Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)
Относительно своих догадок я поделился с отцом – ему я доверял и мог не бояться сболтнуть лишнего. Отец внимательно выслушал меня, не скрыл скептицизма – он за секунду накидал с десяток объяснений моим подозрениям.
– Ты видишь то, что хочешь видеть, – говорил отец. – С Хорстом мы видимся каждый вторник в ферейне. Он только и говорит о своей невесте, будущем сыне. Очень убедительно говорит. Неужели он стал бы подставлять беременную подружку, рисковать ее здоровьем, здоровьем будущего малыша?
– Тогда он не знал, что она беременна, – отвечал я.
– Возможно. Но откуда она знала, что те, кого увидела и испугалась, из гестапо? Ты же был на подобных «встречах». Там никто не представляется. Или считаешь, кто-то предоставил ей список сотрудников с фото? Если хочешь, поставь наблюдение за Хорстом и его девушкой. Только не забывай, что она снимает ту же квартиру, куда ты наведываешься по нескольку раз в неделю. Тебе нужны лишние вопросы?
Это была открытая насмешка. Не секрет, что в гестапо все следили за всеми, в том числе за самими сотрудниками. Но мне не понравилось, что отец сказал об этом, как о само собой разумеющемся, он не скрывал, что и я не избежал общей участи.
– Что ты предлагаешь? – спросил я.
– Понаблюдать. Присмотреться. Поговорить с хозяйкой дома. Даже не обязательно сверкать жетоном. Можешь побеседовать невзначай, когда будешь у Алис. Да и с ней самой можно поговорить.
– Не думаю, что это хороший вариант. Мы с ней немного повздорили.
– Вот как? – отец не удивился. – Из-за чего же?
– Так. Мелочи.
– Ну значит поговори с Хорстом. Завтра вторник. Пока не присмотрели бильярдный стол, как насчет отдохнуть за партией в карамболь?
Доводы отца показались мне убедительными, и я решил послушаться.
Я посмотрел на календарь – ровно две недели, как Алеся не давала о себе знать. Две недели – достаточный срок, чтобы выпустить пар, осмыслить и осознать всю абсурдность ситуации. Соскучиться в конце концов, ведь я очень скучал по ней. До какой-то мерзкой тоски, которую заглушал впрыскиванием морфина.
Раз я даже окликнул девушку у метро, потому что случайно принял ее за Алесю. Вышло глупо, но я понял, что хочу ее видеть. Я даже не собирался искать предлог. Решил, что просто после карамболя зайду к Алесе.
Глупое сравнение, но остаток дня я чувствовал себя ребенком, который в ожидании Рождества считает часы, и ему кажется, что стрелки не двигаются вовсе. Встреча с Алесей была для меня таким же "рождественским подарком", "сказкой", которую я хотел приблизить. Я был уверен в успехе, почти видел предстоящую встречу, как мы поговорим, как обниму ее, почувствую запах ее кожи, и мы оставим позади это недоразумение...
***
В табачной гостиной по Людвигштрассе было как всегда многолюдно. Доктор, с которым мы сцепились во время последней встречи, тепло поприветствовал отца, затем спросил меня, где я так долго пропадал. Показалось, он обрадовался мне. Как позже пояснил отец, доктор хорошо выдал дочку замуж и теперь сиял. Я тоже не стал ворошить прошлое и пожал его сухую холодную руку.
Хорст, как обычно, делал шоу из каждой партии. Вокруг стола, за которым он играл, сомкнулись зрители. Я не стал пробиваться сквозь плотное кольцо и нашел партнера для игры за дальним столом – милый старичок, бывший банковский служащий, с кем мы приятно побеседовали о житейских пустяках. Играл старик хорошо. С незначительным перевесом, но он выиграл. Я пожал сопернику руку, поблагодарил за игру.
Через полчаса, я вышел из табачной гостиной, чтобы покурить. Из зала доносились аплодисменты, остроты и выкрики «мастера Майера». Я подумал, что было плохой идеей вытянуть на разговор Хорста здесь, где он находился в центре внимания и ходил от стола к столу в окружении свиты.
Я почти докурил, когда Хорст спиной вышел из зала, на ходу кому-то обещая игру через пять минут.
