким исключением, я знал всех: общие друзья и знакомые по карамбольному ферайну. Свидетелем Хорст попросил быть Кристиана. К слову, последний удивился, увидев меня одного. Пришлось соврать, что Алис плохо себя чувствует. Честно говоря, я сам бы хотел узнать, почему Алеся не захотела идти на свадьбу подруги. Просто отказалась. Впрочем, я не настаивал.
Витражный свет окрашивал мраморный пол. Прекрасно пел хор, и пахло цветами. Священник с улыбкой ждал, когда подведут невесту – к алтарю по лепесткам ее вел брат. Сестра Флори с мужем и детьми сидела перед нами с отцом и смахивала платком слезы.
Когда священник связал столой правые руки молодоженов, Хорст и Флори засияли, как две начищенные мелом пуговицы, и поклялись в верности «во все дни жизни своей».
Постофициальная часть должна была состояться за городом, там же, в Зендлинге. Но мы с отцом решили уехать после венчания, так как на следующий день была запланирована служебная поездка в Берлин. Отец сел в автомобиль. Я попросил его немного подождать и отошел покурить.
Утро было ясное, по-осеннему свежее. Звонили колокола. Председатель карамбольного ферайна Герр Блунк, запрокинув голову, щурился и шагал вдоль церковной ограды, выбирая наилучшую точку для фотографирования.
– Против солнца вы ничего не снимете, – сказал я и пожал ему руку.
– Да, похоже... – Блунк с досадой посмотрел на впечатляющее фигуры ангелов вокруг церковного купола и убрал фотоаппарат. – Сказать по правде, удивлен был встретить вас тут, Леонхард.
– Отчего же?
– Вы член СС. А эсэсовцы обычно обходят церкви стороной. Смотрите, как бы это не дошло до ушей Гиммлера. Бывший учитель строго следит за своими птенчиками, – пояснил Блунк.
– Бросьте. Вы же знаете, что я, как и вы, здесь по приглашению нашего общего знакомого, – ответил я. – Но мое уважение, что вы знакомы с порядками СС.
– Право, Леонхард, это всего лишь шутка. Но с порядками СС я в самом деле знаком. Мой сын проводит осмотры и дает медицинское заключение будущим молодожёнам, – ответил Блунк. – Его зовут, как и вашего отца, Георг. Георг Блунк. Может слышали? Нет? Ну, скоро познакомитесь. Хорст говорил, вы помолвлены? Так держать, Леонхард. Годы летят быстро, поверьте мне... Сколько вам лет? Уже за тридцать?
– Нет, – ответил я.
Блунк нахмурился, будто усомнился в моих словах, и многозначительно произнес:
– В любом случае, не затягивайте. Тем более, РуСХА очень тщательно за этим следит. От себя могу лишь пожелать, чтобы ваш выбор одобрили там… – Блунк указал на голубое сентябрьское небо и сразу же уточнил: – в высших кабинетах ведомства.
– Благодарю. Но я слышал, сейчас за нарушения брачного указа уже не исключают.
Я не очень внимательно следил за новостями в этой области, но, кажется, читал или кто-то рассказывал, что Гиммлер за последние годы дал много поблажек по части брака. Лет пять назад одному моему знакомому отказали в разрешении на брак, но он все равно женился, за что был исключен из СС. И таких «героев» набралась не одна сотня. Правда, потом их восстановили, если и они сами, и невесты были расово полноценными представителями германской нации.
Но все равно недовольных хватало. Даже я в свое время помотал себе нервы, пока предоставил родословную, подтверждающую, что мои предки были немцами начиная аж с одна тысяча восьмисотого года. Был бы на тот момент офицером, пришлось бы копнуть еще на полвека глубже.
– Исключить не исключат, – ответил Блунк. – Но без жены и семьи можешь не рассчитывать на какой-то карьерный рост в СС. Знаю сам, Гиммлер к неженатым мужчинам относится… хм… как бы деликатнее выразится… с подозрением.
– И это правильно. А какова процедура сейчас, не знаете?
– Ничего не изменилось. Вы приходите вместе с невестой в отделение СС, заполняете анкету, предоставляете выписки из метрики, что вы оба арийского происхождения, проходите медицинский осмотр, конечно же. Что еще… А ну и фотографии, себя и невесты в купальных костюмах, и обязательно, чтобы было видно четко лицо. Ну а дальше в РуСХА[122]122
SS-Rasse – und Siedlungshauptamt, сокр. RuSHA (нем) – одно из центральных управлений СС, занималось проверкой арийского происхождения кандидатов в СС и их родственников, вопросами переселения эсэсовских колонистов на оккупированные территории.
[Закрыть] решают, достойная ли вы пара. Пополните ли вы Родовую книгу СС. Если да, то покупайте кольца, планируйте медовый месяц и на крыльях любви летите к командиру местной части СС.
Докурив, я поблагодарил Блунка за разговор и пожелал хорошего дня.
– …Где потерялся? – спросил отец, когда я тоже сел в автомобиль.
