Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)
Вечер был тихий. Если бы не мошкара, на таком свежем воздухе можно было бы хорошо выспаться. В тени дома, возле скульптуры, оплетенной желтыми розами, стояла беседка – внутри небольшой садовым столик, за которым Хорст и Кристиан играли в шахматы. Флори сидела неподалеку около небольшого декоративного прудика и болтала рукой в воде и протирала лоб и шею. На самом деле, для восьми часов вечера было еще слишком жарко и душно.
Я спросил Флори, где Алис – оказалось, Чарли попросила ее собрать букет для чайного стола. «Значит, придет сама», – решил я и направился к беседке.
– … А потом мы купим домик где-нибудь в пригороде, где потише. Займусь выращиванием клубники. У меня будет много клубники! Четверть моргена точно, – рассказывал Хорст. Увидев меня, он развернулся на стуле: – Вот и жених! Я же говорил, что папашин портсигар принесет тебе удачу, старина! А ты не верил, рожу кривил.
– Хорст строит планы, – сказал Кристиан. – Сына назовет Вильгельмом. Он будет адвокатом.
– …Или судьей! – перебил Хорст. – Я еще не решил.
– …А издательство меняет на четверть моргена клубники. Слышал, – сел я рядом, угостил друзей сигаретами. – Значит, тебя рассекретили? Ты больше не "рабочий" Краус Маффей?
Хорст как бы смахнул пот со лба.
– Признался и был прощен. Фух! Я так не дрожал, даже когда в прошлом году в фамилии фюрера буквы перепутали и пустили в тираж. Итак, Рубикон преодолен. Впереди другая жизнь. Не городская. Я решил. Большая семья требует большого дома, простора… Нет, она опять! Ведь простудится, – Хорст погрозил пальцем Флори, которая сняла кофточку и принялась обмахиваться маленьким веерком.
– Хосси, сейчас градусов двадцать пять, – заметил Кристиан.
– А сквозняки? Вечернее тепло коварно. Однажды летом я здорово простудился. А тогда тоже все говорили тепло, тепло!
– Случайно не когда мы ездили в Австрию к Алексу? – вспомнил я. – Ты тогда напился и заснул в винном погребе.
– Меня просто сморило на жаре. Австрийский климат не для моей прусской крови, – начал оправдываться Хорст, но мы с Кристианом рассмеялись и не дали ему договорить. Хорст передразнил наш смех, скрючив рожу. – Идиоты!..
– Без обид, Хосси, – сказал Кристиан. – Мы не со зла. Просто ты в очередной раз нас удивил! С твоими-то… вкусами и кругом общения, и вдруг такая девушка? Милая, простая, искренняя…
– В самом деле, Хосси, – поддержал я. – Еще месяц назад ты призывал такой тип женщин едва ли не колесовать. Помнишь, в бильярдной, какой-то докторишка дочку нахваливал?
– Все течет, все меняется. Я что не человек? Не могу влюбиться? Выбор его удивляет… Хе! А к выбору Харди у тебя вопросов нет? У меня вот есть.
– Хосси, у тебя ко всем есть вопросы, – сказал Кристиан. – Александр женился. У тебя вопросы. Я – вопросы. Харди – опять вопросы.
– Ну, к твоему браку я отношусь со скептицизмом, но допускаю. Ты, – Хорст оглядел Кристиана, – мягкий, весь в науке, литературе. Беспомощный, как ребенок. Тебе нужна сильная рука и женщина, которая крепко стоит на ногах, а не витает в облаках. Другой вопрос, что эта женщина... Кхе.. Мда... Так вот. Всë, абсолютно всë, включая брак, в Германии должно способствовать созданию расово и идеологически однородного общества. Так что тебе, Харди, нужна какая-нибудь белокурая голубоглазая дочь Рейха. Понятная, простая и надежная, как табурет. А Алис, она такая, с секретом. Мутная река с подводными камнями. Мне почему-то кажется, ей ближе Liberté, Égalité, Fraternité, чем идеалы Рейха, за которые Харди проливал кровь. А разные взгляды в отношениях, тем более в супружестве – это бомба замедленного действия.
– Мало ли что тебе кажется, – усмехнулся я. – Если она долго жила во Франции, это не значит, что она приняла идеалы Великой французской революции.
