Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)
Зубы никогда не были моей визитной карточкой, а лет в двадцать начали прорезываться третьи моляры – сразу четыре. Это был ад. И если на верхней челюсти восьмерки прорезались быстро и не доставили особых хлопот, то нижние беспокоили меня постоянно. Особенно зуб справа. Рос он криво, в щеку, гнил, болел, от него воспалялась и нарывала десна.
Измученный, я отправился к стоматологу. Я мало чего боялся в этой жизни, но от одного запаха стоматологического кабинета у меня портилось настроение.
Приговор был однозначен – удалять. Отступать было некуда. Мне сделали укол, спустя какое-то время доктор постучал по зубу, поскреб, спросил, чувствую ли я что-то? Я уверенно (насколько это возможно было в той ситуации) ответил, что нет. Стоматолог взял щипцы и... как сказала однажды мать, вспоминая роды мной: "Я не знала, что могу так кричать".
...Я был уверен, что готов безболезненно отпустить Алесю на все четыре стороны, что ничего не чувствую. Но стоило ей прийти и «прощупать мою чувствительность», стало ясно, что ссоры, взаимные упреки, крики, обвинения не подействовали, как и тогда укол новокаина.
Мне по-прежнему было с ней хорошо, и я пока передумал "удалять" еë из своей жизни. Почему я должен отказываться от того, что (в отличие от больного зуба) приносит мне удовольствие?
Щекотливость ситуации усугублялась тем, что и на другом фронте наметился успех.
Ильзе писала мне постоянно. Как жаль, что бедняга Хессе кормил червей. За бокалом шнапса мы бы от души посмеялись над содержанием надушенных голубых и розовых конвертов.
Они кишели пикантными намеками и двусмысленными историями. Например, Ильзе писала про экскурсию в серпентарий, где ей на плечи положили огромного питона. Она наслаждалась "тяжестью теплого, упругого тела", скользящего по ее шее, груди и талии. Потом она привела с собой подруг, и они все сошлись во мнении, что «экзотические ласки питона» очень яркие и незабываемые.
Наверное, в Берлине было плохо дело с мужчинами.
Одно я знал точно – нельзя упускать жирного кролика, который сам прыгал в руки. Да, я получил хорошее наследство. Даже без продажи дома и без учета собственных сбережений мне хватило бы денег до конца жизни. Но я мог получить больше, не рискуя и не жертвуя любимой девушкой – жениться на рейхсдойче, а Алесе снимать жилье где-нибудь в пригороде.
Однако сначала следовало разобраться в ситуации, определить, верны ли мои предположения, и что мне готов предложить дядюшка Вольфи. Словом, нужен был удобный момент.
***
Насвистывая песенку, я поднялся по лестнице. Несмотря на понедельник и начало рабочего дня, у меня было хорошее настроение. По дороге меня остановил Карл, мы перекинулись рабочими новостями, и, бросив беглый взгляд на площадку второго этажа, я вдруг заметил знакомое виляние кормой.
«Чарли?» – подумал я. Какого черта она делала в гестапо?
Чарли смотрела по сторонам, читала таблички на дверях, вглядывалась в лица проходящих мимо сотрудников, но, похоже, не была уверена, стоит ли к ним подходить.
Я пожелал Карлу хорошего дня и, поднявшись наверх, окликнул:
– Шарлотта?.. Шарлотта Линд. Чарли!
Наконец она обернулась и напряженно ответила:
– Харди? Доброе утро. Я тебя не узнала.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я.
– Кажется, я потерялась. Мне нужен девятый кабинет. Или девятнадцатый… У вашего болвана на проходных ужасная дикция. В общем мне нужен в вашем заведении кто-нибудь позлее. Прямо ротвейлер с мертвой хваткой, чтобы вцепился и не выпустил. Мясник-маньяк! Знаешь такого?
– Ну, профессионалов своего дела здесь много. Назови хотя бы сферу? Монархисты, сектанты, аборты, – подчеркнул я и снова отвлекся на очередное рукопожатие с проходящим мимо коллегой.
Чарли стояла, недовольно поджав губы. Она не была настроена на диалог со мной, и это настораживало.
– А что, проблемы? – спросил я.
– Проблемы? Проблемы у твоей невесты с психикой, – заявила Чарли и обернулась, посмотрела на серые стены с полотнами свастики, высокие мраморные колонны, и многозначительно произнесла: – А ты здесь чем занимаешься? Кого ловишь?
