Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)
Полчаса, как я подъехал к дому, вынул ключ зажигания и смотрел в стену садового плюща с редкими проблесками прутьев ограды.
Хотел курить, но отец каждый раз давал ключи в комплекте с предостережением: учует табак – снимет голову. Ничего, уже завтра в моем мерседесе я буду делать, что захочу. А сегодня – горячая ванна, легкий ужин и полистать журнал перед сном.
Да, пожалуй, это то, что нужно в конце напряженного дня, подумал я… и снова облокотился на руль.
...Девять пятнадцать вечера. Запомнил время, потому что Шторх спросил, который час.
К тому моменту Алеся отработала программу и не отходила от Хессе ни на шаг. Даже когда все кончилось, вокруг них еще долго гоготала компания, которая позже вывалилась на улицу и разбрелась кто-куда: по авто, темной улице, к метро.
Алеся ушла с Хессе. Если бы не его плечо, переломала бы ноги.
Я не вмешивался. Зачем? Пусть развлекается. Раз такая дура, падкая на пошлость, банальности и примитивные штамповки вроде стишков жидовского недоумка Гейне. Видит Бог, я и так был слишком снисходителен, слишком добр.
Снова достал сигарету. Понюхал, покатал в пальцах.
Нет. Все же стоило затолкать новоявленную певичку в машину, а Хессе еще раз напомнить, что "кузина нездорова", намекнуть на ее ущербность. Тогда бы моя честь и совесть остались бы чисты. Иначе выходило, что я позволил рейхсдойче, боевому офицеру вермахта, да просто старому доброму другу пусть по незнанию, но осквернить себя.
Более того, пьяная блудливая кошка могла сболтнуть лишнего. Еще бы! После шампанского с коньяком.
Впрочем, ее соплеменники лакают неразбавленный спирт без закуски. Стоит ли удивляться диким манерам и безобразным выходкам? Не представляю, сколько надо было набраться, чтобы напоследок вдруг кинуться мне на шею, еще при посторонних!
Я стоял, как пес, которому щелкнули по носу. Не разобрал ни одного слова из ее нетрезвой скороговорки. Но мысли не возникло оттолкнуть ее. Наоборот... Последний раз так близко видел и чувствовал ее тело, когда получил в плечо. Теперь она давила мне шею, как на вокзале при прощании, что-то шептала, намеренно или нет, задевая ухо губами... Мне нравилось, как пахнет ее висок, волосы, она сама. Может, духи, не знаю. Такой теплый, мягкий аромат...
Сигарета переломилась.
Я открыл глаза. Мягкий аромат, и никакого запаха алкоголя.
***
Казалось, прошла целая вечность. Я колотил в дверь, потому что на упорный звонок никто не открыл. Свет в окнах горел, так что либо не слышали – по ту сторону гремела музыка, либо не хотели слышать, либо…
Ожидание рисовало картины одна тревожнее другой. Злился на себя. Дьявол! Ведь мог догадаться, что что-то не так в этой шекспировской истории. Был уверен, если опоздал – пристрелю грязную суку на месте. Без объяснений. И плевать на все и всех.
– Харди?.. – уставился Хессе.
– Сонная скотина, оглох? – сказал я. Его раскрасневшаяся подпухшая физиономия давно не была так приятна.
– Да, задремал... Ты бежал, что ли?
– Можно и так сказать. Ладно, извини, что без звонка, и так поздно... Я зайду?
Хессе моему визиту не обрадовался, но посторонился, приглашающе махнул рукой.
Первую комнату, по обстановке гостиную, слабо освещал зеленоватый свет абажура. Подушки на диване лежали небрежно, словно их побросали наспех. Возле стоял столик с картами, полупустой бутылкой вина и бокалом, на кромке которого читались едва заметные прожилки помады.
Окна были распахнуты, на подоконнике играл патефон.
Хессе снял иглу с пластинки. Он был крепок на алкоголь, но теперь прихрамывал и при случае опирался на стену.
– Проходи, присаживайся. Херес-де-ла-Фронтера, тринадцатый год. Глотнешь?
– Тринадцатый? Ровесник… Нет, благодарю. Я на минуту.
Как бы невзначай я заглянул в приоткрытую дверь, примыкающую к гостиной. Спальня со скошенным потолком, куда чудом впихнули-таки панцирную кровать, тумбочку, полку с книгами и на полинялые обойные розочки вбили распятие; здесь негде было спрятаться. Я прикрыл дверь, прикинул, куда бы еще заглянуть в этой кроличьей норе. Надо было забрать унтерменшен во что бы то ни стало.