– Возможно, Алис более традиционна в оценках немецкой действительности. Разве это плохо? – вступился Кристиан. – Наоборот, они дополняют друг друга: прошлое и настоящее, традиции и современность. В конце концов, именно единство и борьба противоположностей в диалектике являются источником развития. Эти два начала борются друг с другом, отрицая друг друга, но в то же время обусловливают существование друг друга.
Хорст как маятником закачал головой и пальцем. Отчеканил, как приговор:
– Мы говорим о двух принципиальных людях с принципиально разными политическими убеждениями. И не рассказывайте мне сказки о любви, как о великой соединяющей, всепрощающей силе! Чепуха! Согласен, на какое-то время чувства, страсть притупляют взгляды. В постели не до идеологий. Но когда страсти перекипят, пена сойдет, что потом? Харди, ну... ведь она не сторонница фюрера. Флори как-то обмолвилась, что Алис ни пфеннига не пожертвовала на помощь нашим солдатам. На мой "Хайль" она обычно отвечает: "Здравствуйте, Хорст". Не веришь, проведи эксперимент, спроси, верит ли она, что коммунисты подожгли Рейхстаг в тридцать третьем. И что она думает о последовавших за этим декретах.
– Не думаю, что она о них слышала вообще, – отвечал я. – Моя мать, светлая память, была абсолютно аполитична. Ей это не помешало прожить с моим отцом тридцать лет. Когда женщина разделяет твои убеждения – это хорошо. Но когда она не вдается в подробности, еще лучше.
– Аполитична? – Хорст задумался. – Хорошо, если так. Потому что в противном случае одному из вас двоих придется либо уступить, либо сломаться.
– Ты много болтаешь и сейчас лишишься ферзя.
Кристиан подтвердил мои слова на шахматном поле и поставил шах. Хорст махнул рукой, поднял глаза на Флори и сделал грозное лицо:
– Флорентина, не сиди на камне!..
Флори в ответ показала язык. Хорст скакнул ладьей по диагонали в конец доски, бросил мне: "Доиграй!" и поспешил к возлюбленной.
Кристиан проводил его мягкой улыбкой.
– Не слушай его, Харди. Работа сказывается на нем. Когда человек пишет под диктовку то, что ему говорят, со временем он теряет себя, перестает иметь собственное мнение. Вот и крутится, как флюгер. Скажет одно, потом другое. Мне он тоже намекал на разные гадости про мою жену. Будто я слепой и не знаю, что делает Шарлотта... А Алис хорошая девушка. Думаю, ты будешь с ней счастлив.
Кристиан говорил искренно. Но я посчитал лишним развивать эту тему и вернул белую ладью на место, оценил оставленную партию. Если в карамболе Хосту не было равных, то в шахматах он начинал ерзать на половине партии. Более того, до сих пор путал, как какая фигура ходит.
– Думаешь спасти партию? – спросил Кристиан.
– Черт знает. В карты бы посоветовал, а здесь… По-моему, она обречена, – ответил я и сделал ничего не значащий ход пешкой. – Кристиан, а как твои дела в университете на поприще науки?
– Ничего интересного.
– Разве? А я слышал в ваших стенах появились поклонники епископа Галлена...
– А-а-а, ты об этом, – Кристиан вздохнул. Подпер подбородок рукой. – Да, на прошлой неделе я дважды имел удовольствие общаться с твоими коллегами. Извини, но если ты прощупываешь меня про эти листовки, мне нечего сказать сверх того, что сказал им.
– Неужели? Не верю, что ты рассказал все слухи, все странности, свои подозрения.
– Откуда они должны у меня появиться?
– Ты, как и я, ты ходишь по улицам и тебе тоже попадаются разные «крамольные» надписи и призывы. Как думаешь, этим занимаются взрослые люди? Нет. Скорее мелкие ублюдки, вроде твоих студентов. Которые, к слову, тебя ценят и доверяют, сам же говорил. А значит, готовы поделиться информацией.
– Предлагаешь, собрать их в аудитории и устроить допрос? – спросил Кристиан. Его голос потерял прежнюю доброжелательность.
– Разумеется, нет! Не надо никого допрашивать. Так, если что-то вдруг услышишь, дойдет слух, скажи мне. Я могу на тебя рассчитывать, как на друга?
