Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)
Хорст был болтлив необыкновенно. Он рассказывал о «родном доме в провинции», о том, как «отец с детства учил его работать», как тайком ел клубнику с куста, а потом страдал расстройством желудка. Как собирал свеклу, добывал уголь, и что произойдет, если пропустить время, когда роятся пчелы...
Флори словно не видела ничего вокруг и не замечала подвоха. Наивная девочка с веснушками даже не обратила внимание на руки своего "мышонка". Разве такими ухоженными ладонями держат вилы и кидают навоз?
Впрочем, пройдоха-лис врал так высокохудожественно, так гладко связывал одну небылицу с другой, что я подумал, а не предложить ли Хорсту сотрудничество? Его артистизм и умение располагать к себе можно было использовать на благо Рейха.
И все же, несмотря на неожиданную встречу с другом, вечер пошел не плану. Я ждал другого – извинений Алеси, вопросов, какого-то интереса к тому, что случилось с ее подругой – ведь Флори рассказала о грабителях, я слышал. Но Алеся закрылась у себя и носа не высовывала. Пришлось довольствоваться дешевым кофе, весёлыми пластинками и бесконечной болтовней.
Флори вредно было дышать табачным дымом, поэтому по просьбе Хорста курили на лестнице.
Пахло сыростью. На улице кричали кошки, на чердаке хлопали крыльями голуби. Вдали гудел поезд.
Хорст скинул улыбку и разминал спину, будто в самом деле всю юность таскал мешки.
– ...Слышал про Хуго? – жмурился он, затягиваясь. Вопрос эхом разнёсся по пустому лестничному пролету.
– Да, – ответил я. – Хотел пойти на похороны, но не смог. Дежурство.
– Я был, – Хорст закивал. – Еще у Руди. Помнишь, с нами играл? Мелкий такой.
– Помню-помню. Хороший парень, хорошо на воротах стоял...
– Что поделать?.. Дранг нах Остен... Цена такая. Хотя, знаешь, я поступил бы умнее. Как Кортес купил бы аборигенов бусами и безделушками. Или как янки, расчистили себе территорию где-то подкупом, где-то красивыми сказками, воспользовались междоусобицами, внутренними противоречиями индейцев. Ведь эти восточные славяне тоже неоднородны.
– Неоднородны. Но поверь мне, Хосси, – ответил я, – только кажется, что они грызутся между собой. Стоит взять палку и сделать шаг, они сворой бросятся на тебя. Они как ртуть, легко распадаются и так же легко собираются в одно целое, когда возникает опасность извне. Одна кровь, что ты хочешь...
– Ну, значит пусть перестанут считать себя одной крови. Внушить, что это не мы чужие, а они друг другу. Что кто-то из них выше и достойнее, подкрепить все какими-нибудь историческими открытиями. Даже придумать теорию, чем примитивнее, тем лучше. Всë, кость брошена. Пусть грызут друг другу глотки, сделают всю грязную работу, а мы придем на свободные территории... Это же просто работает! И Хуго был бы жив.
– Не знаю, Хосси... Боюсь, это слишком сладкая мечта, – ответил я, припомнив те полгода на восточном фронте, – Но если когда-нибудь эти свиньи будут резать друг друга – через сто, двести, триста лет, тысячу! Я не поленюсь, встану из могилы и буду аплодировать стоя. Слово офицера СС.
Хорст улыбнулся и в пыльном квадрате стекла нарисовал круг, в нем – две руны.
– А ведь знаешь, Шефферлинг, я на тебя обиделся, – продолжил он. – Значит плакался мне, а как выбрался из берлинской истории живым, так поехал первым делом к барону, в поместье... Написал бы хоть пару строк, что в порядке. Я искал тебя, но, сказали, ты съехал, адреса не оставил. Что, не хотел мой счастливый портсигар возвращать?
– Извини, так получилось. Спасибо тебе, – ответил я, оставил себе сигарету и протянул портсигар Хорсту. Он положил его в карман брюк, даже не взглянув.
– Так-то лучше... В общем, хорошо, что встретились. Надо кое-что обсудить.
– Хосси, – я многозначительно посмотрел на часы, – поговорим о твоих интрижках позже? У меня не так много времени. Визит сюда не входил в планы.
– Вообще-то речь не о моей интрижке. Так что найди пять минут, постарайся, – ответил Хорст, закурив. – Давно не видел Кики и Чарли?
– Не помню. В начале лета, может раньше, – ответил я, стряхивая пепел.