– Хельмут, мы договорились с Алис, что она приедет сама. Но, я подумал, заберу. Мне так спокойнее. К тому же, она... забыла принять лекарство. Кстати, где она?
Хессе хмыкнул:
– А-а-а... Вот чего ты прискакал. Извелся, бедняжка?
– Пойми меня правильно. Алис моя кузина, девушка. А приличные немецкие девушки ночуют дома.
– Конечно, понимаю. Приличные девушки по ночам спят в своих кроватках, а в чужих трахаются днем. Ха-ха-ха!..
Послышался шум. Стоило взглянуть на крашеную белую дверь, как Хессе подпер ее собой, скрестил руки.
– Кажется, там что-то упало? – сказал я. В кроличьих глазах заметил тревогу.
– Показалось. Там ничего нет. Грязное белье и стирка.
– Хельмут, у меня нет времени. Если Алис там...
– У меня времени того меньше. Завтра поезд. А я хочу успеть еще чемодан сегодня собрать, выспаться... Так что... Ничего личного, Харди. Тебя проводить?
Пришла моя очередь скрестить руки и подпереть стену.
– Боже, что ты за осел, Харди, – Хессе устало потер лицо. – Нет у меня твоей кузины. Сбежала по дороге. Выбежала из автобуса на Людвигштрассе, у старой аптеки. Может, как раз за лекарствами, не уточнял. Да, я бросил девушку одну ночью. Поступок так себе, согласен. Но сейчас я один. Пришел, выпил, заснул. Удовлетворен?
– Конечно. А пластинку бутцеман[83]83
Der Butzemann (нем.) – домовой
[Закрыть] менял? – я подошел к буфету и поднял с пола горжетку. Такой серебряный зверек лежал на плече Алеси. Духи тоже узнал сразу. – Тоже, скажешь, твое? Под цвет глаз. Ну-ну. Не забудь в чемодан бросить. В России холодно. Кстати, пил из бокала, который в помаде? О, какие пикантные детали частной жизни офицера вермахта!
Хессе рассмеялся как-то болезненно, с прищуром.
– Шефферлинг, она потеряла ее, когда бежала. Я потом хотел передать. А бокал, бокал... Старая курица Хей плохо промыла, наверное. А что вообще за допрос? Вынюхиваешь тут что-то, в двери заглядываешь. Алис – взрослая, тебе ничем не обязана. Я у тебя тоже не в долгу. Даже если она у меня. Тебе какая беда? А-а-а... Зацепило, что выбрала меня, а не офицера Эс-Эс? Не элиту, собранную по деревням и выдрессированную для парадов и расстрелов? Оставь ее в покое. Девчонка в лице меняется при одном твоем имени.
Мне стало не до смеха. Серебряная шкурка в самом деле была испачкана, будто ее обронили. Но кровью. Между лопаток пробежал холодок.
Я подошел к Хессе вплотную:
– Хватит ломать комедию. Если ты сейчас не отойдешь, я выбью эту сраную дверь вместе с тобой.
– О-хо-хо!.. Да-а, Шефферлинг. Бад-Тельц тебя все-таки испортил. Так выбивай. По-другому ведь девочки из гестапо не умеют, да? Давай, выбивай! Либо проваливай к чертям из моего дома!
Наверное, надо было поступить по-другому, но этого "другого" я не увидел и ответил в челюсть.
Веселость Хессе испарилась. Пошатываясь, он смотрел, как бык с пикой в боку:
– Рехнулся?..
Время потерялось, мысли тоже. Так обычно бывает в драке. Только пульс бьет вспышками в ушах и горле, как красная сигнальная лампа. Смешалось все: хрипы, выкрики, пол, потолок, стиснутые зубы Хессе, кровавая слюна. Что-то упало, что-то разбилось…
Не знаю, как далеко бы все зашло, если бы не женский визг. Боковым зрением уловил замотанную в полотенце фигурку с копной рыжих волос.
– Эй, мальчики, мальчики!.. Лео, пусти его! Хельмут!.. Да перестаньте же!..
С каждым словом я убеждался больше и больше: все вокруг сегодня сошли с ума или договорились разыгрывать из себя кретинов.
Хессе. Что ему помешало, пусть без имен, но рассказать историю полностью?
Алис в самом деле выбежала из автобуса у старой аптеки. Что на нее нашло, Хессе не понял, но кинулся вслед и едва не угодил под колеса бежевого Адлера "Автобана". Скорость после поворота была низкой, однако перепуганная владелица настояла отвести Хессе в больницу, затем домой.
