Текст книги "Унтерменш (СИ)"

Автор книги: Сарагоса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

4

В гостевой дом я вернулся около шести утра. После пьяных обвинений Алекса у следователя возникло много вопросов.

Да, дочка Хольц-Баумерта меня здорово подвела. Не было никаких сомнений, она засвидетельствовала бы, что вечер и ночь я провел с ней. Но еще до прибытия полиции Ильзе тайком собрала свои вещи, прыгнула в свой кабриолет и уехала. Якобы, нашлись срочные дела в Берлине.

Черт, как невовремя все произошло!

Дело в том, что в первый день, как только приехал, я попросил Алекса одолжить некоторую сумму. Он согласился.

Я мог обойтись и без этих денег. «Брюквенная» зима мне не грозила, жалования вполне хватало, чтобы не заменять кофе на суррогат вроде цикория. Но я рассчитывал на эти деньги, подсчитал расходы на квартиру, доктора, еду и помощницу по хозяйству. И вот, за два дня до сделки горит этот чертов чулан, а тупица-барон отказывается даже говорить со мной до окончания расследования. А главное, я не понимал, на основании чего возникли эти подозрения? Что поблизости валялась моя зажигалка? Не глупость ли?

Но, как выяснилось, дело было не только в зажигалке.

***

Унтерменшен крутилась у плиты. Когда на сковороде стрельнуло масло – ойкнула, отшагнув, осмотрела платье.

– Доброе утро. Тебе следовало бы надеть фартук, если готовишь, – сказал я.

Алеся насторожилась:

– Доброе... Я же готовлю завтрак себе, а не званый ужин. Что-нибудь хочешь?

– Хочу, – сев за стол, я отодвинул разделочную доску с помидорными ломтиками, придвинул пепельницу. – Александр предложил тебе позировать ему. Но ты отказалась. Хорошо... Но зачем ты сказала, что если я узнаю об этом «неприличном предложении своей кузине», то от студии «не останется камня на камне»?

Ее взгляд взметнулся на меня. Только слепой не заметил бы в глазах испуг, и как в момент поменялось настроение. Но с ответом не спешила. Выключила плиту, положила омлет на тарелку, налила чай, села за стол.

– Это расхожее выражение. Библейский образ,– отвечала она. – Я же не знала, что после всех этих цветов, выступлений… я буду как бы обязана. Или, по-твоему, мне следовало согласиться? Своей сестре ты разрешил бы находиться голой перед мужчиной?

– Ты говоришь, "не останется камня на камне". Не проходит и суток, как в студии случается пожар… А рядом находят мою зажигалку. Подарок Александра, который он не мог не узнать. Как это возможно, если ни вчера, ни днем раньше меня и близко не было рядом со студией? А вот тебя, после того как ты отыграла свои песенки, никто не видел из гостей...

Алеся закашлялась. Похлопывая себя по грудной клетке, прохрипела:

– Ты что, намекаешь, что это... я?! Ты… в своем уме?! Много чести ради тебя грех на душу брать!

Меня словно кольнули раскаленной иглой. Сука еще издевалась...

– Грех? А когда ты рассказывала моей матери ужасы обо мне, где была твоя душа?! Ты ведь знала, что у нее больное сердце!..

– Не знала! И я не сочиняла! Она спрашивала, я говорила то, что видела своими глазами!

– О, да! Ты хорошая актриса. Жаль, образ один – невинный агнец. Кстати, я прочел твое прощальное письмо. Был тронут... Что, рассчитывала, отец вышвырнет меня и бросится за тобой? Бедняжка! Пошла ва-банк и проиграла. И вдруг появился шанс подкинуть мне проблем! Ты не могла его упустить.

– Какой шанс?! – со злостью отшвырнула она вилку. – Хорошо. Ну решила я отомстить, как ты думаешь. Подожгла зачем-то не тебя, а студию Александра. А потом что? Бросила зажигалку в траву, в надежде, что ее найдут? Бред! Больше риска попасться, чем создать неприятности!