– Никого. В архиве подшиваю дела, – ответил я.
Чарли язвительно хмыкнула, но отходить не спешила. Мялась, подозрительно оглядывалась. Не в Алесе ли было дело? И я пригласил Чарли в свой кабинет. Может, я мог быть ей чем-то полезен? Представил это как извинение за неподобающее поведение моей невесты.
Чарли села на диван, попросила закурить.
– У меня появилась головная боль, – сказала она, прикусывая мундштук.
– Конкурентка? – предположил я.
– Можно и так сказать. Тебе что-нибудь говорит имя Барбары Харц?
– Харц… Какая-то писательница?
– Какая-то? О, она не какая-то! Это псевдоним Анны Бисвангер. Лучшей студентки моего мужа и дочери руководителя его диссертации. Помнишь жирдяя, которого я выгнала с показа? Вот он. Я знала, что эта дурочка увивается за моим муженьком, но не догадывалась, что успешно. А теперь выясняется, эта сучка родила, и Кики подает на развод, потому что ребенок его!
Я удивленно присвистнул.
– Бывает. Ну и что? Ты же хотела от него избавиться, – сказал я.
– Хотела, – скрежетала Чарли, будто у нее сводило челюсть. – Пока не узнала, что настоящим автором книг является не Анна. Когда она отправила свои первые рукописи в издательство, ей их вернули. Бездарная писанина. Она расстроилась, поплакалась своему кумиру в ширинку – моему идиоту, и он помог. Помог так, что теперь эти книги расходятся, как горячие пирожки.
– Барбара – это Кики? Он пишет женские книжки? – почти рассмеялся я. Утро было насыщено новостями!
– Книжки, за которые хорошо платят, – уточнила Чарли. – Ей! А не ему. Этот простофиля не взял с нее и процента!.. Я консультировалась с юристом, если Барбара Харц – их общий псевдоним, то по крайней мере половина гонорара принадлежит Кики. Но можно попытаться полностью признать авторство моего болвана через суд. Представляешь, какие это деньги? И теперь, когда я узнаю, что он не очкастый неудачник, и я готова признать, что он чего-то стоит в этой жизни, я согласна помочь ему в суде и найти адвоката, он вдруг объявляет, что уходит от меня! Она же на двенадцать лет его моложе! Она ничего не умеет, кроме как раздвигать ноги и рожать ублюдков!
Чарли не могла усидеть на месте и вскочила, расхаживая взад-вперёд. От негодования она то краснела, то белела. Даже красивая женщина дурнеет, когда злится. Чарли вовсе превратилась в сварливую ведьму. А вот Кристиану я хотел пожать руку. Несмотря на жанр литературы, которым он себя прославил, малыш-Кики впервые показал характер.
– А сюда ты зачем пришла? – спросил я.
Чарли нервно потрогала меховой воротник и злорадно ответила:
– Сказать правду, о которой больше не могу молчать. Что мой муж – гомосексуалист и связан с британской разведкой. Нормальному мужчине не придет в голову писать под псевдонимом Барбара Харц.
– Но это псевдоним Анны Бисвангер? Он его не выбирал.
– Не нравилось – не писал бы! Извращенец! Ну ничего, здесь ему покажут. Он получит свою розовую нашивку на концлагерную робу.
– А зачем? – не понимал я. – Ты сама сколько раз говорила, что терпеть его не можешь. Разводись, езжай в Берлин. Ты богатая, независимая, свободная женщина! Все!
Чарли скорчила гримасу, словно я наступил ей на ногу.
– Да не еду я никуда! – простонала она.
– Как? А контракт?
– Исчез. Лопнул. Обнулился… Чтобы его заполучить, я все лето ублажала вялую плоть одного влиятельного овоща! А потом у его жены обнаружили сифилис. И эта свинья обвинила меня! Угрожал меня уничтожить, растоптать... Сказал, что моя карьера кончена. Как будто ни он, ни его стерва не могли подцепить эту заразу от кого-то еще!.. Может быть, все было наоборот, и именно он заразил меня!
Чарли нервно затягивалась. Яркие губы тряслись. Напудренное лицо стало белым, как гипс.
– И давно у тебя сифилис? – напрягся я. Прикинул, что последний раз спал с Чарли еще весной.
Пустой и подавленный взгляд Чарли был красноречивее всяких слов.