– Уф! Вот это была драка сейчас… Как я его, через мой фирменный закрытый мост!..– выдохнул Хорст. – Играл бы с этим полковником на деньги, оставил бы его без штанов! Ха-ха!.. Здесь недалеко есть ломбард, там он заложил бы все свои кресты и дубовые листочки!..
– Только идиот решится с тобой играть в карамболь на деньги, – ответил я.
– Почему же? Недавно я познакомился с одним дипломатом, крепкий игрок, ничего не скажу. Он так завелся обыграть меня, что пригласил к себе на ужин. Азартный, оказался, дядька… А какой у него дом. М-м-м, клубника со сливками, – и Хорст сладко прищелкнул.
– Я думал, ты осваиваешь книги по садоводству, а ты болтаешься по особнякам дипломатов? – спросил я, поднес к сигарете Хорста зажигалку.
Хорст кивнул в знак благодарности, выдохнул дым, почесал наморщенный лоб:
– Насколько мне известно, вредные привычки нужно оставлять постепенно. Как входить в холодную воду. Медленно, шажок, еще один… Тем более, мне жаль их, – Хорст кивнул на двери ферейна, – Без меня эта публика заплесневеет и сгниет. А потом, полезные знакомства никогда не бывают лишними.
– Вот как? Например, если начнутся проблемы с тираном-мужем Флори...
– Каким мужем? – уставился Хорст.
Я в общих чертах напомнил наш разговор накануне операции, когда он был прерван появлением Флори.
– Харди, ты что-то путаешь! Ни про какого мужа я не говорил. Ха-ха! – хохотал Хорст. – Ну ты фантазер!.. Флори вроде заходила, но после того, как ты ушел. А может и… Вот черт!
И Хорст снова захохотал, а потом рассказал недавнюю историю своего знакомого, который попал в забавное положение вот так же, из-за забывчивости. Он говорил необыкновенно быстро и возбужденно.
– Хосси, мне кажется, что ты водишь меня за нос, – улыбнулся я. – Обманывать друга – это некрасиво, согласись. Разумеется, если ты считаешь меня таковым.
– Ой, вот не надо этого! – поморщился Хорст, но, осмотревшись по сторонам, все-таки пояснил: – Что рассказывать... Когда познакомился с Флори я не думал, что все зайдет так далеко. Думал, как обычно. Однажды она приходит и говорит, что "похоже беременна". А в мои планы это вообще не входило, ты понимаешь. Я и отправил ее куда следует, дал денег.
– Аборт? – уточнил я.
Хорст кивнул.
– Она должна была позвонить, – продолжил он, бегая глазами. – А прибежала ко мне, вся трясется. В клинике каких-то знакомых встретила, прихожан ее этой церкви, те стали ее расспрашивать, она стала врать, запуталась, испугалась... В общем ничего она не сделала. Меня такое зло взяло. Да еще ты сидел. Не хотел, чтобы ты ее видел, о чем-нибудь догадался...
– Ты решил, что я тебя могу сдать?
Хорст дернул плечами:
– Черт знает... Извини, но я не питаю любви к гестапо!.. Тогда такая каша в голове была. Лора опять объявилась. Довела очередного любовника, что он ее выкинул, и ей было грустно. Она даже намекнула на свадьбу...
– Так это с ней ты собирался "причаливать в гавань"? С Лорой? – я был готов рассмеяться.
– Не зубоскаль, не тебе меня судить! – отмахнулся Хорст. – Лора – это женщина-праздник. Иногда в жизни столько дерьма, что очень хочется этого праздника. Правда, он быстро в глотке поперек встает своими капризами и истериками.
– Танцовщица оперетты. Что ты хотел, – ответил я. Дальнейшие подробности меня не интересовали. История Хорста звучала убедительно. К тому же Флори тоже как-то обмолвилась, что пыталась избавиться от ребенка.