– Тем не менее, ее нашли.

– Случайность... Или у Зигфрида глаз орлиный… Не знаю!

– …или неприятности – лишь часть игры? – предположил я. – Один план провалился, но в твоей милой головке созрел новый. Уехать с бароном фон Клесгеймом в Вену. Только не как учительница музыки... Цель поменялась, а тактика осталась прежней. То ты довела мою мать, чтобы подобраться к деньгам моего отца. А теперь устроила пожар, чтобы посочувствовать несчастному барону. Нежно утешить, заверить, что лишь ты одна понимаешь его тонкую душу! Ведь Каролина ненавидит его студию, это известно.

Алеся молчала, уставившись на садовые розы в вазе, зачем-то поправила их. Облизнула губы, ответила с какой-то холодной брезгливостью:

– Послушайте меня внимательно, герр уберменш. Если для вас навещать жену лучшего друга – не последняя подлость, не думайте, что это нормально для других. Если у вас в голове деньги, не думайте, что у других она забита тем же. Верьте, не верьте, но мне правда не нужны деньги. Ни ваши, ни вашего отца, ни кого-то еще...

Продолжать разговор не было смысла. Не дослушав, я встал, смял окурок, и, обойдя стол, остановился за спиной Алеси:

– Значит так. Сейчас ты доедаешь свою стряпню, идешь к Алексу и рассказываешь, как проникла в студию, плеснула на стены растворитель, подожгла и подбросила мою зажигалку. Ясно? Учитывая наши… особые отношения, я дарю тебе возможность самой все исправить. Заупрямишься – я сломаю тебе пальцы. Это будет ужасно, потому что мои крестники лишатся талантливой учительницы музыки. Так что не глупи, моя сладкая.

Напоследок взял ее за волосы, крепко поцеловал в висок и оттолкнул.

***

Я слышал, как хлопнула дверь. Из окна видел, что Алеся быстрым шагом идет в сторону поместья. Даже не доела завтрак.

...А ведь правда, зажигалка – это мелочь. Рассчитывать, что ее найдут – что подбросить иголку в стог сена. Но несколько гостей видели, как Зигфрид нашел ее и отдал Александру.

"Орлиное зрение", – вдруг мелькнуло в голове. Странно, если учесть, что Алекс утверждал обратное: без очков Зигге как слепой щенок, не видит свой член, когда справляет нужду. Тогда как он разглядел мою зажигалку ночью в панике, когда дым, шум, крики, пламя ослепляет? Разве что... ценитель сангины, Дюрера и да Винчи нашел ее раньше, утром, а ночью – просто разыграл представление?..

***

Поверхность озера, особенно ближе к берегу, была как чешуей покрыта круглыми зелеными листьями кувшинок. Зигфрид сидел на краю деревянной платформы, свесив ноги в воду. Хлюпал носом, вырывал листы из альбома и бросал в стороны.

–…Во сне… я горько пла-а-акал… Пам-пам…парам-пам… Мне снилось, что ты умерла-а… Проснулся я, и тихо… слеза за слезой текла…[105]105
  Роберт Шуман, вокальный цикл на ст. Г. Гейне «Любовь поэта» (Dichterliebe), ор.48., 13. «Ich hab' im Traum geweinet».


[Закрыть] – напевал он и чуть не свалился в воду, когда Асти подбежала его обнюхать.

– Не бойся, она еще щенок, – успокоил я, хотя сам понимал, это полгода назад Асти сидела черным неуклюжим комочком в корзинке, а теперь в холке достигала сантиметров семидесяти, весила не меньше сорока килограмм. Даже Алекс удивлялся, что "этому крокодилу" девять месяцев.

На счастье Зигфрида, Асти нашла в камышах старую велосипедную шину и занялась тем, что перетаскивала ее с места на место и грызла.

Я же подошел ближе к Зифриду, осмотрел бутылку вермута, к которой он время от времени прикладывался, затем поднял один из вырванных листков.