– Узнала с месяц где-то, – хрипло ответила Чарли, потушила сигарету и бросила мундштук обратно в сумочку, – Пошла сдаваться, когда поняла, что дело – плохо.
– Значит, когда ты приходила с платьем, ты уже знала?
– Да, знала. Знала! – почти бравировала Чарли. – И с тобой, и со своим шофером, и с мужьями клиенток!.. А почему только у меня все могло рухнуть так, в один миг?.. Чем вы лучше?!.
Чарли выдохнула и взяла себя в руки.
– Ладно, не будем об этом. У меня нет времени. Отведи меня к кому-нибудь. Я хочу, чтобы Кики хорошо прочистили мозги, и он понял, что уходить от законной жены – аморально и низко! А уж с его гадиной и ее выродком как-нибудь сама разберусь.
Передо мной стояла даже не женщина, а какая-то жуткая пародия. Я не узнавал ее. Ловкая маленькая девочка с грустными серыми глазами и рыжими пружинками, убранными под косынку, она разносила тонкими ручками выпивку пьяным морякам. Когда она превратилась в такое чудовище? Почему ее развратила не грязная забегаловка в вонючем портовом городишке, а большой старинный Мюнхен, куда я привез ее, полную надежд на будущее...
– Ну ты и тварь, – сказал я, подошёл в плотную к Чарли и пнул ее по ногам. Она вскрикнула и упала, как подкошенная. Визг оборвался, когда ударил ее сапогом в брюхо. От пальто отлетела пуговица, а сама она сложилась пополам и беззвучно открыла рот. Пока корчилась и хрипела, добавил еще раз, и еще. Последний удар пришелся по лицу. На паркет брызнула кровь, а Чарли неподвижно застыла у стены, куда я забил ее, как мяч в ворота.
Я подошёл к столу и закурил, чтобы успокоиться. Нажал кнопку вызова охраны. Попросил конвойного проверить пульс фрау. Приложив пальцы ей на шею, он кивнул. Тогда я сказал привести фрау Линд в чувство и отпустить, а также позвать уборщицу.
***
Придя домой, я положил ключи на тумбочку и разделся. На подносе для писем я увидел письмо лично от Хольц-Баумерта. Недолго думая, я распечатал его. Старик сообщал, что начался сезон охоты на косулю, и заядлый охотник приглашал меня принять участие. Это был тот самый момент, которого я ждал.
Я позвал Алесю, но никто не ответил. Из-за закрытых дверей доносилась музыка, и я вошел в зал.
Мебель, картины, напольные часы, большая хрустальная люстра, которая по праздникам сияла, как солнце, – все было накрыто чехлами. Алеся играла так прекрасно, что от густых, бархатистых звуков у меня по спине и рукам побежали мурашки. В тусклом свете камина ее профиль казался изящным и воздушным, как будто я видел привидение в пустом доме, какую-то картинку из прошлого.
– Холодно? – спросила Алеся, когда я подошёл к камину погреть руки.
– На улице? Да, замерз, как щенок. Ветер северный, – ответил я. Поленья весело потрескивали, как на Рождество, рассыпая искры. Языки пламени лизали решетку, отбрасывая на стены и пол причудливые фантастические тени. – Что на ужин? Я ужасно голоден.
Алеся быстро собрала ноты и, закрыв крышку рояля, вышла. Я подвинул кочергой угли поближе к краю, как вдруг из темноты появилась кошка и мягкими прыжками потрусила за Алесей.
– Откуда она взялась? – спросил я, входя на кухню. Кошка нетерпеливо терлась о ноги Алеси, вставала на задние лапы и противно мяукала.
– Кто? А-а-а, это Илья Ильич, – ответила Алеся и поставила блюдце с едой на пол. Кошка с жадностью набросилась на еду.
– Я спросил, откуда?
– С кладбища.
Я закрыл глаза и открыл их снова.
– Ты что забыл? У твоей сестры земля под памятником просела, и могильщики должны были поправить, – объяснила Алеся. – Сам же просил съездить после тридцатого посмотреть. Я поехала сегодня. Все в порядке. Листвы налетело немного – убрала. Цветы поменяла.
– Это я понял, – сказал я. В самом деле забыл про это дело. – А кошка?
– Кот. Я уходила, вдруг слышу, визг, свист, хохот. Смотрю, а там мальчишки. Они ему керосином хвост облили и хотели поджечь. Хорошо, что спички у них промокли. Я их прогнала, а кота забрала. Вымыла, вычесала. Он еще так вальяжно развалился на диване, как барин. Точно Обломов.
