Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)
Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток–Запад.
Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.
Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.
– Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, – объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. – Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.
– Избегают паники, – ответил я. – Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?
– Тяжелых батарей – может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.
– И все? – удивился я.
Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.
– Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, – продолжил отец. – Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.
– Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, – ответил я.
Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.
Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на «Разбитый кувшин» Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка – знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.
Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.
Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.
На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плëтензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль – девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" – так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.
Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.
Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал – Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.
Однако, все взвесив, я решил, что глупо отказываться из-за таких мелочей от выпивки и хорошей еды.
***
Карпатская кабанина, закуски с русской икрой, греческие маслины и паштет из гусиной печени, – за все это мой отец выдал целый фейерверк комплиментов, как хозяйке дома, так и Ильзе. Его аппетиту и настроению можно было позавидовать.
Я поглядывал на часы – должен был принять дозу морфина около двух часов назад, но не рискнул. Все-таки в полумраке театра было проще спрятать суженные зрачки, чем в богатой гостиной берлинского сотрудника Абвера.
Фрау Хольц-Баумерт, приятная женщина с печальными глазами и камеей на мясистой шее, с особенной теплотой, по-матерински наблюдала за тем, как я ем. Ильзе больше забавляла разговорами моего отца: о погоде, столичных новостях, преимуществе каникул в Италии перед французским побережьем или Грецией.
– Как вам нравится новый Берлин, господа? – спросил Хольц-Баумерт, тяжело откинувшись на спинку темного резного стула.
– Столице идет героический греко-римский стиль, – ответил я. – Шпеер не зря получает награды и назван первым архитектором Рейха.
Отец промолчал. Хольц-Баумерту наоборот, мои слова пришлись по вкусу. Весной мы расстались не на самой приятной ноте. Он и теперь был не слишком дружелюбен, но после того, как я похвалил выбор вина к обеду, довольно улыбнулся и смотрел не столь угрожающе.
– Леонхард, в тебе говорит прусская кровь твоей матери, – ответил он и кивнул жене: – Он похож на Магду, не так ли?
– Поразительно, – выдохнула фрау Хольц-Баумерт и сложила ладони на груди. – Мы не смогли присутствовать на похоронах, Георг, но еще раз выражаем свои соболезнования... Магда была замечательной подругой, женой, матерью.
Отец молчаливо кивнул, опустив глаза.
– А какой она была в молодости, Леонхард, – мечтательно добавила фрау Хольц-Баумерт. – Мы же вместе воспитывались в пансионе. Красивая, веселая, а как танцевала! Какие за ней ходили кавалеры! А сердце отдала вашему отцу, в которого влюбилась с первого взгляда на офицерском балу.
– Видишь, папа, а ты утверждал, что из любви с первого взгляда ничего полезного получиться не может, – вмешалась в разговор Ильзе.
Хольц-Баумерт строго посмотрел на дочь, но под еще более строгим взглядом супруги набрался терпения. Никогда бы не подумал, что чиновник такого уровня может оказаться обычным подкаблучником.
– Потому что раньше, моя дорогая дочь, были другие нравы, – объяснил Хольц-Баумерт. – Раньше после первой влюбленности знакомили с родителями, а не приглашали на ночные катания на лодке...
– Брось, Вольф. Разное случалось и с нами, – перебил отец и подмигнул Ильзе. – Пройдет лет двадцать, и они будут упрекать своих детей, а те своих... И так до скончания века. Мы тоже когда-то мнили себя гренадерами Вильгельма, которым море по колено. В нас тоже не было сомнений, а только дерзость, смелость, решительность. Все согласно лозунгам: мы перековываем нацию в сталь, и из нее делаем человека. А то, что не сможет... Ох, забыл...
–…а то, что не может гореть, мы зажжем снова силами нашей молодежи, – одновременно сказали я и Ильзе, когда отец запнулся. Невольно переглянулись с ней.
Эта нелепица вызвала особое умиление у фрау Хольц-Баумерт. Она положила ладонь на руку мужа и чему-то одобрительно кивнула.