– ... А потом, когда ты валялся в Берлине, я тоже немного расклеился, – продолжал Хорст. – Лора посочувствовала, по телефону. Сожалела, что не может приехать, потому что боится заразится. Гастроли, дело такое... Ну, сука, одним словом. Потом, когда встал на ноги, пошел к Флори. Мириться. Там нарвался на твою Алис. Ух, она меня отчитала, как родная мать! Что я не мужчина, что ребенка они сами воспитают, лучше уж вообще без папаши, чем с таким, как я, бабником. Ха-ха! Швырнула мне в физиономию мои деньги – сотню рейсмарок между прочим! Чуть с лестницы не спустила! Представляешь?! Меня, Хорста Майера!.. Дракон, а не женщина. А я еще так деньги поднимаю и думаю, кому же такая мегера достанется, вот несчастный! Ха-ха!
Я ничего не ответил. Хорст перестал смеяться, внимательно присмотрелся ко мне:
– Слушай, – спросил он. – А что ты здесь вообще делаешь? Я думал, ты сегодня на «Луне».
– На луне? – не понял я.
– «Луна», опера Орфа. Алис говорила, ее сегодня пригласили в Баварскую оперу. Я думал, что… – начал было Хорст, но запнулся: – что ты...
– Нет, – ответил я с некоторым усилием, улыбнулся.
– М-м-м. Что, поцапались?
– С чего ты взял?
– Флори заметила, что перестало пахнуть твоим одеколоном в их квартире. Она от тебя в восторге. Говорит, какой мужчина! Дверь им починил... Так что ты давай не теряйся.
– Глупости. Все хорошо, – заверил я.
Наконец из зала выглянул какой-то господин и напомнил Хорсту об обещанной партии. Хорст извинился – я и не думал задерживать его – и скрылся за дверьми табачной гостиной…
Оставшись один, я не мог не думать о том, что сказал Хорст. Алеся мечтала побывать в Баварской опере и про «Луну» говорила часто. Черт, как я сам не догадался пригласить ее? Была бы отличная артподготовка для дальнейшего наступления...
Что ж, «сказка» с примирением немного поблекла, но отступать я не собирался. Посмотрел на часы – представление наверняка уже закончилось.
В подъезде воняло подгоревшей рыбой. Под крышей громко ворковали голуби – отлив был забрызган их помётом.
Впрочем, ждать мне пришлось недолго. Увидев Алесю в окно, я испытал приятное волнение. К слову, одета она была довольно буднично. Скорее всего Хорст что-то напутал с театром.
Громко хлопнула тяжелая дверь, затем на лестнице послышался легкий стук каблучков. Алеся остановилась на ступеньке.
– Привет, – сказала она. Не знаю, чего было больше в ее глазах: удивления или настороженности.
– Ты опять опаздываешь, – я шагнул ближе. – Написал, что приду в девять.
– Извини. Были дела.
– Теперь, надеюсь, их нет?
Алеся кивнула и, подойдя к двери, достала из сумочки ключи.
Так получилось, что она вошла первой, а я чуть позже – забыл сигареты на подоконнике. Флори буквально бросилась к Алесе с порога. Ее взволнованный голос эхом разнёсся по лестничной площадке.
– Алис, слава Богу! – оправдывалась она. – Прости, я не хотела, чтобы он узнал! Сама не знаю, как сболтнула. Но, клянусь, что не нарочно!
Флори заметила меня и отступила. Она испуганно кивнула мне в знак приветствия и как-то странно посмотрела на Алесю – не то с жалостью, не то с пониманием. Алеся же с каменным лицом прошла мимо, даже не взглянув на подругу.
Алеся зажгла на кухне свет, прикрыла за мной дверь и предложила сесть. Затем намочила платок и приложила ко лбу.
– Голова болит? – спросил я.
– Немного.
– У меня на днях тоже сильно болела голова. Наверное, это из-за погоды. С возрастом мы все сильнее зависим от ее капризов. Моя мать страдала мигренью. Приступы продолжались по нескольку дней.
– Да, помню. Твой отец винил во всем ее пристрастие к кофе... Кстати, как он? Я обещала ему жаркое, но так и не приготовила. Некрасиво... – сказала Алеся вполне буднично. Словно не было этих долгих двух недель друг без друга.
Я вкратце рассказал об отце. Что он в порядке, о жарком не забыл, а на выходных мы хотим заказать бильярдный стол.