Я посмотрел на тощего кота. Он трясся, когда ел. Да, блохастому повезло. Облить керосином хвост... Какая жестокость. Кем вырастут эти юные глупцы?
– Ты молодец, что вспомнила про кладбище. А кота завтра отнеси обратно, – сказал я.
– Почему? – нахмурилась Алеся. Она стала похожа на ребенка, которому отказали купить леденцов. – Он красивый и ласковый. Пусть останется. Хоть одна живая душа. К тому же... вчера на кухне, мне показалось, я видела мышь!
– Я сказал, завтра кошки здесь нет, – ответил я и сел ужинать.
Свиные котлеты с соусом были превосходны, как и все остальное. Наполнив желудок и покурив в саду, я немного смягчился. Алеся к тому времени убрала посуду и снова села за рояль. Злополучный кот вылизывался в кресле напротив. Стоило мне подойти и посмотреть на него, как он прижал уши и зашипел, затем спрыгнул и убежал.
Я облокотился на черную лакированную крышку рояля.
– Сердишься? – спросил я.
– Нет, – ответила Алеся, играя.
– Милая, дом выставлен на продажу. Ободранные обои и клочья шерсти повсюду – не то, что хотят видеть покупатели. А если он пометит мебель? Эту вонь не выведешь ничем. Ты же знаешь, я не люблю кошек. Тем более с кладбища. Ну?
– Я все поняла. Я отнесу его Флори. Она сказала, с удовольствием возьмёт Илью Ильича... Заодно заберу платье.
– У тебя мало своих?
– Но не таких, в котором можно пойти в оперу.
– Какую оперу? Когда?
– "Тангейзер". Мы же договорились вместе пойти на следующих выходных.
Я вздохнул, присел на корточки перед Алесей и снял с клавиш ее руку. Как и кладбище, "Тангейзер" совершенно вылетел у меня из головы. Тем более, кто знал, что он совпадет с приглашением Хольц-Баумерта поохотиться?
– Никак. Меня отправляют в командировку на три дня. Прости, малышка, – и я частыми мелкими поцелуями покрыл ее пальцы. – Когда вернусь, обещаю, мы сходим в театр вдвоем. Потом купим мышеловку. А еще один мой приятель разводит шпицев. Маленькая симпатичная собачка. Выберешь щенка, который понравится, и тебе не будет одиноко.
– Спасибо. В этом нет необходимости.
– Что ж, тогда… я буду твоим котом, – предложил я и мяукнул.
Алеся неловко и коротко улыбнулась, хотела повернуться, чтобы продолжить игру. Но я уткнулся лицом ей в колени, мурлыча, залез под юбку и легонько укусил за ногу.
– Харди, не надо. Пожалуйста, – Алеся мягко, но настойчиво отодвинула мою голову от своих ног. Она говорила по-немецки почти без акцента, но мое имя произносила как-то по-особенному, не как все, и меня это чертовски заводило.
– Расслабься, – прошептал я. Уже не кусал, а ласкал ее бедра, попутно стаскивая с нее нижнее белье.
– Я же попросила, прекрати!.. – закричала она и, оттолкнув меня, подошла к окну и распахнула его. Подышав несколько секунд, она вдруг прикрыла рот ладонью, содрогнулась и убежала.
В ванной шумела вода, но я отчетливо слышал, что Алесю рвало. Она вышла бледная, с остекленевшими глазами и красными, как будто налитыми кровью губами. Я невольно посмотрел на ее живот: плоский, даже впалый, обтянутый тонким ремешком. Дело в том, что этот приступ внезапной рвоты был не первым. В предыдущих случаях Алеся объясняла его отравлением, побочным действием таблеток от бессонницы, противным приторным одеколоном, которым меня надушили в парикмахерской...
– Ты беременна? – спросил я прямо. На этот раз не стал ждать ее пояснений.
Алеся обхватила себя руками, словно защищаясь от моего вопроса, и отрицательно покачала головой.
– Тогда что с тобой?
– Переутомление, – неуверенно проговорила она, как будто не отвечала, а наоборот, спрашивала. – У меня такое было, перед экзаменами... Харди, сколько всего произошло за последний месяц. На мне этот огромный дом, сад, оранжерея... Еще твои поручения. Кладбище, квитанции, натереть паркет, окна мыть через день... Мне тяжело, я устала. Я не могу!.. У меня времени не остается позаниматься. Только ночью. Я сегодня села за инструмент, и не могу тремоло плавно сыграть!