После обеда фрау Хольц-Баумерт с дочерью оставили нас, и мы прошли в библиотеку, отделанную полированным деревом и темно-зеленым шелком. Отец и Хольц-Баумерт, рассаживаясь перед камином, кряхтели и сетовали на суставы.
– Ну, что думаешь о своем новом начальнике? – иронично спросил Хольц-Баумерт о Мюллере, после смерти Гейдриха занявшем его место на руководящем посту РСХА.
– Баварский крестьянин, воевал в Великой войне, профессиональный полицейский. У меня нет другого выбора, кроме как довериться человеку, так похожему на меня, – рассмеялся отец. За ним гулко, как в трубу, захохотал и Хольц-Баумерт.
– А что люди, недовольных в Баварии стало больше, или как? – спросил он с ухмылкой.
– Народ – это бестолковый попугай, ему что скажут, то и повторяет. Куда интереснее то, что говорят в высоких кабинетах, – с тем же лукавым прищуром ответил отец. – А это уже сфера ответственности не гестапо. Так что лучше ты скажи, что говорят в офицерских кругах Берлина.
– Что говорят... Все мы знаем, что говорят, – вздохнул Хольц-Баумерт. – Что близок решающий момент.
Отец улыбнулся и, как бы поясняя мне слова Хольц-Баумерта, сказал:
– Что значит, человек собрался в отставку. Какой трезвый взгляд на вещи и откровенность!
– Оставь, старина! Он сам все понимает, – посмотрел на меня Хольц-Баумерт. – Германия обязана остаться великой европейской державой, обязана сохранить при себе Австрию, Западную Польшу, Судеты. Но Атлантическая хартия, подписанная Черчилем и Рузвельтом, ставит это под угрозу. Они хотят полного разоружения Германии.
Отец пожал плечами:
– Наивно было полагать, что нашим «старым добрым» врагам нужна сильная Германия. К тому же их вдохновляют наши разочарования на русском фронте. Еще и Испания объявила себя невоюющей стороной, лишив нас Гибралтара… Если бы русские не оттягивали столько наших сил, то мы давно разорвали бы в клочья британцев вместе с их индюком-Черчилем.
– Да, этот русский кентавр оказался не таким уж дохлым, как мы думали. Уже очевидно, что в России мы не справимся одни, – поддержал Хольц-Баумерт.
– Ничего, человеческие ресурсы – продукт восполняемый, – ответил я. – У нас есть итальянские солдаты, румыны, венгры, чехи. Это что касается военной силы, а что до рабочих – вагоны с русскими рабами прибывают такими же плотно набитыми, как и с продовольствием. Так что и это не проблема.
Хольц-Баумерт покачал головой и пригубил вина.
– А если русским в Европе станут помогать американцы и англичане? По-настоящему помогать, а не как сейчас. Поговаривают, что Рузвельт пообещал Сталину, что англичане и американцы вторгнутся во Францию уже в этом году. События в Дьеппе это только подтверждают.
– Вы имеете ввиду августовскую операцию, когда у берегов Франции были уничтожены англичане, перешедшие Ла-Манш? – уточнил я.
Хольц-Баумерт кивнул и продолжил рассуждать:
– Впрочем, смысл им помогать? Ни американцам, ни англичанам не нужен Сталин в Европе. Никому не нужна здесь красная зараза. И русские, ее разносчики, тоже.
– В том-то и дело, – согласился отец. – Британцам мы слишком сильно сдавили глотку, поэтому и получился этот абсурдный союз Англии с Советским Союзом... Все решится на востоке. Все сейчас смотрят на восток, на наши дела там. Уверен, как только станет очевидным, что мы сломали хребет большевикам, и англичане и американцы запоют по-другому. Но если хребет перебьют нам, то увы, они по-дружески похлопают русских по плечу, скажут, что всегда были уверены в их общей победе, а потом наденут салфетки, как перед обедом, и приступят к поглощению Германии… Впрочем, русским тоже не дадут передышки.