– В начале лета... – Хорст задумчиво выдохнул дым, почесал за ухом. – А я встретил нашу модницу неделю назад. В одной ночной забегаловке с сомнительной репутацией. Был там... по работе. Так вот, Чарли на ногах не стояла. Обжималась с двумя... Я, конечно, подошёл, предложил выйти подышать свежим воздухом. А она меня даже не узнала! Предложила присоединиться, представляешь? Ну вывел ее на воздух, встряхнул. Говорю, ты что делаешь?! Шляешься, но хотя бы по-тихому от мужа, а не цепляй заразу в таком дерьме. А давай хохотать. Глаза стеклянные, от стены к стене шатается. "Муж?! – говорит, – муж не может быть мужем, если он жена!.." Короче, отвез ее домой, чтобы отоспалась. Передал Кики. Как я понял, с ней это не в первый раз. Такая история.
– Бывает... – я зевнул в кулак и снова посмотрел на часы. В девять нужно было быть дома.
– Значит надо разобраться, отчего это «бывает»! Что происходит.
Я усмехнулся, глядя на чернеющий горизонт:
– Как же вам, журналистам, нравится дрочить на чужое грязное белье. Зачем ты лезешь? Взрослые люди, сами разберутся.
– А на что дрочат в гестапо? – скривился Хорст. – На портрет фюрера или выбитые в его честь зубы?.. Послушай, Харди, я буду лезть туда, куда укажет совесть. Если потребуется, я нырну в задницу дьявола! Не сомневайся.
– Не сомневаюсь. Жаждешь поучить тридцатилетнюю бабенку, сколько ей пить ли и с кем кутить? Учи. Но без меня. Для этого у нее есть муж.
– Точно. Муж, – Хорст сверлил меня взглядом. – И твой друг... Старик, ты знаешь, я люблю тебя. Но если слухи не врут, что вы с Чарли снова за спиной Кики... Ты – редкостный ублюдок... Харди, ты же католик. Возжелать жену ближнего своего – грех. Или Кики первый возжелал невесту ближнего своего?.. Или Чарли – вавилонская блудница? Хотя нет, она скорее ненасытная Мессалина...
– Рот закрой, – прервал я идиотские размышления Хорста. Он поднял руки:
– Перегнул палку? Согласен. Но тогда вдвойне не понимаю. Неужели тебе плевать, что твоя невеста из-за тебя же превращается в… в пьяную шлюху, лакающую абсент, как фанту? А Кристиан? Бедняга сам на себя не похож. У него литературные горизонты, а тут не жена, а зеленая фея. Он чем виноват?
– Она не была моей невестой, – поправил я.
– Но ты любил ее. Или… как?
Пронеслась череда воспоминаний: от первого поцелуя до дня, когда расстались, как Кристиан пригласил меня в пивную и спросил, можно ли ему жениться на Шарлотте. Я отшутился тогда, пожелал много хорошего, пообещал прийти на венчание. Пообещал, но не пришел...
Впрочем, старые ожоги затянулись, казались теперь наивными, глупыми. Так, кислая отрыжка событий десятилетней давности. Было и было.
– Я правда не знаю, чем помочь, – сказал я. – Последний раз обоих видел в начале июне, в ателье Чарли. Так, поболтали ни о чем. Она говорила о конкурентах, проблемах, кредитах, долгах, перспективах... Ничего нового. Разве... она тогда с Кристианом поцапалась из-за какого-то старого борова. Набросилась на него, из вазы плеснула.
Хорст достал из кармана блокнот, что-то записал.
– Хм, а как звали, не помнишь, этого борова?
Я закрыл глаза, потер виски.
– Бес... бис... Бесвангер! Да, он вроде профессор. Но, думаю, ты не там копаешь. На моей вечеринке, весной, Кристиан говорил о Барбаре, писательнице. Что помогает ей с материалом, потому что не смог отказать "такой женщине". Я не помню детали, но это запомнил. Так что дело не во мне.
– Хе! Хочешь сказать, Кики отвязался от юбки? Пфф.. Впрочем, ревность – дело такое… Барбара... Та таинственная Барбара? Ничего себе птичка, какой полет. Такой материал можно будет хорошо продать, – довольный, Хорст убрал блокнот. – Отлично! Две линии расследования намечены. Слушай, а давай навестим их? Скажем, на следующей неделе? Потолкуем. Ну, согласен же. По глазам вижу, что согласен!
Я не ответил ничего однозначного. Подумал, Хорст немного остынет и все его "дело" сойдет на нет само собой. Единственное, о чем попросил Хорста – вывести свою подружку погулять (ей же были полезны прогулки) и оставить нас с ее соседкой наедине.
– Часа будет достаточно помириться? – Хорст хитро посмотрел на старую дверь с "заколдованным" замком. – Или еще раз одолжить папашин портсигар на удачу?