И она вдруг сползла по стене, закрыла лицо руками и тихо, без всякой причины, заплакала. Я не произнес ни одного осуждающего слова!
Какой смысл плакать? Да, убрать большой дом требовалось больше времени, чем мою служебную квартиру. Но я не просил чинить крышу или краны. Я даже не просил, чтобы убиралась во всем доме. Моя спальня, кабинет, гостиная, бильярдная, холл, кухня и столовая, ванная и туалет соответственно. В саду я также не требовал идеального порядка, который обеспечивали моя мать и садовник. Достаточно было поддерживать его в приличном состоянии, как и оранжерею. Все!
– Ну хорошо, не плачь. Я позвоню Марте. Пусть она поможет тебе, – не стал возражать я и помог Алесе подняться на ноги. Подумав, все-таки спросил: – Послушай, может, тебе все-таки стоит обратиться к женскому доктору?
– Я была у него вчера. Я не беременна, не бойся, – ответила она и ушла.
– Даже не думал, – сказал я ей вслед и снова посмотрел на ее талию – тонкую, как щепка.
Что ж, время покажет, решил я и отправился в кабинет. Следовало ответить Хольц-Баумерту, что я польщен его приглашением и с радостью его приму.
ГЛАВА XIIIНакануне отъезда я был у доктора. Я спокойно и уверенно отвечал на вопросы, говорил, что все осознал и никогда не вернусь к тому, что меня убивает. Естественно, я умолчал о флакончике в рабочем сейфе, как часто в последние дни мне снится, что я колю морфин, и о многом другом.
После мы с Алесей немного посидели в пивной. Я взял пару бокалов вайцена, Алеся заказала воды, но постоянно таскала у меня соленые орешки. Потом мы покормили уток в озере и прогулялись до «Грюнвальдена».
Возле стадиона было многолюдно, кучковались компании, делались ставки, больше осторожные. Алеся заметила, что в городе в последнее время прибавилось калек.
Я подошел к стенду, где вывешивались обзоры матчей, таблицы плей-офф и другие новости. За результатами игр я следил не так фанатично, как когда-то, однако все-таки старался не пропустить что-нибудь интересное. Ведь случалось разное. Вспомнить хотя бы первый розыгрыш Чаммер-Покаля[125]125
«Чаммер-Покаль» – Кубок Германии по футболу в период с 1935 по 1964 гг, названный в честь рейхсминистра спорта Ханса фон Чаммера унд Остена. Другое название – «Кубок Золотого Фазана»
[Закрыть] в тридцать пятом. Кто бы поверил, что клуб региональной лиги «Беролина» Берлин сумеет сенсационно выбить из турнира сразу два клуба Гаулиги: гамбургскую «Викторию» и «Форвертс Разенспорт» Гляйвиц? Хорошо, что Гессен Ханау-93 в одной восьмой поставил берлинцев на место.
А в декабре того же года, в Дюссельдорфе мы мерзли с Хорстом и Кристианом на трибуне Райнштадиона. «Нюрнберг» тогда забил «Шальке» два немыслимых гола.
Тридцать пятый... Прошло каких-то семь лет, а кажется, целая вечность.
– Отслеживаешь полет Золотого Фазана? Не тревожься, твои львы[126]126
«Мюнхен 1860» (TSV München von 1860 e. V.) – немецкий футбольный клуб, который называют «львами» (Die Löwen). Прозвище связано с изображением льва на гербе клуба.
[Закрыть] пока держатся. Но до финала вряд ли доберутся даже с арийским параграфом.
Я обернулся.
Кристиан был нагружен покупками, но улыбался, как счастливый болван. Рядом с ним стояла приятная, хорошо одетая девушка. Она качала коляску и немного застенчиво улыбалась.
– Ну, в любом случае, ваша еврейская «Бавария» уже вылетела, – ответил я скорее в шутку и тепло поприветствовал старину Кики. Он представил меня своей невесте, Анне. Девушка ответила, что наслышана обо мне много хорошего.
Алесю она обняла, как старую знакомую. Стоило Алесе наклониться к коляске, губы ее сложились в умильную трубочку, а руки потянулись внутрь:
– Это кто здесь не спит? Плюшечка моя сладенькая!..
Кристиан прикрыл ухо рукой. Сквозь визги и сюсюканье спросил:
– Харди, ты не обиделся, что крестным отцом будет Хосси?