– Хорошо. Я рада, что у вас все хорошо.
Голос Алеси был, как обычно, мягким. Но вид измученным. Она время от времени меняла мокрый платок сторонами. Щурилась. Свет, должно быть, резал ей глаза.
– Прими таблетку, – посоветовал я. – Есть аспирин?
– Нет. Не люблю таблетки. Они горькие.
– Что значит, не люблю? Это лекарство. Боль нельзя терпеть, – настаивал я. Ее детские суждения вызвали улыбку.
– Чая крепкого сладкого сейчас выпью и все пройдет. Хочешь? Или сварить кофе.
– Нет, уже слишком поздно. Я не пью на ночь, ты же знаешь.
Алеся тяжело поднялась, поставила чайник на плиту. Из старинного дубового буфета с деревянными птицами и цветами на дверцах достала салфетки, заварочный чайник, чашку, сахар.
Вдруг вскрикнула. Краем глаза я заметил, как что-то красное сорвалось с верхней полки и полетело вниз. Я едва успел подхватить банку.
– Спасибо... – ответила Алеся и зло посмотрела на дверь. – Сказала же, убери, убери. А потом еще будут рассказывать, что немки все поголовно такие аккуратные!
– Поссорились? – спросил я. Так понял, речь шла о Флори.
Не то чтобы мне была интересна история ссоры. Нет. Но я хотел, чтобы Алеся продолжала говорить. Мне приятно было снова слушать ее голос. Сейчас нравилось даже, как Алеся ворчит. А еще появилась надежда, что все образуется само собой. Что мы просто переступим через то, что произошло. Не станем ворошить прошлое и оставим позади без обсуждения.
Я помог Алесе взобраться на стул, чтобы поставить банку на верхнюю полку, и обнял ее за талию, помогая спуститься обратно.
– Ко мне мальчишка приходит, ученик, – сказала Алеся. – Пришел, ждет. Флори собиралась печенье испечь. А в муке такие, жучки маленькие оказались. Флори стала все из шкафов доставать, сетовать, что они по всем полкам расползлись... Мальчишка это подсмотрел или послушал, не знаю, но после занятия прямо при мне у матери спрашивает: "У нас дома есть букашки?" А мать у него такая немка-немка. Ходит хрустит вся. Отвечает: "Конечно нет!" А он ей с такой гордостью: "А у фройляйн Алис есть!.."
Я не сдержал улыбки.
– Смешно? Знаешь, какой она скандал устроила? Пожаловалась нашей домохозяйке, что здесь живут две замарашки. Что у нас повсюду блохи прыгают, и клопы детей кусают... До полуночи потом шкафы мыли, крупы просматривали, банки... Мальчишка, конечно, перестал заниматься со мной.
– Так ты из-за этого на нее обиделась? Логично. Дополнительный ученик – дополнительные деньги, – сказал я.
– И за это тоже... Дело даже не в деньгах. Мальчик способный. Музыкальный. Мне нравилось с ним заниматься.
– Думаю, это было взаимно. Если бы у меня в свое время была такая красивая молодая учительница музыки, кто знает, может сейчас мы играли бы вместе.
– Никогда не поздно начать, – сказала Алеся.
– Всему свое время. Да и руки уже, как говорится, не под то заточены...
– Под что же? Под расстрелы? – вдруг резко спросила Алеся и отвернулась, как будто поняла, что сказала лишнее. Она долго возилась с чашкой, чаем. Потом стояла и смотрела на чайник.
Я понял, что объяснений не избежать.
– Ты пропала на две недели, – сказал я. Мне было даже легче разговаривать таким образом, не глядя ей в глаза, когда Алеся стояла за спиной. – Понимаю причины, понимаю, что ты сердишься. Но пойми и меня. Я большую часть своей жизни живу по уставу и терпеть не могу, когда что-то непонятно, болтается в воздухе, как петля. Так что давай спокойно все обсудим и внесем ясность.