– Похожа… – сказал я, разглядывая портрет Ильзе. – Да, рисуешь ты, парень, хорошо. Но полный тупица. На твоем месте я бы напевал сейчас что-нибудь из реквиема. Агнус Деи, например.

Зигфрид поднял на меня опухшую физиономию. Выглядел он как после хорошей попойки.

– Да-да, – закивал я. – Я знаю Алекса больше, чем ты и твоя сестра. Поверь мне, он выжмет из тебя все дерьмо, когда узнает, что ты натворил… Неужели только из-за нее?

Он вырвал у меня из рук портрет. Положил на колени, заботливо разгладил то, что сам же смял секунду назад.

– Тебе не понять. Я любил ее. По-настоящему! Я хотел, чтобы Алекс выгнал тебя, тогда бы мы снова гуляли в горах... Я рисовал ее, а вечером играли бы в бадминтон или вист… Теперь все кончено. Все… Во сне я горько плакал… мне снилось, я брошен тобой. Проснулся я и долго… плакал в тиши ночной… Можешь меня вызвать на дуэль, дядюшка Харди. Близнецы болтали, в СС так принято, если затронуто имя? Я буду рад избавиться от оков жизни...

Наверное, оно того стоило прострелить австрийскому недоумку если не череп, то колено – как предостережение на будущее. Но притащить этого сопляка в качестве виноватого – значило бы признать невиновность унтерменшен. Не хватало, чтобы Александр узнал о том, кто прижал ее к стенке и вынудил оговорить себя! Тогда с деньгами можно было распрощаться окончательно. К тому же, вопрос, как к этому отнеслась Каролина. С кем, а с ней и ее влиятельным папашей мне сталкиваться лбами было сейчас ни к чему.

Я достал сигареты, посмотрел на птиц в небе.

– Дуэль? С тобой?.. Хе! Я офицер, и, согласно дуэльному кодексу, стреляться могу только с офицером. Так что извини, малыш. Для дуэли у нас разные весовые категории...

– Я не малыш! – Зигфрид вдруг вскочил, как черт из шкатулки: – Меня тошнит от вашей мнимой заботы! Один строит из себя заботливого родственничка, теперь ты!.. Я не дурачок, как вы думали, я знаю, вы с Александром сговорились! Он специально пригласил тебя сюда. Я – талантлив, а он – бездарность. Вы все – жалкие ремесленники, вы завидуете мне! Это ведь я, я первым придумал повторить галерею Людвига Баварского! Это должно было быть мое портфолио для поступления в Венскую Академию художеств! Но Алекс сказал, что пока не стоит говорить об этом отцу, что надо все сохранить в тайне. Я искал натурщиц, рисовал их, а он потом присвоил все себе!.. И ты тоже, дядя Харди. Я видел, как ты смотрел мои рисунки, там в студии. Поэтому и согласился соблазнить мою Ильзе, да? Ну же, признайся, ты ведь чувствовал превосходство надо мной, когда пользовал ее! Клеймо Сальери, Каинова печать у вас всех на лбу!.. Как же я ненавижу, ненавижу... всех вас! Об одном сожалею, что никого из вас не было внутри этого логова! Хочу, чтобы вы горели! Живьем! Все вы! Все!..

Это была истерика. Австрийский ублюдок трясся, махал руками, брызгал слюной, как взбесившийся. Я ошибся. Он был не тупицей. Психом.

– Ненавижу! – еще раз крикнул он и запустил в меня бутылкой вермута. Правда промахнулся – бутылка пролетела на метр правее. Затем схватил свои ботинки и прошлепал босыми ногами по помосту, оставляя мокрые следы. Скрипнули доски.

Асти, что-то вынюхивающая в камышах, подняла морду.

– Взять, – скомандовал я.

...Она догнала его у старой перевернутой лодки. Мальчишка визжал, закрыв уши и глаза, бился об днище лодки. Асти хрипела, захлебывалась лаем, кидалась, пыталась дотянуться до рук, горла, но мешал поводок. Идиот даже не заметил, что собака была привязана.