– Вообще-то за подобные пораженческие настроения на фронте пускают пулю в лоб, – заметил я. – Войска Листа на Кавказе дошли до нефтяных скважин Майкопа. Страны «Оси» вот-вот завоюют весь мир, мы соединимся с японцами, и Великий Рейх будет простираться от Арктики до Индийского океана. Надо просто подождать. Победа почти у нас в кармане.
Хольц-Баумерт переглянулся с отцом, посмотрел на гаснущее пламя в камине.
– "Почти", "вот-вот", – пробормотал он. – Сколько этим летом было шума вокруг побед Роммеля. За семнадцать дней он достиг Эль-Аламейна. Водолазы-диверсанты из итальянской MAS взорвали половину английского флота в прибрежных водах Гибралтара, Мальты, Александрии. Это дало нам возможность продвинуться в Африке. Все так шло хорошо!.. А потом "Лис пустыни" попался в ловушку. Человек, который когда-то со стотысячной армией разбил британскую семисот пятидесяти пятитысячную армию, заплутал в Египте!.. И под Эль-Аламейном нас ждало поражение...
– Да-да. Правда в газетах об этом как-то скудно писали, – сказал отец.
– А зачем? Ведь можно красочно подать к столу дьепский триумф. Я уже молчу про Москву... Кажется, мы должны были промаршировать по Красной площади еще в ноябре? – мрачно ответил Хольц-Баумерт и щелкнул по пустой бутылке: – Еще вина?
Я оставил ворчливых стариков наедине. Спорить было бесполезно. Спустившись в маленький уютный сад, я достал сигареты и, глядя на красивый городской закат, закурил. Почти сразу меня отвлекла Ильзе. Она подошла сзади мягко, как кошка.
– Я была уверена, что после пожара в Вассеррозе ты бросил курить навсегда, – улыбнулась она. – Как поживает твоя собака?
– Хорошо, – ответил я, не поворачиваясь.
– Мама очень любит собак. Странно, что не говорили о них за столом. Впрочем… Мама расстроена, ты, наверное, заметил. Последнее письмо от Вальтера пришло в июле. С тех пор тишина. Мы беспокоимся за него.
– Где воюет? – спросил я.
– Где-то во Франции. Он летчик.
– Пф! Успокойся сама и успокой мать. Если ему что и грозит, разве кислая отрыжка от жареных каштанов. Воевать во Франции – что отдыхать на Ривьере.
– Думаешь?
– Уверен, – ответил я и снова посмотрел на розовые полосы заката.
– Ты плохо себя чувствуешь? Мама сказала, ты выглядишь утомленным.
– Бывает.
Повисла пауза. Ильзе придвинулась ближе.
– Лео, не понимаю. Ты не хочешь со мной разговаривать? После того, как не ответил ни на одно мое письмо?! – воскликнула Ильзе, поглядывая на двери дома. Наверное волновалась, как обычно, чтобы нас не увидели вместе.
– Я их не читал. Но не имею никаких обид.
– Не читал? – удивилась Ильзе. Тонкие светлые ниточки-брови поднялись. – Что ж, это к лучшему. Я ведь тогда не знала, что ты помолвлен...
– Пустяки.
– К слову, Леонхард, еще я полагаюсь на твою порядочность и надеюсь, что эти письма никто не увидит. И о том, что было между нами тогда, в Вассеррозе никто не узнает.
– Повторяю, успокойся. Лучше иди помолись за своего брата, чтобы его не перебросили куда-то еще.
– Я поняла... – кивнула Ильзе. – Когда ты уезжаешь?
– Это имеет какое-то значение?
– Мама хотела с тобой получше познакомиться. Мы могли бы помочь тебе выбрать подарок для невесты. У мамы очень хороший вкус, особенно на духи и украшения.
– Думаю, сувенир я способен купить и сам.
– Берлинский медвежонок или открытка с видом на Александрплац, угадала? – Ильзе состроила кислую мину. – Я подскажу, где купить подарок, который сведет с ума даже самую капризную модницу!
– Спасибо, но я не готов платить за подарок, который сделает из моей невесты чокнутую.