***
... Света абрикосового абажура хватало, чтобы осмотреть каждый уголок. Комната Флори, она же гостиная, где пили кофе, была размером с обувную коробку, но волшебным образом вмещала в себя ножную швейную машинку, старое кресло с витыми ножками, громоздкий славянский шкаф, кровать.
Стол у окна был накрыт небольшим листом фанеры. Вокруг стояли стаканчики с засушенными заготовками цветов, валялись пустые рамки, ножницы, клей, увеличительное стекло. Ради интереса я попробовал подцепить цветок и выложить на бумажный квадрат – это оказалось нелегко.
Я положил пинцет обратно в стаканчик, пролистал какой-то дамский журнал и вгляделся в сумеречное стекло окна с белой геранью...
– ... Может все-таки откроешь, и поговорим? – спросил я, постучав к Алесе.
Ответа не последовало, но уловил движение за дверью.
– Ты не пришла сегодня... Честно говоря, я заволновался. Подумал, что-то случилось... Если дело было в фильме, ты могла сказать, что предпочитаешь что-то другое... В Мюнхене много других мест, где можно отлично провести время. Например, цирк Кроне. Там выступал фюрер. Мне посчастливилось увидеть одно из его первых выступлений. Я был ребенком, но помню свой восторг. Как-нибудь расскажу тебе подробнее... Нам вообще нужно проводить больше времени вместе. Я мог бы помочь тебе с немецким. Мог ответить на твои вопросы не только о традициях, великом прошлом и будущем германского народа, но и о России... Я бы указал на ваши цивилизационные ошибки в развитии, на то, как сократить отставание от западного мира. Поверь, я знаю, о чем говорю...
Десять секунд тишины. Снова в ответ лишь тикали часы, что-то скрипело в старом доме.
Почему-то вспомнил, как прошлым летом окружили группу диверсантов. Гнусавый переводчик тогда через каждые полчаса на протяжении суток призывал сдаться. Первую фразу того обращения на русском я помнил до сих пор.
– Малышка, ты ведёшь себя, как капризный ребенок. Знаю, ты меня слышишь, – я понизил голос, закрыл глаза, прислушался. – Могу поспорить, ты сейчас тоже прижалась к двери, хочешь ее открыть, но мешают обида, гордость, предрассудки... Так? Понимаю, милая. Давай оставим прошлое в прошлом? Ты мне нравишься. В тебе нет ничего скифского, ты – не как они, ты особенная... Ну скажи, зачем эти игры? Нам же было хорошо тогда, вместе... Нас влечет друг другу, бессмысленно это отрицать... Или ты думала, я поверю в то, что ты хочешь вернуться? Трогательная уловка обратить мое внимание, быть ближе ко мне... Я здесь. Я хочу видеть твои глаза, обнять тебя, трогать и не отпускать до утра... Ты тоже этого хочешь, не так ли? Тогда открой...
Я надавил на дверную ручку...
Дьявол! Тогда, летом, выбор русских между пленом и смертью в пользу последнего, мне, как солдату, внушил уважение. Сейчас ситуация выглядела более щекотливой. Алеся нужна была мне живой. Не ломать же дверь в самом деле!.. Разве натравить Карла? Он должен мне, так пусть пощекочет нервы этой кошке и устроит ночной обыск...
– Русский солдатн, выходи и тебе сохраняйт жизнь... – я сделал пальцы "пистолетом" и нацелился на дверь. Выдохнул: – Паф...
"Да, Шефферлинг, – подумал я. – Ты сам ослабил поводок, и вот результат, торчишь под дверью... С чего ты взял, что эта скифская кошка там, а не сбежала под прикрытием баек Хорста?"
Я посмотрел на часы, взял со стола листок бумаги и нацарапал пару строк. Сложил вдвое и сунул под дверь.
"Алис, детка! Жаль, что не застал тебя. Но мы увидимся в другой раз. Обязательно. Продолжишь упрямиться, я разорву наш маленький контракт. Так что подумай. Ведь я могу получить то, что хочу и без твоего согласия. Но ты же не толкнешь меня на такие мерзости, правда? Это было бы катастрофой для нас обоих. Уверен, ты примешь правильное решение.
P.S. В понедельник протри зеркала лучше. Слишком много разводов.
С наилучшими пожеланиями,
L.S. "
В тот день все снова началось с «забавной истории». Накануне Кнауф встряхнул одну редакцию. Поступили сведения, что кто-то из сотрудников ворует чистую бумагу. Кто конкретно и для каких целей, предстояло выяснить.