– Да я и не сержусь, – ответила Алеся после недолгой паузы. – Ты был прав, если кого и нужно винить, то только себя. Я же все понимала, все видела. Еще там, дома, в Минске насмотрелась. Но мне почему-то хотелось верить, что ты другой. Не такой, как они все... Как по Шекспиру: "Мои глаза в тебя не влюблены. Они твои пороки видят ясно, а сердце ни одной твоей вины не видит и с глазами несогласно»...[121]121
У. Шекспир, Сонет 141, пер. С. Я. Маршака
[Закрыть]
– Я рад, что ты поняла, – сказал я. Строчки о любви вдохновили, как глоток шнапса.
– Нет. Не поняла. И никогда не пойму, как можно спать спокойно, имея на душе такое. Но... Бог тебе судья, Харди. Бог тебе судья...
– Пусть так. Мне нечего добавить к тому, что я сказал тогда, на той квартире. Да, я не ангел, это правда. Ты расстроена этим, разочарована. Но для меня когда-то также было неприятным сюрпризом узнать, что моя очаровательная кузина на самом деле...
Я посмотрел дверь. Она была закрыта, но все равно решил подойти к Алесе и говорить тише.
–...на самом деле француженка. Тем не менее, я принял это как данность. Принял тебя. Поэтому я вижу только два варианта дальнейшего развития событий. Первый. Мы забываем нашу маленькую ссору и все остается как прежде. Включая твое возвращение… хм… во Францию. Второй вариант. Мы не продолжаем наши отношения. Я ухожу. И я свободен от всех обязательств по нашему договору. Выбор за тобой. Я приму любой ответ. Как мужчина, я буду уважать решение женщины.
– А какой вариант нравится тебе? – спросила Алеся.
– Разумеется первый. Иначе меня здесь не было, – улыбнулся я. Взял ее руку, поцеловал голубые ниточки вен на запястье. – Ты дорога и близка мне, Алеся, я не хочу терять тебя. Скажу больше, если бы ты была немкой, я бы женился на тебе.
– Так кто тебе мешает? Ведь по паспорту я рейхсдойче. И если ты "принял меня" такой, какая есть, в чем же дело?
Я не знал, что ответить. Подождав, Алеся убрала свою руку и спрятала подмышкой. Поежилась, хотя вечер был теплый.
– Можешь не отвечать. Я все понимаю. Значит, два варианта… Что если мне не нравится ни один из них? У нас была договоренность. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Я честно выполнила свою часть – мыла, стирала, готовила... Так почему теперь, чтобы ты выполнил свою часть договора, я должна снова стать твоей любовницей? Ты так и будешь менять условия по ходу пьесы? Это называется шантаж.
– Может и так, – сказал я.
Часы на стене тихо звякнули. Из сказочного деревянного домика появилась маленькая кукушка.
– Знаешь, у меня тоже есть новости, – сказала Алеся. – Друг Александра – дирижер. У него свой оркестр, своя студия в Базеле. Ему понравилось, как я играла в Вассеррозе, он был среди гостей барона. А вчера приехал в Мюнхен, чтобы предложить сотрудничество. Александр говорит, условия контракта фантастически выгодные. Что это подарок судьбы, шанс, который нельзя упустить. У меня две недели, чтобы ответить, согласна я или нет, до конца сентября.
– Базель?.. – переспросил я. – Ты хочешь уехать в Швейцарию?
– Не хочу. Очень не хочу. Но если ты не выполнишь обещание, что мне делать в Германии?.. В конце концов, я с шести лет за инструментом. Еще в школе играла «Полет шмеля» за минуту восемь. В двенадцать – шестую партиту Баха. Моя выпускная программа в консерватории была одной из сложнейших на курсе.
– Швейцария – дорогая страна... Где ты будешь там жить?
– У Александра в Базеле живет сестра. Она не против, если я остановлюсь у нее на первое время. Быть может, он составит мне компанию.
Крышка чайника дребезжала и подпрыгивала, из носика валил густой пар. Алеся бросилась к плите, выключила огонь и встала рядом, так, что касались друг друга предплечьями.
Я подозревал участие Алекса во всей этой истории, его трудно было переоценить! Своим австрийским рылом он готов был залезть везде!
Получалось, если я не поеду с ней в Россию, то Алеся уедет в Швейцарию. В какой-то степени это тоже был шантаж.