Ильзе рассмеялась и тронула меня за плечо.
– А еще говорят, что берлинцы скучные, и у нас нет чувства юмора... Леонхард, у моей знакомой почти каждую ночь веселые вечеринки. Сегодня тоже. Если ты не побываешь у Августы, считай, что ты не узнал полностью жизнь Берлина. Приходи. Увидишь, твою усталость как ветром сдует! Проведешь время в хорошей веселой компании, с хорошей музыкой...
– Я подумаю, – перебил ее я, затушил окурок. – Что-то еще?
– Подумай, – повторила Ильзе. – Мне не удалось, как в сказке, завоевать сердце отважного короля Генриха. Могу ли я хотя бы надеяться остаться ему добрым другом?
Она преградила мне дорогу, ласково улыбалась, протягивая маленькую ладошку с поблескивающим колечком.
– Желаю хорошо повеселиться, – ответил я, отодвинул ее рукой и зашагал к особняку.
Вечером погода испортилась, пошел дождь. Не долгий, но сильный. От сырости дышалось, как через мокрую ткань. Скамейки в сквере намокли, а лужи, подсвеченные загорающимися фонарями, поблескивали, как разлитые по асфальту зеркала. Несмотря на вечер и близость комендантского часа, на улице было много людей, в основном собачники и обнимающиеся парочки, которым наплевать на погоду. Заметил также, что и в Берлине прибавилось мужчин на костылях или хромающих, или с пустым рукавом, заправленным за пояс.
Возвращаясь от Хольц-Баумертов, мы с отцом зашли в пивную, сели в отдалении, у окна под огромной пальмой.
Аккордеон играл что-то легкое, популярное. Посетителей было немного.
Время пролетело незаметно. Мы подробно обсудили минувший обед, потом перешли к служебным делам. Я рассказал отцу, как прошла моя встреча. Он поделился новостью, что его переводят в Берлин. Я поздравил отца – перевод в столицу можно было рассматривать как повышение. Но он пожаловался на возраст, здоровье – в его годы поменять место работы, все равно что рыбу выбросить на берег. К тому же отца беспокоили незаконченные дела в Мюнхене, как тот странный обрывок списка.
– ...Ну а как тебе вообще тайная полиция? – спросил отец. – Привык?
– Работа как работа. Рутина, – ответил я, закурив.
– Ясно. Значит, снова на восток? Когда?
От сигареты отец отказался, но пододвинул ко мне пепельницу. Я кивнул в знак благодарности.
– Пока рано думать об этом. Комиссия только в ноябре.
– Не слышу прежней уверенности, – заметил отец.
Последние события, связанные с Алесей, в самом деле отодвинули прежние планы на второй план, и я не был уверен, хочу ли как прежде вернуться на фронт.
Собственно, на эту щекотливую тему я и хотел поговорить, когда пригласил отца в пивную. Я огляделся по сторонам, убедившись, что ближайшие к нам столики свободны.
– Отец, я решил жениться. На Алис Штерн, – сказал я. – Мне нужен твой совет, как сделать это аккуратно и осторожно.
Отец удивленно приподнял бровь:
– Ты хорошо подумал?
– Более чем.
– А как же принципы?
– Принципы? А что не так? Алис Штерн – юридически рейхсдойче. Ее физические параметры соответствуют арийским нормам.
– Ах юридически… В таком случае напомню, что юридически Алис Штерн не только немка, но и твоя кузина. Вы – родственники, очень близкие. Юридически.
Я не стал дальше дурачиться.
– Отец, понимаю, что это сложно. Понимаю, что рискованно, не вовремя. Что ты против, но…
– Почему против? Алис – хорошая девушка, молодая, здоровая, с добрым сердцем, не избалованная. Я знал и уважал ее отца, он был образованный, начитанный человек и интересный собеседник. В отваге и мужестве ему тоже не откажешь. Воевал с японцами, был награжден. К сожалению, не был знаком с его женой, но, уверен, она была достойной женщиной.