– Брось, хватит с меня и двух крестников.
– Слава Богу. Ты не ответил на мое приглашение, я решил, что это протест.
– Что за приглашение? – спросил я.
– Как? – удивилась Анна тонким, почти детским голоском. – Завтра крестины. В одиннадцать. Разве вам не передали?
Кристиан и Анна посмотрели на Алесю. Покачивая ребенка на руках, она ответила с некоторой неохотой:
– Я говорила. Разве нет?
В этот момент малышка закричала, и Анна взяла ее на руки, сказав, что им пора. Кристиан тоже засуетился, попрощался до завтра и поспешил за невестой. Случайная встреча закончилась так же внезапно, как и началась.
Осенний парк был тих и малолюден. Алеся собирала в букет опавшие листья, какие-то веточки с ягодами, поздние цветы. Закончив, указала на скамейку возле небольшого мостика и предложила передохнуть. Я смахнул листья и сел. Алеся устроилась рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела в серое небо.
– Как ты могла забыть про крестины? – спросил я.
– Забыла. Или ты ничего не забываешь? К тому же ты все равно завтра уезжаешь в командировку.
– Это будет поздно вечером. В одиннадцать я успеваю быть на крещении. Кристиан – мой друг. И это важное событие для него.
– Такое важное, что ты даже не спросил, кто у него родился, – съязвила Алеся.
– Завтра узнаю, – ответил я.
От порыва ветра деревья над головой зашелестели, и на нас посыпались листья. Алеся рассмеялась, отряхиваясь, сняла с моей шляпы большой желтый лист и добавила в свой букет. Затем снова прижалась ко мне. Ее лицо почти касалось моего, а губы были совсем близко.
– ...Харди, можно я кое-что спрошу? Что меня очень беспокоит, – прошептала она после поцелуя.
– Конечно, спрашивай, – как пьяный заверил я. Впрочем, вопрос меня отрезвил.
– Харди, людей арестовывают пачками и бросают в концлагерь... Не надо ничего делать, достаточно сказать лишнее, или наоборот, промолчать, когда все вокруг осуждают или восхищаются… Иногда мне очень страшно. За тебя, за себя...
– Милая, ты ищешь черную кошку в темной комнате, где ее нет. Я тоже беспокоюсь о тебе и твоей безопасности. А чтобы я был спокоен, держись поближе ко мне и как можно дальше от всякого сброда. Дружба с одним красным дьяволом стоила моей сестре жизни. Рисковать тобой я не хочу, – ответил я.
Мимо нас прошла фрау с детьми.
– Хочешь сказать, если бы не Клаус, жизнь твоей сестры сложилась счастливее? – задумчиво спросила Алеся, когда мы снова остались одни. – Не думаю...
– Что ты имеешь ввиду?
– Помнишь, ты как-то просил разобраться на чердаке? Я случайно нашла там тайник Евы, а в нем ее дневник, несколько писем, фотографии, рисунки...
– Дневник? – удивился я. Не знал, что Ева вела дневник. – Почему ты не отдала мне его сразу?
– Так получилось. Не хотела, чтобы мы опять поссорились. Видишь ли, там все по-другому, не так, как ты тогда мне рассказал.
Алеся все еще обнимала меня, но по ее голосу было ясно – это упрек. Это после того, как сама призналась, что читала чужие мысли.
– По-другому? – усмехнулся я. – Что же? Что этот урод не вскружил ей голову, и не из-за него она полезла в петлю?
– Ничего он ей не кружил! Он выступал на тайном собрании Коммунистической партии Германии[127]127
Коммунистическая партия Германии, КПГ (нем. Kommunistische Partei Deutschlands, KPD) – крупная политическая партия в Германии в первой половине XX века.
[Закрыть], вместе с отцом, и произвел на нее огромное впечатление. Пять страниц ее дневника об этом вечере. Зарисовки, цитаты… И полное согласие с тем, что он говорит, – сказала Алеся и осторожно добавила: – Харди, ведь Ева отдалилась от тебя не потому, что влюбилась в коммуниста. Ты окончательно принял сторону национал-социалистов, хотя от социалистов там ничего и нет. Ты принуждал ее посещать с тобой партийные мероприятия и восхвалять фюрера...
– Она просто не понимала до конца красной угрозы. Сколько крови они бы принесли.