–…Я бы перевернул их газетенку вверх дном и допросил по одному. За что-нибудь, да зацепился, – говорил Кнауф. – Но Шторх поступил иначе. Представился этим редакторам-корректорам, попросил сохранять спокойствие, продолжать работу... Наблюдал, наблюдал, и говорит: "Третий от окна, в очках". Представляешь? И ведь в точку! Из двадцати четырех человек вычислить одного, а? Как думаешь, как он понял?
– Возможно… этот третий от окна единственный, кто последовал совету сохранять спокойствие и продолжил работу? – ответил я, подумав.
Кнауф помрачнел:
– Кто проболтался? Гёлль? Дитрих? Сам Шторх?
– Ни тот, ни другой. Просто спокойствие в не спокойной ситуации вызывает наибольшее подозрение.
– Хех! Мозер прав. Тебе палец в рот не клади.
Припомнив пару не самых приятных стычек, я ухмыльнулся:
– С каких это пор он так обо мне думает?
– Проснись, малыш! Уж утро наступило… – пропел Кнауф. – Говорят, тобой интересовался Мозер. Не прикидывайся, что впервые слышишь.
– Слухи, – отмахнулся я.
Кнауф встал ближе и, внимательно глядя в глаза, тихо ответил:
– Слухи не слухи, но скоро доброжелателей у тебя, Шефферлинг, прибавится. Человек ты в нашей системе новый, и сразу в контрразведку, под крылышко к Мозеру? Сам понимаешь, это не всем понравится.
***
Остаток дня этот разговор часто всплывал в памяти.
В стенах с красными полотнами Макс Мозер был легендой. Профессионал, прагматик до мозга костей. Его боялись, его слушались. Под его настроение подстраивались. Немногословный, жёсткий, резкий, он заставлял вспотеть даже самых толстокожих ищеек. На него самого же не действовали громкие слова, на подобострастный «Хайль» нижестоящих он не утруждался и отвечал контурно. Он не прощал служебных промахов и мало кому доверял.
Работать с Мозером – означало быть выше других и уверенно подниматься по карьерной лестнице. Я мог назвать дюжину офицеров гестапо, которые мечтали об этом, но слухи настойчиво прочили такое «счастье» мне.
Конечно, я знал о своих плюсах: уходил и приходил на службу вовремя, ответственно относился к должностным обязанностям, не был замечен в порочащих отношениях. Я хорошо выполнял то, что поручено. Ни больше, ни меньше. Слежка, работа с агентурными связями, доносы, допросы, протоколы… У меня просто не было возможности как-то ярко проявить себя, обратить внимание. В этом плане гестапо в Рейхе сильно отличалось от фельдгестапо, с которым на восточном фронте я имел больше пересечений и знакомств.
Поэтому полагать, что в кабинетной работе я оказался настолько хорош, что мною заинтересовался сам Мозер и хотел перевести к себе в Шестой отдел, было наивно. Без заместителя шефа мюнхенского IV управления здесь не обошлось.
Нет, меня не волновали косые взгляды и домыслы, что «папа толкает сынка» наверх. Меня не интересовала карьера в гестапо, особенно теперь, когда мысли и надежды были связаны с медицинской комиссией и дальнейшем прошением вернуться к военной службе. Я не понимал другого, зачем это отцу?
Возможно, это было связано с тем, что фельдгестапо недавно тоже перешло под крыло IV управления, и отец планировал некий компромисс: отпустить меня на восток, но не в пекло боев и не солдатом, а на менее «горячие» территории, подконтрольные Рейху. Или хотел «увлечь» меня полицейской работой, показать, что и в Мюнхене не обязательно скучать за столом и бумагами. Или же наоборот, оставшиеся до комиссии месяцы захотел потрепать мне нервы неспокойными буднями?
В любом случае, этот странный жест отца не давал покоя.
С момента ссоры, перед похоронами матери, прошло около двух месяцев, но отец ни разу не перезвонил, не ответил на мои письма. Я пробовал даже записаться к нему на прием, как к зубному врачу.
Наши отношения никогда не были безоблачными, но теперь, когда матери не стало, это тяготило. С каждым днем я все больше и больше понимал, нам с отцом наконец-то нужно встретиться и поговорить.