Я не спешил вмешиваться. Дал Асти пару минут проучить зарвавшегося сопляка, себе – докурить. Когда же оттащил Асти за ошейник, заметил, что Зигфрид перестал кричать. Вместо этого вытянулся и забился словно под напряжением. Изо рта шла пена.

5

Напольные часы пробили десять. Атмосферу библиотеки можно было резать ножом.

Алекс хмуро смотрел в окно, заложив руки за спину. Каролина жалась у стены с видом провинившейся служанки. Посреди них, повесив головы, стояли близнецы. Пауль ковырял мысом ботинка в ковре. Вольфи вытирал слезы кулаком.

– Мы хотели как в СС, проявить силу духа, поставить долг выше привязанности… – бубнил он. – Пауль принес револьвер из охотничьего зала, а я Жозефину. Она не собака, но мы тоже растили ее котенком…

– Мы не хотели сжигать папину студию... – добавил Пауль. – Хотели быть похожими на дядю Харди.

Алекс и Каролина посмотрели на меня, как по команде.

– Зачем притащили кошку в студию? Другого места не нашли? – спросил я.

– Ну ты же рассказывал про шествия, про посвящение в СС ночью, факелы, клятвы… А папа в мастерской лепил статую бога-героя, "Зигфрид побеждающий", – Вольфи шмыгнул носом.

– Это все Жозефина, – подхватил Пауль. – Она опрокинула лампу. Загорелись какие-то тряпки. Мы хотели потушить огонь, пока небольшой. В шкафу стояли какие-то бутылки. Мы думали, там вода. А все как вспыхнет! Мы испугались… хотели позвать на помощь, но прибежал дядя Зигфрид, сказал молчать. Потому что за такое папа нас отправит в школу-интернат или сиротский приют при монастыре, где бьют палками… Сказал, вести себя тихо. Он все решит...

Я сжал кулак:

– Решил, как же...

– Мы не знали, что дядя Зигфрид обвинит тебя, дядя Леонхард! Когда узнали, сразу же все рассказали! – закричали близнецы и бросились отцу. – Папа, дядя Леонхард ни в чем не виноват! Мы больше так не будем!..

– Убери их, – бросил Алекс жене и грубо оттолкнул от себя заплаканных сыновей.

Конечно, он был расстроен из-за студии, еще и ночная попойка давала о себе знать. Конечно, мальчишки заслужили хорошую взбучку. Но как им удалось без проблем забрать револьвер с патронами и сбежать ночью из дома, и никто их не хватился? На месте Алекса я занялся этим вопросом в первую очередь.

Как только за женой и детьми закрылась дверь, Алекс налил воды и жадно осушил стакан. Молчал, тяжело дыша сквозь зубы.

– Лео, правда, что сегодня ночью ты кувыркался с этой берлинкой? – прошипел он.

– Что за чушь? – ответил я. Был удивлен, как резко Алекс сменил тему. – Почувствствовал себя нехорошо, решил лечь спать раньше. Я же говорил...

– Говорил… А вот Алис утверждает, что тебе наоборот, было очень хорошо! Она, как оказалось, побежала тебя проведать и готова засвидетельствовать перед судом, что ты не причастен к поджогу, потому что был не один, а с Ильзе Хольц-Баумерт... Лео, я предупреждал, Зигфрид непредсказуем. Он позволил сгореть моей студии дотла только для того, чтобы подбросить зажигалку и отомстить тебе!

– Алекс, не драматизируй. Дети живы. Кошка тоже. Твой Зигфрид, Лина сказала, пришел в себя. У меня нет к нему никаких претензий, раз он... болен.

– Лео, все здесь в Вассеррозе было к твоим услугам. Я просил об одном, держаться от этой берлинки подальше, потому что у меня будут неприятности. Просил, как друга...

Алекс начинал раздражаться. Надо было спасать ситуацию. Я похлопал его по плечу и сказал, как можно непринужденнее.