– Крови? А с какой жестокостью вы убивали Розу Люксембург и Карла Либкхнехта[128]128
Роза Люксембург и Карл Либкнехт – лидеры германской революции и европейского левого социалистического, а точнее, коммунистического движения. В 1916 году Карл Либкнехт и Роза Люксембург создали «Союз Спартака» – марксистскую организацию, вошедшую впоследствии в «Коммунистическую партию Германии». 15 января 1919 года без суда и следствия были убиты. Либкнехту выстрелили в затылок, Розе Люксембург – в висок, затем её тело сбросили в Ландверканал.
[Закрыть]? После пыток, издевательств утопили тело женщины в речном канале!
– Это было в кайзеровской Германии.
– Но нацисты подхватили этот штандарт и достойно понесли дальше.
– Было необходимо избежать раскола в обществе. Это спасло Германию.
– Спасло? А может, наоборот, это ввергло ее в лапы безумцев, нашедших угрозу в евреях, славянах и коммунистах. Посмотри, в России власть была дана коммунистам, и какую страну мы построили. А в Германии – фашизму, и вы построили концлагеря. Нет, не для преступников, для людей... детей, которые были виноваты лишь в том, что они не немцы! Лозунг коммунистов призывает объединяться, а нацизм? Отбраковывать, отделять, уничтожать... Нет, Ева очень хорошо понимала угрозу нацизма и изобразила Гитлера в виде играющего на дудке крысолова, который уводит в кровавую реку молодых девушек и юношей. Пророческий рисунок.
– Не знаю, что она там рисовала, – ответил я с некоторым раздражением, – Ева была тихой домашней девочкой, пока не встретила этого урода. Стала повторять за ним глупости, как попугай. Пошла против собственной семьи. Чем все это кончилось, ты знаешь. Так в чем я был не прав?
– Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь слышать? – Алеся подняла голову и недовольно посмотрела: – Они познакомились на партийном собрании! Как же она туда попала, тихая домашняя девочка, расскажи? Первая запись в ее дневнике сделана за полгода до встречи с Клаусом. Ева написала, что не понимает, почему никто в обществе не видит чудовищной угрозы, исходящей от нацистов? Почему бюргеры закрывают глаза на аресты коммунистов и членов профсоюзов? Более того, они сами выдают своих вчерашних соседей и называют антихриста-Адольфа «божественным»! Она рисовала Тельмана[129]129
Эрнст Тельман (нем. Ernst Thälmann, 1886 – 1944) – немецкий политический деятель, лидер германских коммунистов и личный враг Гитлера. После более чем одиннадцати лет одиночного заключения был казнен в Бухенвальде по прямому приказу Адольфа Гитлера.
[Закрыть], разрывающего тюремные решетки. Писала, что Гитлера, как и других капиталистических марионеток, трясет от красной звезды, как черта от креста. Поэтому он и строит концлагеря и бросает их туда с такой ненавистью... И что ты заладил? Уродец, уродец... Клаус был очень красивым парнем! Я видела фотографии. Блондин, высокий, широкоплечий. Простой рабочий с завода, набивший крепкие кулаки в стычках с нацистами и полицией. Да он же… Спартак! Бунтарь-гладиатор! Разве в него можно было не влюбиться? А его письма? Он не писал пошлостей. Только о будущем Германии, о недопустимости войны, о том, что глупо умирать за чей-то капитал и людоедские идеи, которые ему служат... Он осуждал рабство и эксплуатацию в Америке и европейских колониях… Не смотри так, все это есть в ее дневнике, я ничего не выдумываю! Они называли друг друга в письмах Роза и Карл. Как Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Вместе читали Маркса, Ленина, восхищались рабочими в России, которым удалось революционным путем свергнуть многовековых паразитов и угнетателей и построить свое собственное государство... Первое в истории человечества свободное государство рабочих и крестьян!
Алеся захлебывалась комплиментами, глаза ее блестели. Она не просто симпатизировала этому недоноску, она им восхищалась! Но что гораздо хуже – она открыто восхищалась идеями. Предостережения отца снова вспыхнули, как сигнальный огонь.
– Что дальше? Что ты хочешь мне этим доказать? – перебил я и достал сигареты.
Алеся смутилась и менее эмоционально, скорее грустно ответила:
– Не знаю... Наверное завидую. Когда двое не только любят друг друга, но и разделяют одни и те же убеждения, даже готовы умереть за них, это больше, чем любовь...
– Убеждения были у него. У нее их не было.