Кристиан долго смотрел на доску, потом куда-то в бок, поверх кустов и деревьев, на розовое закатное небо и белесые облака.
– Как на друга – да. Сотрудничать с гестапо и писать доносы на своих учеников я не буду. Извини, Харди. Тебе шах и мат.
Я не смотрел на доску. Обычно мягче ваты, совершенно ручной Кристиан теперь как никогда говорил уверенно и твердо. Я не сомневался, одного намека на сотрудничество будет достаточно, чтобы Кристиан заверил меня в своей дружбе и поклялся достать зубами даже угли из костра. Минуту назад, когда он говорил, что "знает о проделках своей жены", в его голосе слышался упрек, но он даже не осмелился поднять глаза. Откуда теперь в робком ягненке проснулся лев, я не понимал, но это насторожило.
– Перенесем наш разговор, скажем, на понедельник? – предложил я, потому что показалась прислуга с вазой и букетом цветов. Рядом шла Алеся.
– Конечно! Около шести я буду свободен, – повеселел Кристиан. – А где встретимся? Около стадиона открылось хорошее кафе. Хорошее пиво, вкусные обеды, приветливые официантки. Там в клетке живет огромный попугай и приглашает посетителей!
– Нет-нет, – ответил я. – Дитлинденштрассе, тридцать два – сорок три. Серое здание. Поговорим там.
Я достал записную книжку. Адрес писать не стал – уверен, Кристиан его помнил еще с прошлого визита в гестапо. Написал только номер своего кабинета и время – десять утра.
Кристиан поменялся в лице.
– О, милая, ты как раз вовремя, – сказал я подошедшей Алесе, поцеловал ее руку. – Чудесный букет! Твои пальчики теперь пахнут цветами. Садись.
Алеся отказалась и выжидающе посмотрела на Кристиана. Он схватил со стола лист бумаги, внезапно вспомнил, что ни мороженое, ни кофе еще не подали, и побежал разбираться.
– Леонхард, я пожалуй пойду, – сказала она, поправляя кружевные перчатки. В голосе, лице, чувствовалось напряжение.
– Почему? Что-то случилось? – спросил я. Завтра выходной, а на часах не было и девяти.
– Все хорошо. Просто поздно. Флори ночует у Хорста. А там квартира открыта. Домовладелица заметит – мало не покажется. Надо идти.
– Если все хорошо, почему ты не улыбаешься? – спросил я и отогнал от волос Алеси бабочку, по-видимому, привлеченной заколкой в виде цветка. – Улыбнись. Разве нет повода? Меня уже поздравили со свадьбой не единожды.
Алеся улыбнулась, но взгляд ее оставался холодным, колючим.
– С чем поздравлять? – спросила она. – С лишней головной болью? Флори уже прожужжала уши: «Какое платье хочешь?», «будешь ли венчаться?». Не беременна ли я? В самом деле, отличный повод улыбнуться. Правда, зачем тебе это было надо?
– Я решил, так будет удобнее. Любая немка счастлива стать невестой офицера СС. Можешь рассматривать это как мой подарок на твой день рождения.
Я не кривил душой. Я хорошо помню, как в Галиции, рейхскомиссариате Украина, жили в доме одной милой вдовы. Ее красавицы-дочери начищали до блеска мои сапоги, стирали вещи, танцевали для нас и пели песни, и даже целовали мне руки, когда я угощал их леденцами... А за год до того жена одного крупного пражского чиновника вовсе покончила с собой после того, как получила мое прощальное письмо. Те же славянки, и тоже красивы…
Я хотел обнять Алесю, но она отвернулась:
– Спасибо за подарок. Кузина – так кузина, невеста – так невеста. Как у нас говорят, хоть горшком назови, только в печь не ставь.
– Не понимаю, чем ты недовольна? – сказал я. Мне не нравился ее сердитый тон. – Я избавил тебя от назойливого внимания барона и сохранил твое доброе имя. Может ты не знаешь, но подарками покупают только шлюх? Они обязывают. Или в России принято принимать драгоценности от женатых мужчин?