– Я всегда подозревал, что ты симпатизируешь русским, – сказал я. Отец перечислял достоинства случайного знакомого, как будто тот был его родственником.
– Возможно и так... Честно говоря, Леонхард, тех же французов я ненавижу куда сильнее. Ведь именно карлик Наполеон разрушил Священную Римскую империю, поставив ее на колени. А до того, сколько пролили немецкой крови? Так что все эти разговоры про чистую расу и чистую кровь – не более, чем красивая пропаганда для поднятия национального самосознания, – спокойно говорил отец. – Если разобраться, вся вина русских в том, что они занимают очень много жизненного пространства. Огромные территории, алмазы, нефть, плодородные земли, реки. Вот истинная причина их "неполноценности".
– Ты выпил слишком много вина у Хольц-Баумерта? Или в паштете попалась несвежая зелень? – спросил я. Откровение отца звучало как провокация, которые так "любят" в гестапо.
– Леонхард, я в том возрасте, когда трезво смотрят на вещи, – отвечал отец. – Еще будучи полицейским в Веймарской Республике я охранял порядок. Я охраняю его и теперь. Скажу более неудобоваримую вещь. Если бы в тридцатые годы к власти пришли не нацисты, а коммунисты или социал-демократы, то я бы и тогда делал то, что и теперь. Поддерживал порядок. А идеями пусть занимаются другие...
– Значит, ты одобряешь мой выбор? – вернул я разговор ближе к теме.
Отец сделал глоток пива и, выдержав задумчивую паузу, отрицательно покачал головой.
– Скажем так, как мужчина, я тебя понимаю. Более чем! Но у меня есть два обстоятельства, вызывающие крайнюю обеспокоенность. Первое. Ты хочешь, чтобы она стала женой офицера СС. Это довольные дотошные проверки. Не такие, как до войны, но все же. А проверки опасны... Пойми, Леонхард, ты – мужчина, и, если хочешь взять эту женщину в жены, ты должен нести за нее ответственность. Должен все продумать на сто шагов вперед, чтобы твоя семья была как защищенная крепость.
– Понимаю, поэтому и спрашиваю, что мне делать? Я не хочу оставлять все, как есть, и жениться на другой для отвода глаз тоже не хочу.
– Выйди из СС. Как обычный немец сможешь жениться и не сообщать о происхождении невесты, начиная от каменного века.
– Уйти из СС?.. – от неожиданности я не донес сигарету до рта.
– А что для тебя важнее, членский билет СС или безопасность возлюбленной? – спросил отец. Он не шутил и говорил серьезно. – К тому же не секрет, что такое СС в глазах обывателя: "черная армия Гитлера", "убийцы", "палачи", "мучители". Для тех, кто поумнее – трамплин для карьерного роста, ведь с билетом СС получить должность легче, чем простому немцу. А теперь подумай, что такое СС для твоей Алис. Забыл, как она назвала тебя тогда, за завтраком?
– Я давал клятву фюреру и Германии… – озвучил я единственный аргумент, что пришел в голову.
– Леонхард, мальчик мой! – расхохотался отец. – Твой кумир, Хорст Вессель, не дал даже прикоснуться к себе унтерменш. Тебе же эти касания оказались, так понимаю, очень приятны! Ах да, я забыл, это не считается нарушением закона, раз есть паспорт и череп правильной формы.
– Что второе? – спросил я, затушив окурок. – Ты сказал, тебя беспокоят два момента.
Отец перестал смеяться.
– Второй момент серьезнее, – ответил он. – При всех своих достоинствах, Алис дала немало поводов думать, что симпатизирует политическому режиму своей страны. Ты заметил, она не хочет быть частью общества здесь. Она даже здесь жить не хочет.
– Думаю, я смогу исправить это.
– Не сможешь, – уверенно сказал отец и, наклонившись ко мне, посмотрел в глаза: – Не сможешь. Или это будет сложно и больно, и не известно с каким результатом. Повторяю, кровь, скулы, цвет глаз – это чушь. Главное, что у нее вот здесь, – отец постучал пальцем себе в висок, – Вот чего тебе нужно опасаться. Вот когда тебе нужно учесть, что она – русская. Ты же сам мне говорил, что хорошо их узнал. Что собаку можо выдрессировать, но их – нет.