– Были! Когда вы заставили Еву отказаться от Клауса, она продолжила рисовать антифашистские плакаты и карикатуры, за что попала в полицейский участок.
Чертов дневник…
Я стиснул зубы. Вспомнил, как с отцом обыскали комнату Евы и нашли в вентиляционной отдушине целую стопку листовок. Отец потребовал немедленно признаться, кто ей их дал, когда, зачем. Но Ева молчала. Это был первый и последний раз, когда отец ударил ее. В ответ она вскинула голову, подняла правую руку и сжала ее в кулак. Мне было больно смотреть, но, если бы этого не сделал мой отец, это сделал бы я. Красную ересь нужно выбивать любой ценой. Цель, как известно, всегда оправдывает средства.
– Харди, прости, что опять поднимаю эту тему. Ты спросил, почему рассказываю только сейчас? Мне кажется… нет, я уверена! Ева согласилась бы с тем, что сказал тебе Хорст. А ты? Что ты об этом думаешь?
– Ничего, – ответил я, вставая. Я понял, к чему клонит Алеся. Надо было закончить разговор и поспешить домой. Темнело, и ветер становился холоднее, к тому же я выпил слишком много пива. Но Алеся, казалось, не замечала, что зажглись фонари.
– Но почему? – спросила она. – Я тогда подумала, сейчас ты будешь спорить с ним... А ты выслушал его, не перебил ни разу, не возразил. Я удивилась.
– Малышка, просто в прошлый раз я был немного пьян и устал... Хорст тоже. И потом, скорее всего он просто нарвался на обычного провокатора. Зайди в пивную и краем уха непременно услышишь подобные рассуждения. Согласишься с ними – можешь не планировать пикник на выходных.
– Но он говорил правильные вещи. Разве можно арестовывать за правду?
Я набрался терпения. Поменявшийся тон не предвещал ничего хорошего.
– Милая, как бы то ни было, я счастлив, что ты услышала тот разговор. Ты снова со мной. Разве это не главное?
– Нет, не главное. Ответь, ты был согласен, с тем, что говорил Хорст?
– Не Хорст, его знакомый.
– Да или нет? – настаивала она, как на допросе.
– Нет! – ответил я, – Потому что это может стоить мне не только карьеры, но и жизни! Так что давай не будем возвращаться к этому. Идем домой? Холодает. Не хочу, чтобы ты простудилась.
Алеся не ответила, посмотрела на свой букет и, словно разочарованная, оставила его на скамейке. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по дорожке парка к выходу.
***
Вечер прошел ничем не примечательно. Алеся уточнила, во сколько я уезжаю, нужна ли ее помощь, а затем поднялась к себе в комнату. Я тоже был занят своими делами и только перед тем, как лечь спать, постучал к Алесе, чтобы забрать дневник сестры. Решил, что безопаснее будет держать такие вещи при себе.
За дверью послышалась какая-то беготня.
– Харди? Что случилось? – спросила Алеся, выглянув.
– Ничего. Просто ты забыла отдать мне дневник и пожелать приятных снов, – ответил я.
– Давай до завтра? Не помню, куда его положила, – сказала Алеся и поспешила зарыть дверь. Но я успел просунуть ногу в дверной проем и повторил, что хочу получить дневник сегодня. Алеся неохотно впустила меня.
Признаться, я подумал, что она подобрала очередную кошку или снова кроила не как положено, в мастерской, а у себя в комнате, поэтому и попыталась захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, зная, что это мне не понравится. Но в комнате было тихо и прибрано. Разве что кровать была разобрана, и горел ночник.
– Что делаешь? – спросил я.
– Сплю, – ответила Алеся и, накинув халат, вышла из комнаты. Она вспомнила, где оставила дневник.
Я подошел к кровати и потрогал простынь и подушку – они были холодные. Значит, спала… Оглядев комнату повнимательнее, я поднял с ковра вязальную спицу. В углу, возле кресла стояла корзина с рукоделием.
Вероятно, Алеся вязала, когда я постучал. Она в спешке побросала все в корзину, уронив при этом спицу. Алеся, скорее всего, не хотела признаваться, что у нее появилось свободное время после того, как Марта и прислуга вернулись в дом.
Я положил спицу в корзинку, и вдруг мне на глаза попался крошечный розовый носочек. Я порылся еще и нашел шапочку, которая налезла мне разве что на кулак, что-то вроде рубашки и другие вязанные детские вещи.