– В России принято держать слово. Тем более мужчинам. Сказал – сделал. В России никто не гордится тем, что выставил кого-то дураком, что солгал и подбил на ложь другого, потому что этот другой связан по рукам и ногам и ничего не может сделать… В России за это не благодарят, а морду бьют, – Алеся говорила тихо, даже немного устало, но за каждым словом слышалась злость и раздражение.
– Почему солгал?
– Согласно Закону об охране немецкой крови и чести от тридцать пятого года ты не можешь на мне жениться. Я не немка. Я русская, – это слово Алеся сказала твердо и не скрываясь. Я осмотрелся. К счастью, лишних ушей не было.
– Или ты не согласен с Законами своего Рейха? Не согласен с политикой фюрера?
– Нет... – ответил я. Был немного сбит с толку этим аргументом.
– Что нет? Не согласен?
– Согласен, разумеется… Но паспорт у тебя рейхсдойче. Так что ничто не мешает мне назвать тебя своей невестой. Только невестой. О настоящей свадьбе речи не идет, разумеется.
– Даже так?! Какая прелесть! – засмеялась Алеся и плеснула руками. – Послушайте, герр офицер, а вы не боитесь?
– Боюсь? – удивился я. – Чего?
– Меня. Вдруг я тайком залезу в твой кабинет за какими-нибудь документами. Ты ценный источник информации. Или раскроется моя фальшивая биография? У тебя возникнут проблемы. В конце концов я могу убить тебя. Имею полное моральное право, поверь. Хотя бы то, что такие как ты пытали и повесили моего брата.
– Я не вешал твоего брата. Это раз, – ответил я. – Два – рабочие документы я дома не храню и обсуждать свои служебные дела не намерен. Что касается остального, ты все это можешь сделать. Но сама же призналась, что связана по рукам и ногам. Это ведь о нашем соглашении, так? Зачем тебе убивать меня, если от меня зависит твое возвращение домой?
Алеся молчала. Сжимала скулы, пальцы в кулак и напряженно смотрела по сторонам. Я подошел ближе, погладил ее плечи, пригладил волосы.
– Я ответил на твой вопрос? Тогда успокойся. Ты слишком взволнованна и не можешь правильно оценивать произошедшее. Попробуем десерт, попрощаемся, и я провожу тебя. Таков был первоначальный план действий на вечер, и я не вижу причин его менять. Да, вот еще, – добавил я, – зови меня Харди. Выглядит нелепо, что ты до сих пор называешь меня полным именем.
Алеся не ответила. Ни к мороженому с шоколадной крошкой, ни к клубнике со сливками, ни к обожаемым конфетам из молочного шоколада она так и не притронулась.
Около десяти вечера мы стояли на пустой остановке. Автобус только что ушел, и Алеся, вздохнув, побрела по улице. Становилось прохладно, и она потирала голые предплечья. Я снял с шеи легкий джемпер, который предусмотрительно захватил с собой, полагаясь на позднюю прогулку, и накинул ей на плечи. Алеся поблагодарила – это «спасибо», было единственным словом, которое она произнесла за последние четверть часа.
Я пытался начать с пустяков, веселых историй, но разговор не клеился.
Улицы были малолюдны. Магазины и лавка закрыты, горели только фонари и луна. Пели птицы, где-то за деревьями, в парке мелькали разноцветные огоньки гирлянд, слышалась музыка. Я искал глазами хоть одну запоздалую цветочницу, но этих обычно вездесущих бабенок с корзинками цветов, как назло, нигде не было. Хотел подарить Алесе цветы. В конце концов, у нее был день рождения.
– … Кстати, сколько тебе сегодня исполнилось? Двадцать пять? – спросил я.
– Не знаю, наверное.
– Как же это? У тебя же сегодня день рождения.
– Не у меня. У Алис Штерн. Александр запомнил дату, когда смотрел паспорт. А ей да, сегодня двадцать пять.
Алеся отвечала так, словно случайный прохожий спросил, который час. Вдруг остановилась, как будто кого-то заметила.
– Линда?.. Линда! – крикнула Алеся и поспешила на другой конец улицы. Возле круглосуточной аптеки стояла женщина и качала коляску. Ребенок кричал, Линда, невысокая блондинка, нервничала и не на шутку волновалась.
Как выяснилось, ее старшая дочь лежит с температурой. Доктор выписал рецепт, и пришлось срочно бежать в аптеку.