– Алеся, я ведь люблю тебя, – посмотрел я на нее, и признание само сорвалось с языка.
Она опустила глаза. Молчала, поджав губы, и смотрела в одну точку перед собой. Когда коснулся ее – вздрогнула, поморщилась, будто сделал ей больно:
– Не надо, Харди... Если правда любишь, не приходи больше... Не мучай ни меня, ни себя. Пожалуйста.
– Хорошо. Как скажешь, – ответил я. Напоследок еще раз посмотрел на Алесю: – Ты тоже не мучайся. Прими аспирин. Пожалуйста.
Я ушел. Немного подождал в коридоре – решил, что Алеся проводит меня, но она не вышла. Зато я заметил ее сумочку на тумбочке у зеркала. Из нее торчал краешек паспорта.
Сомневался недолго. Обернулся, убедился, что за мной никто не наблюдает, достал из сумочки паспорт и положил его в карман.
Я не мог отпустить Алесю в Швейцарию, тем более с этим австрийским ублюдком. Не мог...
К семи часам зал церкви Святого Михаила опустел. Точнее, почти опустел.
Я снял шляпу, подошел к алтарю, перекрестился и, медленно возвращаясь вдоль ряда темных скамей, остановился у предпоследней. Молодой человек, сидевший там, нервничал, ерзал, как на ржавом гвозде, озирался по сторонам. В результате он уронил молитвенник на пол, и звук падения гулким эхом разнесся под высокими позолоченными сводами.
Я поднял молитвенник и сел рядом.
– Вы опять пришли раньше. Я же предупреждал, – тихо сказал я Францу Лангу, тому самому студенту, которого пару месяцев назад вытащил из ловушки, расставленной его тетушкой.
Ланг огляделся, достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку и незаметно протянул ее мне:
– Вот, я сделал, как вы просили.
– Так быстро? Как все прошло? Втереться в доверие к фрау Хаускнехт оказалась не так сложно?
Ланг неопределенно поморщился, снова посмотрел на вход в церковь, потом на фигуры ангелов.
– Не дергайтесь. Ваше волнение вас выдает...– сказал я, листая блокнот. На первый взгляд, все было в порядке. Однако предстояло проверить, насколько ценной и правдивой была эта информация. – А что ее муж? Вы с ним встречались?
– Нет. Он постоянно в разъездах... Я переписал адреса с тех писем, которые были до востребования... Фрау Хаускнехт говорит, он очень осторожен в последнее время. У него даже обострилась язва на нервной почве. Он собирается на лечебный курорт.
Ланг покачал головой. Я еще раз присмотрелся к нему. Время от времени он как-то нервно и часто моргал, сильно смыкая веки.
– Вы не похожи на счастливого любовника, закрутившего роман с женой толстосума, – заметил я. – Надеюсь, вы были аккуратны и не наследили?
– Я буду счастлив, когда забуду это все, как страшный сон... Теперь я могу поехать в Лейпциг? Мы в расчете?
Студент с надеждой посмотрел на меня.
– Разумеется. Но не сейчас. Раз уж вы так сблизились с фрау Хаускнехт, у меня будет для вас еще одно небольшое задание.
– Как?.. Вы сказали, что это было последнее задание! – воскликнул Ланг и встал. Его визг эхом разнесся по церкви. Из-за колонны показался священник, вероятно, выглянувший на голос.
– Прикройте глотку, Ланг. Не забывайте, где вы. Сядьте, – осек его я. Студент послушно сел.
– Господин офицер, поймите, я не могу... – он снова понизил голос. – У меня есть невеста, она ждет меня… А эта женщина, кажется, поверила мне. Дарит дорогие подарки… Я чувствую себя последним негодяем!.. – студент подбирал слова, и начал моргать чаще. Все-таки это было что-то нервное.
– Если сорокалетняя старуха решила, что может увлечь молодого любовника, в этом нет вашей вины. Кто знает, быть может, это ее последнее романтическое приключение. Не лишайте ее этого. В конце концов вы обязаны мне свободой и возможно жизнью. Взамен я не требую рисковать ни тем, ни другим. Просто еще пару вечеров проведите в компании фрау Хаускнехт.