– Так, знакомого встретил, – ответил я. – Отец, все забываю спросить, а что у моей кузины с документами? Например, ее родословная. Есть какие-то подтверждения, что она арийская девушка?
– У нее самой спроси. Что ты у меня спрашиваешь, – проворчал отец.
– Ты слишком серьезен. Это обыкновенное любопытство.
– Любопытство? Значит сначала до меня доходят слухи, что мой сын помолвлен. Два дня назад задерживают Алис, она называется твоей невестой, и ты забираешь ее дело себе. Вчера ты приводишь ее с чемоданом к нам в дом. Сегодня спрашиваешь о ее родословной и делаешь вид, что все это никак не связано между собой?
Мы с отцом обменялись взглядами.
– Леонхард, надеюсь, ты понимаешь, что это невозможно? – добавил он.
– Для эсэсовца нет ничего невозможного, – повторил я слова Гиммлера.
Отец усмехнулся, отвернулся к окну и велел мне двигаться.
***
Разговор с Блунком оказался своевременным и полезным. Большинство моих друзей и знакомых уже давно обзавелись семьями. Теперь к их числу присоединился и Хорст. Я был за него искренне рад.
Он правильно сказал тогда, что с возрастом начинаешь понимать ценность семьи. После смерти сестры, а потом и матери, мне стало не хватать какой-то невидимой поддержки, которую дают близкие. Я скучал по тем дням, когда на Рождество все собирались за праздничным столом, дом был наполнен вкусными ароматами, веселой суетой, смехом и пением: «Здравствуй, Господь Христос»[123]123
«Nun sei willkommen, Herre Christ» (нем) – самая старая из сохранившихся немецкоязычных рождественских песен. Песня также известна как ахенская рождественская песнь.
[Закрыть]… Скучал по пикникам на природе и корзине вкусностей, или по вечерам возле камина, когда сестра играла для нас на рояле или читала вслух Библию. Все это складывалось в общее ощущение счастья – незаметного и обыденного тогда, и такого нужного и желанного сейчас.
Даже если отбросить сентиментальности, я должен был оставить после себя потомство, которое будет служить Рейху: будущих солдат и будущих матерей. Я клялся в этом, когда вступал в СС.
Но в жизни все оказалось гораздо сложнее.
...В восемнадцать я сделал Чарли предложение. Она была моей первой женщиной, я был ее первым мужчиной. Я не сомневался, что она станет моей женой, родит мне детей, и мы проживем долгую жизнь. Однако, как выяснилось позже, это не входило в планы Чарли.
На тот момент я был студентом военного училища, мой отец не занимал такой высокой должности, и мы жили скромнее. Чарли помогала матери с шитьем, но делала это избирательно: брала на себя заказы артистов, мелких чиновников, их жен или любовниц. Она знала, кого вылизывать, и кого осыпать комплиментами. А потом я выслушивал, как везет этим «дурам», какие этим «жирным тупицам» дарят подарки, какая у «глупых куриц» роскошная жизнь.
Когда я узнал, что Чарли сделала аборт, я разорвал помолвку. Чарли отнеслась к этому спокойно, даже с радостью. Через месяц она вышла замуж за Кристиана, получившего на тот момент какую-то премию и чей взлет обсуждал весь литературный Мюнхен. И хотя я никогда не жалел о своем решении, это выбило меня из колеи: у меня были отношения с женщинами, но ничего серьезного не складывалось.
В двадцать пять я решил вступить в ряды СС. Родители сдержанно отнеслись к моему желанию. Их смущало возрождение германского язычества, которое культивировалось в СС, обряды ордена, руны, символика, а главное, что эсэсовец должен был отказаться от Бога. Особый страх в мать вселяли приюты лебенсборн[124]124
Lebensborn (нем) – «Исток жизни» – организация, основанная в 1935 году в составе Главного управления расы и поселений для подготовки молодых «расово чистых» матерей и воспитания «арийских» младенцев (прежде всего детей членов СС).
[Закрыть]. Она даже взяла с меня слово, что я никогда не переступлю их порог.
Честно говоря, мне и самому казалась нелепой идея «оказать покровительство девушке хорошей крови», которую видишь впервые, а когда она забеременеет, «подарить ребенка фюреру». Я ценил свою кровь и ощущал ответственность перед Рейхом, но не был готов, чтобы мои дети рождались вне брака и их воспитывали без меня.
Экзамены я сдал отлично. После военного училища все эти вопросы для деревенских болванов были как игрушки. Тогда я курил не так много, играл в футбол, хорошо плавал, неплохо фехтовал и боксировал. Рост, физическое здоровье, подготовка и германская кровь мне позволили без каких-либо проблем окончить школу СС, а потом быть зачисленным в элитный «Лейбштандарт Адольф Гитлер»
Единственное предупреждение я получил за то, что католик и неженат. И если первый пункт я оставил, как есть, то со вторым нужно было что-то решать.
Я пункт за пунктом расписал, какая жена мне нужна: до двадцати лет, расово-чистая, с крепким здоровьем и хорошими зубами, верная дочь Рейха. На празднике летнего солнцестояния я познакомился с Маргаритой.