– … А ее как оставлю? – восклицала женщина. – У Клерхен и без того болит голова. Алис, девочка моя, присмотри за Анной! Я всего на минутку, не больше! Она ведь не даст спокойно купить… Только отойду – кричит!..
Алеся заверила, что все будет в порядке. Обрадованная Линда исчезла за стеклянной дверью с аптечным крестом.
– Знакомая? – спросил я.
– Тоже портниха из ателье, – ответила Алеся.
Ее прежнюю мрачность как ветром сдуло. Она пряталась за ладони, напевала что-то веселое, трясла погремушкой будто в коляске кричал ее собственный ребенок. Ничего не помогло, и Алеся взяла его на руки.
– Добилась своего? Посмотри, как помидорка, – ласково говорила Алеся, убирая с лица девочки пушистые волосики. – Приучила тебя мама к рукам, а теперь не знает, что делать. Да? Кто у нас шумел? Кто кричал?
Алеся щурилась и щекотала носом грудь девочки. Даже не заметила, как с плеч слетел мой джемпер, и я едва успех подхватить его. Девочка перестала плакать, только булькала губами. Потом заметила меня и протянула мне ручку.
– К дяде хочешь? Иди к дяде, – сказала Алеся. – Подержи пока. Да не бойся! Не мина, не взорвется.
Не успел я возразить, как ребенок оказался на моих руках. Сама Алеся ловко поправила пеленки в коляске. Я разглядывал девочку – она меня. Не хотел, чтобы она снова начала визжать, но она вдруг схватила меня за нос и заулыбалась слюнявым беззубым ртом. Я невольно улыбнулся в ответ.
– Как ее зовут? – прогнусавил я.
– Анна, – ответила Алеся и, достав платок, вытерла ребенку рот от слюней.
В этот момент с нами поравнялась пара, гуляющая с таксой. Пожилая фрау заметила: «Какая красивая семья... Крошка – вылитый отец!» Ее супруг пошевелил пышными бисмарковскими усами, пробормотал: «Да-да».
Алеся с недоумением усмехнулась. Я пожелал пожилой паре хорошего вечера. Девочка тем временем начала тыкаться носом мне в грудь.
– …А вот кусать дядю не надо, у него нет того, что ты хочешь. Давай, а то сейчас всю рубашку тебе ослюнявит.
Алеся забрала ребенка у меня из рук также внезапно, как и вручила. Девочке это не понравилось, и она снова расплакалась, царапая воздух ручками. Но из аптеки выбежала мать. Рассыпалась в благодарностях, доложила о покупках и, уложив ребенка в коляску, поспешила домой.
...Алеся проводила ее долгим, печальным взглядом. И только когда темная фигура исчезла, мы снова пошли по дороге.
– Ты любишь детей? – спросил я. После увиденного был уверен, что нашел нужную нить разговора.
– Как их можно не любить? Особенно таких крох. Беззащитные, маленькие...
– Просто любить мало. Ты держалась так уверенно, как настоящая мать! Нет, правда. Даже прохожие обманулись.
– Это опыт, – ответила Алеся. Мои слова ей явно польстили. Даже глаза оживились. – В Минске на каникулах я подрабатывала в детском садике. Лето, чем заняться? Да и деньги нужны. У меня таких было двадцать пять грудничков.
– Двадцать пять?!
– Двадцать пять. Справлялась, ничего.
– Если ты так любишь детей, почему не родила сама? – спросил я.
Алеся снова стала серьезной. Ответила тихо, без эмоций.
– Да как-то… не сложилось.
– Карьера пианистки? Успех, поклонники?
– Карьера? Карьера женщины – это дети, семья, дом. Это самая важная и счастливая карьера. Разве это вот, – Алеся с тоской оглянулась, словно там, у аптеки снова видела коляску: – разве это карьера заменит? Или успех... Нет. Глупости.
– Ты права. Тем не менее, в России у тебя был мужчина?
– Был.
– Муж? Любовник?
– Жених. Мы хотели пожениться. Подали заявление...
– Почему не поженились?
Алеся не ответила. Только повела плечом. Вспомнилась болтовня Флори об изменах. Возможно, этим и объяснялось напряженное молчание.