Я вспомнил предостережения Хорста, ссору, взгляд Алеси, когда называла меня "чудовищем", ее рассказ о пытках брата...
– Есть подозрения, что она связана с сопротивлением? – прямо спросил я. Показалось, отец знает что-то, чего не знаю я.
– Были бы подозрения, разговор был бы другой, – ответил отец. – Но доверие не исключает осторожность.
– Предлагаешь посадить ее на поводок?
– Можно и так сказать. Уезжайте. В Южную Америку, например, Аргентину, Бразилию – там много немецких колонистов. Она не перестанет по-другому думать, но там у нее не будет соблазна ввязаться во что-то ненужное. Кроме того, если ты займешь ее детьми, у нее вообще не останется времени на эту ерунду.
– Да, но... Как же ты? Ты же останешься один?
Отца удивил мой вопрос. Он отставил кружку, словно забыл, что с ней нужно делать.
– Что я... – вздохнул отец. – Доработаю свой век, а потом куплю домик подальше от города и стану выращивать капусту. Так что не беспокойся. А я буду спокоен за тебя, что ты жив и счастлив, Леонхард. Что еще нужно старику?..
Отец улыбнулся тепло и мягко, как никогда. А я вдруг заметил, что он и в самом деле стал похож на старика – осунулся, похудел, морщины стали глубже, будто прорезанные ножом в мягкой древесине. Глаза потускнели.
Меня вдруг что-то словно толкнуло сказать:
– Отец, прости меня. За все. Я вел себя, как полный кретин. В больнице у матери, в последний раз, я накричал на нее, наговорил такой грязной ерунды про тебя...
Отец, поджав губы, закивал, достал платок, вытер нос, лоб, голову.
– Что я купил себе молоденькую любовницу? Хм... Да, это было очень некрасиво, а главное – напрасно. В мои годы... хм... женская красота – это лакомство для глаз и души. Не больше, – и отец тоскливым взглядом проводил пробежавшую мимо нашего столика пышногрудую кельнершу.
– Мать рассказала?
– Написала. Письмо передать не успела. Мне отдали его позже, вместе с вещами.
– Сожалею, что так случилось.
– И об этом догадываюсь. Твой "адвокат" выпил у меня всю кровь, доказывая это. Кстати, я был удивлен степенью ее осведомленности и твоего доверия, – в голосе отца мелькнуло недовольство. – Все-таки это наши семейные дела. Алис же, как оказалось, знает и про мать, и про Еву... Сначала подумал, что ты ее подослал. Ведь иначе, в чем ее выгода? Потом уже понял и очень удивился, насколько она верит тебе.
– Потому что это правда. Клянусь, я не убивал этого коммуниста. Никого не просил и не подговаривал. Не знаю, как доказать тебе это!
– Не знаешь и не надо. Давай просто перелистнем эту страницу. Она слишком горькая и порядком поднадоела, – предложил отец и указал на пиво. – А все-таки мюнхенское мне по душе больше... Вот уж не думал, что когда-нибудь буду так огорчен карьерным повышением. Как же я не хочу оставаться здесь, как же не хочу...
Перед тем, как лечь спать, я думал о том, что сказал отец. Честно говоря, ожидал от него иного совета и иной помощи. Например, что он решит вопрос с необходимыми документами Алеси или поговорит с кем-то из своих бесчисленных, но влиятельных знакомых, чтобы мою невесту рассматривали в РуСХА «без лупы». Отец, как всегда, был более категоричен. Добровольно сдать членский билет СС? Уехать в Аргентину? Абсурд...
Впрочем, день выдался утомительным, и я решил не ломать свою и без того болевшую голову, а завтра с утра снова поговорить с отцом.
Но утром я узнал, что отец срочно выехал в Мюнхен. В ночь с субботы на воскресенье, с девятнадцатого на двадцатое сентября на город был совершен авианалет.