Чарли…
Я считал ее хорошей любовницей. С какой стороны ни взять: замужем, при деньгах, без предрассудков. Мы знали друг друга много лет. Потому теперь в голове не укладывалось, зачем она увидела в окно мой мерседес и запаниковала. Впрочем, судя по "акценту" и осоловелым глазам, трезво оценивать ситуацию она вряд ли могла. Думал за нее Херес-де-ла-Фронтера.
Да и за Хессе тоже. В спешке убрал не тот бокал. Не заметил, как Чарли обронила горжетку, когда бегала по комнате, заметая следы.
Серебряный зверек в самом деле был на Алис. Она попросила Чарли чем-то прикрыть голые плечи на время выступления, после вернула. Кровь тоже принадлежала Чарли: от резкого торможения пошла носом кровь. В доказательство показала платье и платок с теми же бурыми пятнышками.
Несмотря на то, что часть вопросов разрешилась, я очень хотел услышать объяснения «кузины».
Бегать по ночному Мюнхену я не собирался. Хватит. Без того наломал дров. Но – факт вещь упрямая – зачем-то Алеся разыграла спектакль с пьяной выходкой?
Концы логично смыкались на востоке, ведь "глушь под Минском с лесами по периметру", о которой Хессе так много рассказывал, – это тот же рейхскомиссариат Остланд, откуда в начале года прибыла Соболева Алеся. Возможно, в обстоятельствах этого пересечения и скрывалась разгадка.
Но почему сбежала на полпути? Передумала? Помешали?
Словом, развернуть машину в сторону дома оказалось легче, чем выкинуть историю из головы.
Луна била в стекла столовой, как прожектор. Я распахнул окно, свет включать не стал – потолок без того кишел комарами. В духоте пахло яблоками и цветами. То и другое сдвинул с обеденного стола, чтобы свет падал на содержимое аптечки. Следовало обработать содранные костяшки.
Ночная тишина усиливала звуки, как стакан, приставленный к стенке. Часы, казалось, шли громче, скрипел стул, иногда из крана капала вода.
Как зашуршал гравий в саду, сложно было не услышать. Чуть отодвинув занавеску, я заметил тонкую фигуру, ровно бредущую вдоль кустов шиповника. Еще через минуту щелкнул замок, по плитке холла застучали каблуки.
– Нагулялась? – громко спросил я.
Цокот приблизился. Унтерменшен нарисовалась в портале двери, как призрак. Бледная, с темными глазницами, кобальтовое платье растворялось в синем полумраке.
– Что вы делаете в темноте?
– Пытаюсь найти йод... Ты не бойся, садись поболтаем.
Я наконец нашел нужный флакончик, смочил ватный тампон и промокнул ссадины. Защипало.
– Йодом обрабатывают только края, а не саму рану, – заметила унтерменшен.
– Разве? Хм... Любопытно. Но мне интереснее было бы услышать о твоих темных делишках с Хельмутом. Тебе же есть, что рассказать?
Алеся сидела в лунной полосе. Я заметил, как задрожали руки, и она убрала их со стола. Поежилась, осмотрелась, словно на стенах искала подсказку.
Я убрал всякие миндальничания:
– Только не вздумай упрямиться или вешать лапшу про забытые припуски на швы. Иначе правильный навык использования йода пригодится тебе самой. Ясно?
Она кивнула.
Счастливчик Бенно, светлая ему память, однажды горько пошутил: «Сдается, против нас здесь воюет лес, стены и герань в горшках».
Не знаю, что до стен с геранью, но лес после России я возненавидел. Если Ксеркс когда-то приказал высечь море, я бы пустил на дрова лес. Весь, до последнего пня, вместе с теми, кто в нем скрывался.
Меня трясло только при упоминании слова "партизан": поджоги складов, подрывы рельс, кража почты, как из воздуха возникающие листовки с призывами к борьбе. Среди этих дьяволов попадались даже девушки, подростки, дети. Вдобавок, местное население покрывало бандитские вылазки, помогало едой, одеждой, медикаментами. И ничего не помогало, ни щедрая награда за информацию, ни карательные акции за укрывательство. Ничего.
Так что мне сложно было "проникнуться" той бравадой, с которой Алеся говорила об «очень близком человеке». Диверсант, за которого назначили аж три тысячи рейхсмарок и земельный надел в двадцать пять гектар.
– Олега поймали в ноябре, раненого, без сознания... Пытали четверо суток. Хотели, чтобы он сказал, где скрываются остальные из отряда. Назначали день казни, в последний момент отменяли и снова издевались… Он издевался, комендант обер-лейтенант Хельмут Хессе.
Она выплюнула это имя.
– И как, удачно? – я щелкнул комара, притаившегося под посудной полкой – на светлой стене остался темный след.