Наконец мы вошли в тихий темный двор. Алеся остановилась под единственным грязно-желтым фонарем, нашла глазами свое окно.
– Пришли, – сказала она. – Спасибо, что проводил.
– Пустяки. Какие планы на завтра? – спросил я.
Было уже поздно, но что-то как будто не отпускало от нее ни на шаг. Топтался на месте, придумывал на ходу вопросы, чтобы хоть как-то оттянуть расставание.
– Закончить то, что должна была сделать сегодня. Квартиру убрать, постирать, собраться на работу. Найду чем, заняться. Вон, клумба под окнами заросла совсем.
– Много дел, – ответил я. – Завтра утром я иду в церковь. С матерью ты всегда по воскресеньям посещала мессу. Это хорошая традиция. Я мог бы взять тебя с собой.
Алеся покачала головой.
– Спасибо, но завтра я буду искать мастера. Надо наконец разобраться с этим замком. Он мне надоел.
– Как же сегодня? Будешь ночевать с открытой дверью? Не страшно?
– Нет. Придвину комод к двери.
– Это тяжело. Ты такая хрупкая... А если пожар? Как ты его сдвинешь? Нет, это очень опасно. Это неправильно.
– Что делать? Если у тебя есть на примете мастер, который примчится сейчас чинить замок, давай. Я позвоню.
– Мастера нет, но если речь идет о безопасности, то я мог бы посмотреть. Не думаю, что там что-то серьезное.
Алеся отнеслась к моим словам с недоверием, но пригласила в дом.
***
…Я снял сувальдный замок, вскрыл корпус и осмотрел его внутренности. Думал, что замок достаточно почистить или смазать, но пластинки были нормальные, пружина на месте, ржавчины нет, так, совсем немного грязи, не критично для работы.
Вставил замок обратно. Прислушался. Щелчки легкие, свободные, ключ поворачивался плавно. Закрыл дверь – ключ застрял. Как будто что-то не давало ригелям войти в пазы. Появилась мысль ослабить болты – если они перетянуты, неудивительно, что механизм клинило.
Я почесал отвёрткой затылок, посмотрел на всю дверь, постучал, надавил плечом, попробовал закрыть. Позвал Алесю.
– Так вот, – заключил я, – замена замка здесь ничего бы не решила. Замок исправен. Думаю, это дверь.
– Дверь? – удивилась Алеся.
– Да. Дожди были, может, сырость. Дерево разбухло. Потом зимой топили, дверь подсохла, и снова все работало... Иди, поищи напильник.
– Зачем? – спросила она, но поняв, что вопрос лишний, ушла. Вернулась с инструментом. Я сточил отверстие в опорной планке, и замок открылся-закрылся как по маслу. Проблема в самом деле была в дверном полотне.
– Надо же, открывается… – Алеся защелкала ключом, что-то вроде признательной улыбки коснулось ее губ. Но на мгновение. Алеся снова вскинула подбородок, ушла в комнату, вернулась обратно с деньгами.
– Вот, возьми. Это за замок.
– Значит, старика ты отблагодарила поцелуем, а меня – деньгами? – спросил я.
– Учла критику. Бери. Я очень устала и хочу спать.
Я взял чуть больше половины – посчитал, это достаточной оплатой и ушел.
Вышел на улицу, закурил. Надо было сориентироваться, что быстрее, дождаться автобуса или дойти пешком. Если так, то как срезать путь. Я шел не спеша, ни о чем не думая. По пути меня остановил патруль – рядовая проверка заняла еще пару минут.
Вдруг позади послышались быстрые шаги. Я обернулся. Ко мне бежала Алеся. Она буквально врезалась в меня:
– Что случилось?! – спросил я.
– Ничего... Хотела еще раз поблагодарить за помощь. Если бы у меня сегодня на самом деле был день рождения, лучшего подарка я бы не пожелала... – она тяжело дышала. Выглядела взволнованно, не так как до того, в квартире. – И еще прости, что наговорила сколько ерунды там, в саду. И за прогулку, и за вечер... И что в кино не пошла тогда.
– Я не обижен. Все хорошо.