***
После службы я поехал домой, на Хорнштайнштрассе. Экономка, наша старая добрая Марта была растроганна до слез, обняла меня, спросила о делах. Также она сообщила, что «хозяина нет», но он собирался на кладбище. Накануне был сильный ветер, и отец беспокоился, все ли в порядке…
Автомобиль я оставил у кирпичной ограды и зашагал по одной из широких дорожек. Было еще светло, но из-за высоких вязов с крепкими ветками в той части Южного кладбища, где была похоронена Ева, царил сырой полумрак, и разрослись папоротники. Только совсем высоко солнце слепящими иглами пробивалось сквозь густые кроны. Темные замшелые памятники, кресты с высеченными именами, надгробные изваяния, почерневшие от времени, – все навевало тоску. Доносились слова молитвы – неподалеку остановилась похоронная процессия.
У подножия скорбящего ангела лежали белые лилии, в красном стекле горела маленькая свеча. Отец, сняв плащ и закатав рукава, протирал платком надгробную табличку, весело кому-то что-то рассказывал.
– Помочь? – спросил я, подвинул ботинком плеть сорванного плюща. – Вот зараза… Как папоротники. Дай волю, не избавишься.
Отец перестал улыбаться. Он оглядел меня, как кого-то лишнего, шмыгнул носом и продолжил работать.
Некоторое время я молча ожидал в стороне. Смотрел на отцовскую спину с потными пятнами на рубашке, огонек за красным стеклом, на ангела с пустыми глазницами и каменную розу, венчающую прямоугольник с высеченным: «EVA SCHEFFERLING, 1923 – 1939»
Странное дело, прошло три года, а сестра как-то стерлась из памяти. Помнил ее, голос, какие-то моменты жизни, веселые и не очень, но лицо ускользало, было размыто, как на неудачном снимке. Зато день похорон я помнил, как будто это было вчера.
Для нашей семьи было важно, чтобы Еву похоронили по католическим нормам, и отец смог этого добиться. Я стоял рядом с матерью, держал ее за руку на случай, если ей снова станет плохо. Жгло глаза. От бессонной ночи, дождя, ветра или что забывал моргать, – не знаю.
Потом был запах: до блевоты вонючих белых лилий и сырой земли. Могильщики бросали ее на гроб, как уголь в печь...
– ...Как себя чувствуешь? – спросил я, больше для того, чтобы прогнать тяжелые воспоминания.
На этот раз отец ответил:
– Спасибо, не жалуюсь.
– Рад слышать. Вот, хотел поблагодарить. Ну, насчет перевода. Когда утром вызвали подписать приказ, я удивился. Даже как-то волнительно. Не подвести бы тебя.
– Я был против и честно предупредил Мозера, что он только зря потратит время, – ответил отец. – Три-четыре месяца, и ты вернешься на восточный фронт к своим офицерским обязанностям. Смысл натаскивать тебя, возиться...
– Хм… Извини. Я думал, что…
– Ты ошибся, – перебил отец, сгреб в охапку траву и ветки, и исчез за кустами. Вернулся через минуту. Отряхнулся, деловито посмотрел на небо, затем на часы, прищелкнул языком и начал собираться.
– Отец, – сказал я, наблюдая за его суетой, – не понимаю, на что ты на дуешься? Да, я рискнул. Ты был с этим не согласен. Но не ты ли учил, что мужчина должен уметь принимать решение и брать на себя ответственность?
– Взял – молодец… От меня чего хочешь?
– Понимания для начала.
– Понимания? А может одобрения?
– Почему бы нет? Когда ты уяснишь, что я солдат. Я боевой офицер, я давал присягу. У меня медаль за ранение, Рыцарский Крест… По учебникам не научишь тому, что умею и знаю я. Или, по-твоему, я должен до конца жизни сидеть на заднице, разгребать доносы, допрашивать абортниц и гомосексуалистов?
– А, то есть, работа скучная? Ну уж… Какая есть. Нудная, скучная, грязная, вонючая, местами очень даже… Не нравится – никто за ноги не держит. Мы же все решили. Зачем ты пришел сюда? Покрасоваться? Или довести, чтобы меня положить сюда третьим? Не дождешься.
Отец говорил спокойно, даже насмешливо. Я, стиснув зубы, смотрел ему в глаза.
– Вижу, тебе нравится делать из меня монстра. Будь я таким, не стоял бы здесь, как… последний осел! И не оправдывался, будто в чем-то виноват!
– А ты, значит, невинный? И совесть внутри молчит... Что ж... Знаешь, Леонхард, я не Господь и не вижу людей насквозь. Но если у тебя тут, все-таки сердце, а не сокращающийся кусок мяса...– я поморщился, потому что отец ткнул мне пальцем в операционный шов, – ты живешь в аду за все то, что сделал… Ну а если тебе в самом деле не в чем себя упрекнуть...
Отец не договорил. Посмотрел с отвращением и сожалением. Затем взял трость, огляделся, не забыл ли чего, и побрел по вымощенной белым гравием дорожке.