– Нет, – упирался студент и притопнул грязным ботинком. – Решительно нет. Вы помогли мне. Я тоже для вас сделал немало! Теперь я хочу уехать в Лейпциг к своей невесте. Я люблю Лили! Я хочу жить спокойно. Я не хочу больше никого обманывать! Не хочу рисковать! Мне противно это, мерзко... Мерзко ложиться в постель с... Боже!.. Нет. Не хочу и не могу! И потом, я боюсь ее мужа. Говорят, он сущий Отелло! Он же свернет мне шею, если узнает!..
Студент беспокойно зашатался. Он дрожал и испуганно озирался по сторонам, казалось, что сами стены церкви и даже цветные лучи витражей пугают его. Я думал, этот кичливый умник смелее.
Мимо нас прошла молодая пара и прошла к алтарю. Надо было сворачивать разговор. Тем более мне предстояло еще ночное дежурство.
– Как знаете, – ответил я и достал небольшой снимок, приготовленный специально для этого случая.
– Что это?
– Не важно. Главное, чтобы это так и осталось у меня, а не попало в руки к вашей невесте или ее отцу. Поверьте, я не хотел бы их огорчать, что вы – жиголо и развлекаете мюнхенских состоятельных фрау за дорогие подарки.
Ланг округлил глаза, нижняя челюсть отпала. Он попытался выхватить у меня снимок, но только царапнул воздух.
– Но это ложь, вы же знаете! Вы блефуете!.. Она не поверит вам, я все объясню ей...
– Возможно. Если будет кому объяснять. Герр Хаускнехт действительно импульсивный человек. И очень злопамятный.
Ланг крепко зажмурился, застонал и с сожалением обхватил голову руками. Когда он выпрямился, прошептал:
– Вы – дьявол…
– Ну… – я снова посмотрел на довольно пикантную картинку, – вы тоже не ангел. Надеюсь, мы поняли друг друга. А теперь запоминайте, что вы должны сделать...
***
Я приехал на службу без четверти восемь. Бросил записную книжку Ланга в ящик, решил, что займусь им позже. Чувствовал себя паршиво. Болели глаза, в ушах стоял непрерывный звон, словно в каждом ухе звенели провода... Я сел и положил руки на стол, на них – голову. Закрыл глаза в надежде хоть ненадолго заснуть...
Есть такая "веселая" пытка, одна из самых мучительных, когда человеку не дают спать. После ранения я ощутил на себе все ее "прелести". Но если еще весной мне удавалось уснуть при впрыскивании ничтожной дозы морфина (ну и немного коньяка от нервов), то в последнюю неделю я перестал спать совсем.
Я чувствовал усталость, зевал, казалось, дотронусь до подушки и провалюсь, забудусь, но малейшим шум – крик на улице, хлопанье окна или чихание Асти, – и я вздрагивал, как будто кто-то толкал меня в бок. Остаток ночи я ерзал в постели, ходил по комнате или чистил свой пистолет, спотыкаясь о мысль, что хочу застрелиться и хотя бы в морге отоспаться.
Излишне говорить, что утром я чувствовал себя так, словно меня раздавил танк. Ни на что не было сил. Еда не лезла в глотку, меня раздражал шуршащий передник прислуги, и как отец энергично работает челюстями, уминая завтрак...
Чтобы хоть немного взбодриться и сбить дурное настроение мне пришлось увеличить дозу морфина с 0,06gr почти в три раза. На бедрах из-за частых нарывов впрыскивать морфин становилось все сложнее и болезненнее. Мне очень не хотелось начинать колоть руки, и я перешел на прием морфина внутрь.
Бессонница, постоянная усталость и зевота. Это выматывало меня окончательно. Особенно ночью, когда лезли всякие мысли. Особенно, если они касались Алеси...
...Мне приснилась мать. Она гуляла по нашему саду, молодая и красивая, такая, какая была до моего отъезда в Польшу. Потом откуда-то появились Родриан и Бенно... Я был вне себя от злости и пытался выяснить, кто дал им охотничьи ружья перед боем. Наверняка осел Шульц. Но тут я вспомнил, что Шульцу снесло его тупую башку осколком еще в сорок первом. Кто мог поручить покойнику заниматься вооружением личного состава? Впрочем, и Родриан, и счастливчик Бенно тоже давно кормили червей...