– Послушай, старина, взгляни на эту ситуацию с другой стороны. Что говорит наш болтун-Хосси? Сто дверей закрыты, ищи сто первую! Когда я приехал в Вассеррозе, Лина хвасталась, что главная гордость поместья – сыроварня. Так займись делом! Ведь сыр – это тоже своего рода искусство. Только принесет больше дохода, чем глина. Вспомни свое авто прошлое. Поклонники, газеты, личные агенты. Прошла каких-то пять лет, и где все? А сыр… сыр полезен. Каждое утро сыр едят в Берлине, в Вене, в Лондоне, в Новом Свете! Только представь, каждый раз, за завтраком о бароне фон Клесгейме будут думать миллионы!.. В конце концов, что ты оставишь детям, хлам или дело, которое они пронесут через века, как фамильную реликвию рода фон Клесгеймов?..

Алекс ушел, не проронив ни слова. Позже я получил записку, в которой сообщалось, что денежной сделки не будет – Алекс не может и не хочет доверять человеку, который пренебрег его доверием. В связи с этим дальнейшее мое пребывание в Вассеррозе лишено смысла и будет обременительным для нас обоих.

***

Я бросал в чемодан вещи, стараясь не думать о ссоре с тупицей-бароном.

Австрийский боров! Его дети, мои крестники чуть не сгорели заживо, а он вздумал отчитывать меня, кого и когда я трахал! Болтал о дружбе, а сам поверил какой-то девке. Вот стерва! Если бы не ее "забота"...

Я вытер пот со лба. Было жарко. Чтобы проветрить душную комнату сквозняком, открыл окно и дверь. Кто-то испуганно вскрикнул. Оказалось, я едва не задел дверью Каролину. Еще утром она выглядела как сама не своя. Теперь вовсе была белее потолка, опиралась на стену и, казалось, с трудом стояла на ногах. Я помог ей дойти до кресла, принес воды. Спросил, что привело ее ко мне. Забрезжила надежда, что барон образумился и прислал жену озвучить какие-нибудь примирительные новости.

– Леонхард, во-первых, я еще раз хочу поблагодарить тебя за Зигфрида, – тихо проговорила Каролина. – Ты оказался рядом, когда мой брат был в опасности. Страшно представить, как долго он пролежал бы один без помощи… Спасибо. Я буду молиться за тебя. Это особое благородство, ведь мой несчастный брат пытался опорочить твое имя.

– Бывает, – ответил я. – Что-то еще?

Каролина изменилась в лице.

– Да... Только что Александр попросил нас с детьми поехать в Вену. Сказал, ему нужно побыть одному. Но я слышала, как он звонил Герберту, нашему адвокату. Я боюсь, он будет настаивать на разводе… – тонкие губы Каролины дрогнули, она отвела взгляд.

– Развод? Не может быть, – ответил я, хотя никогда не скрывал свое отношение к браку Алекса, всегда говорил, ему нужна была другая женщина.

– Может... Видишь ли, в нашей семье не принято было говорить об эпилепсии Зигфрида. Мой отец потратил много денег на лечение в Швейцарии. В последние годы приступы случались очень редко, от волнения, сильных эмоций. Эпилепсия – это как проклятье, позорное клеймо. Риск, что она передастся по наследству невелик, но он есть. Я знала, какие ходили слухи про нашу свадьбу. Начинающий автогонщик женился на дочери спонсора из-за карьеры, денег. Но только я знала, как Александр мечтал о чистом, здоровом потомстве. Он никогда не женился бы на женщине с эпилептиком в семье!.. А теперь Александр уверен, что мальчики тоже могут быть… ненормальными. Он так и сказал мне!.. Что эпилепсия может проявиться у них в любой момент... Он не простит меня, никогда не простит!..

Каролина заплакала и уткнулась в платок. Я вспомнил, с каким отвращением Алекс смотрел сегодня утром на своих детей...

– Ведь я чувствовала, – вздыхала Каролина, – предупреждала Александра, что не надо приглашать вас вместе... Добром это не кончится!..

– Нас, это кого?