Моя семья встретила ее очень холодно. Мать сжала губы, когда речь зашла о свадьбе. Маргарита обмолвилась, что это будет гражданская церемония, потому что в СС не допускали венчания – как, собственно, и других церковных обрядов, вроде отпевания, крещения. То, что она из лютеранской семьи, а сама "не видит другого Бога, кроме фюрера", также не добавило милой Гретхен очков.
Отец как-то поддерживал разговор, но все равно воздух можно было резать ножом. Масла в огонь подлила Ева, когда подкинула в карман Маргарите лягушку. Оказалось, та их боится до истерики.
Я вычистил свою сестру так, что она была готова ползти к Маргарите на коленках. Но вмешалась мать и сказала, что ее дочь никогда не станет извиняться перед безбожной выскочкой, родители которой не меньшие еретики и отрицают почитание Святой Марии.
Отец сказал, что девушка ему тоже не понравилась, и что жениться только исходя из родословной – это "животное безумие" и больше похоже «на спаривание собак, чем на немецкую семью». К тому же, зачем спешить? До тридцати лет у меня есть время.
Я нашел слова отца разумными. Ведь теперь мои фотографии часто появлялись в "Шварце Корпс", эсэсовской газете. Я участвовал во всевозможных шествиях, церемониях, политических утренниках, маршировал по плацу перед самим фюрером в тридцать восьмом, когда он встречался в Мюнхене с Муссолини. К тому же карьера отца пошла вверх, мы переехали в большой дом на Хорнштайнштрассе, так что женского внимания было предостаточно. Я был уверен, что найду более достойную партию, чем дочь пекаря, впадающая в истерику при виде лягушки.
Тогда же снова появилась Чарли. Она пела мне дифирамбы, флиртовала, хвасталась своими успехами в бизнесе, вспоминала былое, обливала помоями Кристиана и сожалела, что ошиблась в выборе мужа.
Я в очередной раз поблагодарил судьбу, что не женился на этой лицемерной стерве. Но мне доставляло удовольствие ее унижение и заискивание. Я открыто предложил ей быть моей любовницей – это максимум, на что она могла рассчитывать теперь. Чарли согласилась.
Потом была история с Евой, похороны. Я не хотел жить, не говоря уже о том, чтобы думать о невесте. Затем кампания в Польше, Франция с ее парижскими кокетками и, наконец, восток, где было уже не до женщин.
Кто бы мог подумать, что именно восток и мое семейное положение – эти две параллельные линии, несмотря ни на что, вдруг пересекутся. И когда Алеся спросила, что же мешает мне жениться на ней, если де-юре она немка, я задумался: в самом деле, что?..
***
Вернувшись около полудня, я заметил в своей комнате свежий букет цветов. Мать очень любила живые цветы, с удовольствием возилась в саду и оранжерее, а потом украшала ими дом. Она говорила, что цветы – единственное, что Бог оставил человеку после изгнания, как напоминание о потерянном Рае.
Я невольно улыбнулся, прикоснувшись к бархатистым, слегка влажным лепесткам.
Открытое окно, щелканье ножниц, запах ткани и стук зингеровской машинки снова наполнили мастерскую матери жизнью. Алеся сидела спиной к двери и не видела меня.
– Спасибо за цветы, – сказал я.
Алеся мельком обернулась, кивнула и продолжила работу. Я ждал, что она заметит, что я пришел не с пустыми руками, ну или хотя бы спросит про венчание.
Я поднял с пола катушку с нитками и положил на стол.
– Уходил – ты шила. Пришел – снова здесь. Ты хотя бы завтракала?
– Надо доделать заказ. Срочно, – объяснила Алеся. Ее горло было обмотано платком, но он немного соскользнул, и на шее были видны синяки. Наверное, поэтому она говорила так тихо.
Я не желал вспоминать о том, что произошло в кабинете, и из памяти Алеси хотел как-то изгладить этот некрасивый случай.
– У меня кое-что есть для тебя, – сказал я и, подойдя со спины, закутал ее в меховой палантин.
– Что это? – спросила Алеся.
– Это пушистое золото. Очень дорогой мех. Я привез его матери из России, а теперь он твой, чтобы моя красавица не мерзла и не грустила. Это зверек когда-то бегал по русским лесам. А теперь он будет согревать плечи моей королевы и напоминать ей о ее Фатерланде, – я взялся за кончик палантина и пощекотал им Алесе носик: – Тебе нравится?
– Очень. Спасибо, – неслышно произнесла она. По ее лицу пробежала тень.
– Я рад. Милая, мне надо будет уехать на несколько дней. Небольшая просьба – за это время найди себе купальный костюм.
– Купальный костюм? Зачем? – удивилась Алеся. – Я и плавать не умею...
– Не бойся, плавать не нужно. Найди, пожалуйста. Когда вернусь, все объясню, – улыбнулся я и обнял Алесю, прижался щекой к ее щеке. Прошептал: – Я знаю, ты сердишься на меня, но напрасно. Ты скоро сама все поймёшь. Совсем скоро.
И повернув Алесю к себе, я поцеловал ее плотно сжатые губы.