"Харди!" – крикнул кто-то.
Я вздрогнул. С трудом открыл глаза.
В кабинете было темно и тихо, хотя я все еще слышал окрик матери. Я включил лампу, посмотрел на часы: прошло всего четыре минуты.
Невольно взглянул на фотографию Алеси, стоящую на столе. Затем левее, на календарь. Ближайшая суббота, девятнадцатое сентября было взято в кружок, рядом стоял крестик... Я долго вспоминал, кого и где должны были хоронить. Выдохнул. Потом сообразил, что девятнадцатого сентября Хорст венчался со своей подружкой в Фрауэнкирхе.
Я не дал Хорсту определенного ответа, приду я или нет. Сказал, что постараюсь. Тем более, что как такового торжества не планировалось: скромное венчание и маленькая вечеринка за городом в тесном кругу друзей и близких.
Конечно, я лукавил. Даже если бы речь шла о свадьбе совершенно незнакомого человека, я бы пошел туда из-за Алеси. Ведь она точно была в списке гостей.
Мне очень хотелось бы увидеть ее: на похоронах, венчании, крестинах, – не важно. Странно, что она сама до сих пор не захотела увидеть меня. Ведь я дал для этого очень веский повод...
...Я прошелся по кабинету, размял плечи и затекшую шею. Достал из сейфа коньяк. Посмотрел на изумрудную обложку паспорта, лежавшего там же. Решил, что будет лучше хранить его именно в рабочем сейфе. Впрочем...
По большому счету, забирать у нее паспорт было ребячеством.
Какого черта вообще мне вздумалось играть с ней в благородство? Ведь я мог приказать, припугнуть, принудить… В конце концов, кто она, и кто я.
Каждый раз, когда я думал об этом, я словно попадал в порочный круг. С одной стороны я был полон решимости преподать Алесе урок, поставить ее на место. Но как только вспоминал наш последний разговор, ее мягкий взгляд, тихий голос, когда она попросила «не мучить ни ее, ни себя…», тогда все внутри сворачивалось, раскисало. Весь гнев, вся решительность… Не знаю, что было магического в этой фразе, но она действовала на меня, как намордник. Я готов был немедленно подбросить Алесе как-нибудь этот идиотский паспорт и оставить ее в покое, как она просила, потому что я не лгал, я сказал тогда абсолютную правду, что люблю ее.
Но как только я допускал, что Алеся садится в один вагон с бароном, начиналось что-то вроде изжоги. Я снова вспоминал, кто она и кто я. Снова злился и был доволен тем, что ее паспорт в моем сейфе. А значит и она сама никуда не денется. Разве что угодит в полицейский участок.
В дверь кабинета постучали. Мне сообщили об аресте одного хитреца, задумавшего поиграть с гестапо в прятки, и что Мозер приказал мне разобраться с ним. К утру полученная информация должна была оказаться у Мозера на столе.
Мысленно я послал и Мозера и его приказ к дьяволу. Вслух сказал, что спущусь через пять минут.
При мысли, что нужно встать и снова куда-то идти, тело и суставы заболели еще сильнее.
Нет, мне просто необходимо было привести себя в порядок, взбодриться. Один черт, я не мог спать. А за работой ночь тянулась не так мучительно, да и думать о ерунде не оставалось времени.
Я снова подошёл к сейфу и взял флакончик, который достал для меня Фриц.
...В груди разливался приятный мятный холодок. Тело, казалось, становилось легче. Я почувствовал прилив сил и энергии.
Я спустился в подвал, на ходу закурил. Штефан уже ждал меня. Он расстелил на столе небольшую полоску ткани и аккуратно, как перед операцией, раскладывал на ней разного размера и вида щипцы, плоскогубцы, скальпели и другие инструменты.
Задержанный был привязан к стулу. При виде меня он задергался, стал выкрикивать, что он ни в чем не виноват, что это какая-то ошибка.
Я просмотрел его документы, задал несколько дежурных вопросов, не услышал того, что хотел, и кивнул Штефану начинать.