– Тебя, ее и Зигфрида, конечно! – ответила Каролина. – Бедный, он засыпал Ильзе любовными письмами. Собирался жениться… А она после вечеринки в вашем доме поливала Харди Шефферлинга такими нечистотами в каждом письме, что я сразу поняла, она потеряла от тебя голову... Год не могла выбраться из своего асфальтового Берлина. И нашла время только тогда, когда узнала, что в Вассеррозе приедешь ты! – Каролина мельком оглядела меня с ног до головы и презрительно хмыкнула: – Накануне-то свадьбы!.. Да-да, Ильзе помолвлена с сыном одного крупного промышленника. Правда, у нее хватило здравого смысла в нужный момент сбежать.

– Бывает… – выдохнул я. По крайней мере, теперь мне стали понятны шпионские игры фройляйн Хольц-Баумерт, чего на самом деле она так боялась.

– Извини, Лео. Я знала, с кем ты провел ночь, и поэтому непричастен к пожару... Но я не могла допустить, чтобы Зигфрид узнал об этом. Это было все равно, что ударить его ножом… А теперь я растеряна, Харди. Не понимаю, что мне делать... Может, ты поговоришь с Алексом. Пусть я, но мальчики... Чем виноваты они?

Бессонная ночь, пожар, подозрения, ссора с Алексом – я был слишком утомлен, чтобы слушать еще и скулёж Каролины. И я не нашел ничего полезнее, чем согласиться с Алексом: ей и мальчикам действительно лучше было пожить в Вене. Дать барону время остыть. Заверил, что он остынет, поймет, что погорячился, соскучится по ней и сыновьям.

Каролина поняла мой ответ. Встала и прошла к двери. Там в обычной пренебрежительной манере добавила:

– Боюсь, у него не будет времени скучать...

Вспомнив разговор с Ильзе, я понял, что Лина имела ввиду. Она попала в собственный капкан. Что ж, бывает... Но меня заинтересовало другое. В самом деле, почему Алекс заупрямился собрать нас, малознакомых друг другу людей, под одной крышей в одно время? Странно, но и Зигфрид перед припадком тоже бредил, что все было подстроено, спланировано… Что Алекс завидовал ему и хотел избавиться. Я решил, это бред душевнобольного. Но что, если он был прав?..

Что если Алекс просчитал все с самого начала? Я не откажусь от Ильзе, даже после его «предостережений». Это не скроется от глаз Зигфрида, а дальше... Неуравновешенный парень мог покончить с собой – Алекс говорил, Зигфрида уже снимали с моста. Мог попытаться свести со мной счеты. Что он и попытался сделать, вызывал меня на дуэль – если бы не кодекс, я пристрелил бы его. Мог отомстить Ильзе за отвергнутое чувство и свернуть ей шею… Словом, чтобы ни сделал малыш-Зигге, все было на руку Алексу: гроб, тюремная камера, виселица, психлечебница. Главное, его часть наследства переходила фон Клесгеймам. Алекс и его семья становились единственными владельцами «золота трои», как назвал тогда в студии Алекс наследство своего тестя...

Да, Каролина подметила верно. Подстроить стечение обстоятельств – это было "тоже, что ударить Зигфрида ножом». Тонко, с умом. А главное, недоказуемо. Ткнуть подозрениями самого барона? Он рассмеялся бы мне в лицо. Каролина? Она сейчас была просто раздавлена и закрыла бы глаза на что угодно, лишь бы получить прощение мужа – зная крутой нрав барона, не удивлюсь, если он правда озадачил юристов бракоразводным процессом.

Может, поэтому утром Алекс был сам не свой? Не из-за студии, а потому что провалился план? Я не довел дело до конца. Наоборот, позвал парню помощь. А тут еще из шкафа Каролины выпал постыдный семейный секрет… Было от чего прийти в ярость.

Все складывалось в этом пасьянсе, кроме одного. Что вместо того, чтобы довериться мне, придумать что-нибудь вместе, Алекс в темную использовал меня. Посадил, как паука в банку, и ждал развязки. Еще и выставил виноватым. Я отказывался верить, что так со мной поступил человек, которого считал своим другом.