– Просто день какой-то. Ты со своими замечаниями, потом Александр с разговорами про Париж, в котором я и не была никогда. Кристиан рассказывает мне про Пушкина, а я делаю вид, что не знаю кто это. А у самой слова, слезы – все здесь… – Алеся указала на своë горло. – Поздравления, помолвка, поцелуй при всех…
– Да, пожалуй, это было лишним.
– Нет. Но... мне очень сложно здесь, понимаешь? – Алеся с трудом подбирала слова, как на исповеди: – Я иногда даже спать боюсь: вдруг заговорю во сне по-русски?.. Флори обижается, что я скрытная, гордая, дикая, потому что не болтаю, не хожу на вечеринки к ее друзьям… Ну, я этого и раньше не любила, а здесь это невыносимо! А еще я боюсь. Боюсь запутаться во вранье.
– Понимаю. Но со мной тебе нечего бояться, – успокоил ее я. До конца не понимал, зачем она прибежала сейчас, даже не сняв домашних туфель, говорит какими-то обрывками и ходит кругами.
Наконец Алеся подняла голову и посмотрела мне в глаза:
– В этом и дело. Это какое-то безумие, но... ближе тебя у меня здесь никого нет. Ты единственный, с кем мне не надо притворяться. Не надо играть роль Алис Штерн и бояться что-нибудь не то сказать из своей вымышленной биографии… Даже когда ты говоришь мне неприятные вещи, это все равно лучше, чем когда с тобой разговаривают, как с кем-то другим... Если бы все не открылось тогда ночью, я, наверное, сошла с ума, жить чужой жизнью... Я хочу, чтобы ты это знал сейчас, потому что будет завтра я не знаю. Будет ли оно вообще... Ты только не забывай меня, пожалуйста...
Алеся говорила на эмоциях, но это не была истерика. Скорее какая-то обреченность, желание выговориться.
Я улыбнулся, взял ее лицо в ладони. Любовался им.
– Завтра будет. Я зайду за тобой утром, и мы пойдем в церковь. А потом погуляем по городу. Позавтракаем в кафе около стадиона: там есть говорящий попугай. Все будет хорошо. Со мной тебе нечего бояться. Яволь?
Она улыбнулась и по-детски доверчиво закивала.
Я поцеловал ее, и почувствовал, как ее руки обвили мою шею.
– Поедем ко мне... Сейчас... – прошептал я. Не хотел отпускать ее от себя.
– Не надо... Завтра увидимся, в церкви, – сквозь поцелуй прошептала Алеся.
Она еще раз сильно, даже с болью прижалась губами к моим губам, затем оттолкнулась от меня и быстрым шагом, не оглядываясь, исчезла в темноте летнего вечера.
***
Вернулся домой поздно. Разделся и лег в постель, но долго не мог уснуть. Лежал в кровати, дергал ногой в такт вертевшейся в голове песенки. Шел третий час ночи, а мне хотелось смеяться и пританцовывать.
...Только не забывай...
Господи! Да я только о ней и думал! Перебирал день, вычленяя только те события, сцены, моменты, где была Алеся. Рисовал ее в своей памяти, вспоминал разговор: каждое слово, интонацию, взгляд, находил что-то особенно волнующее и прокручивал это в голове, как понравившуюся пластинку.
К сердцу подкатывала теплая волна, когда, раз за разом слышал ее признание, что "я близок ей, как никто другой".
Что скрывать, я тоже привязался к ней. Когда нас приняли за семью – анекдот, глупая нелепость! – я лишь посмеялся, но мне хотелось, чтобы это было правдой.
...Красивая девушка, хорошая хозяйка, честная, трудолюбивая, она тряслась от счастья, прижимая к груди чужого ребенка, и едва не покрутила пальцем у виска, когда я предположил, что карьера могла бы ей заменить семью... Такую девушку я бы хотел видеть рядом с собой не только в постели.
Да, с ней было сложно, но и легко одновременно. Меня тянуло к ней, только наедине с этой русской я не чувствовал холодной ноющей пустоты, которая появилась после похорон Евы.
Почему? Наверное, потому что я влюбился. И сам не заметил этого.
– ...Счастье я свое нашел, то волос ее волшебный шелк, Эрика... – напевал я. Чувствовал себя совершенным мальчишкой.
Никогда прежде не ждал воскресной мессы с таким нетерпением...