***

У ворот поместья я остановил машину, вышел. Закурил сигарету. Бросил последний взгляд на далекий четырехэтажный особняк, скрытый за деревьями... Если бы сейчас мне предложили заложить свою душу в обмен на то, чтобы стать хозяином всего этого великолепия, я бы согласился без колебаний.

Мне было жаль уезжать. Жаль, что из-за наказания не смог должным образом попрощаться с Паулем и Вольфи. Сам не ожидал, что за две недели смогу привязаться к своим крестникам... Так что Алексу повезло, что он не в моем присутствии назвал их «ненормальными».

Внутри тлел гнев, который разгорался тем сильнее, чем больше я пытался его погасить...

Вдруг внизу я увидел знакомую фигурку и спустился к озеру.

Алеся стояла на коленях и с помоста пыталась дотянуться до розовых лилий. На фоне горного озера, в белом кружевном платье, с распущенными волосами, касающимися воды, она была похожа на нимфу. Посмотрев на часы, вечернее небо, я решил, что найду еще пару минут.

...Заметив меня, Алеся поспешно встала, подобрала с помоста уже сорванные цветы.

– Водяные лилии? – спросил я, глядя на влажные розовые цветы в ее руках. – Королевский цветок. Согласно легенде, они украшали свадебное платье Елены Троянской.

– Знаю, – ответила Алеся. – Представьте себе, Александр мне тоже рассказывал об истории поместья.

Имя барона резануло по уху.

– Рад, что вы нашли общий язык. Очень... Когда ты возвращаешься в Мюнхен? Если поторопишься, могу подбросить до города.

Она удивленно приподняла бровь.

– В Мюнхен? Зачем?

– Каролина не сказала тебе? Она с мальчишками уезжает в Вену. Тебе некого учить музыке...

– Пусть уезжает. Личный секретарь Александра фон Клесгейма – тоже звучит неплохо. Полтысячи рейхсмарок в месяц. Гостевой дом – теперь мой. Беккер на первом этаже тоже.

Алеся нагло ухмыльнулась. "Личный секретарь", вот, что имела ввиду Каролина, когда сказала, что "барону некогда будет скучать".

Что-то царапнуло внутри... Я вдруг остро осознал абсурдность ситуации. Разве отец рисковал с фальшивыми документами для того, чтобы Алеся оставалась в Вассеррозе в качестве очередной игрушки фон Клесгейма? Ну уж нет! Ее паспорт был оплачен из кармана Шефферлингов, а значит и он, и она сама была собственностью нашей семьи. Это было ясно, как день.

– Ты не можешь остаться в Вассеррозе, – сказал я. – Ты... ты не Алис Штерн. Ты не моя кузина. Не рейхсдойче. Ты не та, за кого себя выдаешь...

– Почему же? Я получила все, на что рассчитывала. Осталось соблазнить самого барона, чтобы полностью попасть в портрет той меркантильной дряни, который вы нарисовали утром.

– Ты злишься? Ну, брось! Пожалуй, утром я был немного напряжен, признаю. Наговорил пустяков. Сама посуди, нервы, обстоятельства...

– Пустяков?! – сверкнула она глазами, зелёными, как болотная топь. – Ты угрожал сломать мне пальцы!

– Ты же не сказала, что ушла с вечеринки, потому что беспокоилась обо мне. Я был тронут, правда... Подумай сама, секретарь! Ха-ха-ха! Да чистильщик обуви делает меньше ошибок, чем ты! Не позорься. Это дело не для тебя.

– А что для меня? Перебирать нитки у фрау Линд?

– Почему сразу Линд... Есть более интересные предложения, – сказал я, обдумывая вовремя пришедшую в голову идею: – Теперь я не живу на Хорнштайнштрассе, и подыскиваю кого-то, кто поддерживал бы порядок в моей новой квартире. Вымыть пол, отнести белье в прачечную, закупить на рынке продукты на неделю, приготовить ужин. Выгулять Асти днем, или если я буду отсутствовать утром или вечером. В общем, ничего такого, с чем ты не могла бы справится…

– Снова отглаживать твои рубашки и выслушивать замечания к кофе? Предложи это своей берлинской подружке, – язвительно ответила Алеся.

– Послушай, – продолжил я, посмотрев на часы. Сгущались сумерки, – мне не стоит труда обратится в агентство и не ввязываться в сомнительные сделки. Но в память о матери я хочу помочь тебе. Дать тебе шанс реабилитироваться перед семьей Шефферлинг. Пойми, тебе не место здесь. Если возникнут проблемы полицией, Александр не решит их. А с твоими документами надо быть очень осторожной... Давай решим таким образом. Здесь мой рабочий номер. Ты позвонишь в понедельник, и мы обсудим детали.

Алеся посмотрела на меня, потом на визитку с недоумением и настороженностью туземца, которому предложили сменить набедренную повязку на что-то более цивилизованное. Сжала скулы, впилась глазами, как цыганская ведьма, но вдруг что-то изменилось в ее лице.

– Леонхард, скажи, а правда, что ты снова отправляешься на восточный фронт? – спросила она. Враждебность уступила место чему-то другому, плечи поникли.

– Отец проболтался. Хм... Ну скажем так.

– Тогда... я соглашусь работать у тебя, но у меня будут два условия.

– О, конечно. Совсем забыл, – поспешил сказать я, – Работа будет оплачена. Платить, как немке, я не смогу. Сама понимаешь. Но...

– Можешь вообще не платить! – раздраженно бросила она. – Я о другом. Первое. То, что произошло между нами тогда, в твоем доме… это было ошибкой и никогда не повторится. Никогда. Второе – ты возьмешь меня с собой.

Настала моя очередь недоумевать. Подумал, что ослышался:

– Куда?.. Ты что, хочешь... в Россию?

Она посмотрела вдаль, на перья облаков, на первые звезды над вершинами гор:

– Домой. Я хочу домой...

Я сел в машину в приятном воодушевлении и подбодрил себя еще одной сигаретой.

– Правду говорят, не знаешь, где найдешь, где потеряешь... – сказал я. Асти тяжело дышала, высунув язык.

Умей она говорить, ответила что-то вроде: "Шефферлинг, дьявол, и в этой игре ты ведешь в счете!"

Фактически, одна сделка сорвалась, но была намечена новая. Спонтанная, авантюрная, но довольно прибыльная.

Шарлотта отзывалась об Алесе как о честной, ответственной, трудолюбивой мастерице. Мать тоже хвалила, что на кухне, и с делами по дому она справлялась не хуже, чем штат прислуги за деньги. А в том, что касалось порядка, моя мать была очень щепетильной! Еще плюс, что моя девочка, Асти, знала Алесю и ей не пришлось бы привыкать к «новому лицу» в доме.

Я улыбнулся, вспомнив серьезное лицо Алеси, когда она оглашала условия. Естественно, я не собирался выполнять их.

О том, чтобы еще раз попользовать унтерменшен, не держал и в мыслях. Но когда Алеся с таким волнением в глазах и руках заговорила об "ошибке, которая не должна повториться никогда", подумал: а почему бы нет?

Молодая, привлекательная, на крепком поводке, с Алесей не надо было возиться и начинать с ноля.

Расовая неполноценность? Не жениться же я на ней собирался!

В самом деле, шведская еврейка Цара Леандер до сих пор болталась на киноафишах. Уверен, она была нежна со многими покровителями-рейхсдойче. Французская модница Коко? Об ее романах разве не писали газеты. Ну а как умеют парижанки скрасить немецкому офицеру вечер-другой, я знал лично. Почему же теперь я не мог позволить себе русскую любовницу, которая де-юре имела немецкий паспорт?

...Я откинул голову назад, закрыл глаза. Сладко вздохнул.

Что ж, барон, ты получил свое "троянское золото", а красавицу "Елену" я оставляю себе. Ничего личного. Суум куиквэ, "каждому свое".