Алеся посмотрела волчицей, улыбнулась и отрицательно покачала головой. Вспомнились слова Хессе о "ковырянии в кишках". Стоило усилий, чтобы не стереть эту дерзкую ухмылку вручную.
Я продолжил:
– Хельмут был частым гостем в нашем доме. Ты сама приглашала его. Что мешало поквитаться раньше?
– Откуда вы знаете?
– Твой интерес к востоку вызвал у Хельмута опасения.
– Мой интерес... Да он врал в каждом слове! – вспылила Алеся. Грозы в выпаде было побольше, чем когда за завтраком назвала меня лжецом и оккупантом. – Храбрый портняжка, убивший семерых одним ударом!.. Подлец, мучитель и трус. Прятался за спинами автоматчиков. Без верзил носа не высовывал из своей "комендантской резиденции". Трус!.. – она взяла паузу. Отдышавшись, продолжила: – Когда Олега... повесили, выставили караульного. Чтобы не сняли. На утро этот караульный сам висел. Как же бравый германец-ариец бе-егал!.. Визжал, как поросенок! Там еще ваше начальство какое-то штабное прибыло... – Алеся почти рассмеялась. Опять вздохнула. Закрыла лицо руками, умывшись пустотой.
Говорить ей становилось сложнее, голос срывался, дрожал. Но не позволила слез. Держала голые плечи расправленными, подбородок высоко.
– Почему не раньше?.. Я хотела. Купила стрихнин. Он коричневого цвета, как шоколадная крошка. Однажды видела, как долго и мучительно от него умирают. Я успела бы освежить память этому... чтобы он знал, за что подыхает. Но он не притронулся к пирожным. Спросил, есть ли кто дома, стал приставать... Мерзость... Но на этот раз я учла ошибку – не оставаться наедине, пока он не будет... безопасен.
Я в который раз оглядел унтерменшен. Что ж, расчет оказался верен. Дразнить, держать на поводке и подпаивать... Очень по-женски. Хессе непременно бы клюнул на заманчивую полуголость, яркие пухлые губки и хорошую задницу. Оставалось прикинуться легкой добычей. Нетрезвая красотка. Кто откажется?
Только как она думала справиться с двухметровым лосем, по самую глотку накаченным шампанским с коньяком? Пьяные медлительнее, неповоротливей, но сильнее и, как правило, агрессивнее. Да и что потом? Десяток человек видели, с кем и когда Хессе уехал. Убийцу вычислили бы в два счета.
Впрочем, это было уже неважно.
Я встал к окну и достал сигареты. Оставалось решить, что дальше...
За попытку убить офицера вермахта – боевую единицу, в то время, когда Германия нуждается в солдатах, – следовало бы прострелить череп.
Но я испытывал какое-то странное удовлетворение, будто нечто неправильное наконец-то встало на место, вроде вправленного сустава. Никакой романтической подоплеки в отношении Алеси к Хессе не было и не могло быть. Платье, жесты, улыбки, нежные взгляды, – это была постановка, фальшь, игра. "Медовая ловушка", не больше. Мне нравилась эта мысль. Она успокаивала, ласкала, вызывала улыбку...
– ...Чему вы ухмыляетесь? Придумали, как кровожаднее представить все вашему отцу? – спросила Алеся.
Часы в холле пробили час. В саду закричала какая-то птица. Я затянулся в полные легкие, выдохнул. Дым распадался на белесые волокна и таял. Как и мысли. День измотал, усталость давила.
– И расписаться в собственной глупости?.. – ответил я. – Кто позволил тебе пойти на вечеринку, даже когда узнал, что соврала? Кто отпустил с Хессе, хоть нутром чувствовал, темнишь. С ним из-за тебя сцепился тоже... Да, отец оценит.
– Вы подрались?.. Из-за меня?
– Что тебя удивляет? Или по-твоему, я тоже трус и хвастун? Говорю, что есть. К сожалению... Только не обольщайся. Отец обещал уступить мерседес в треть цены, если за три дня с тобой ничего не случится.
Алеся долго молчала, потом подошла ближе и тоже прислонилась к подоконнику. Неподвижно смотрела перед собой.
– Папа учил отдавать должное людям, несмотря ни на что. Вы не трус. Я убедилась в этом в прошлый раз, на кладбище... – тихо сказала она, затем повернулась, заглянула мне в глаза и прошептала, как страшный секрет: – А вот я... я испугалась сегодня. Испугалась, что что-то опять помешает, он начнет приставать... Эта месть, она меня измучила… Я жила тем, что станет легче. А теперь? Теперь он снова уедет в Россию, и все, кого он погубит, будут на моей совести... На моей, понимаете?..
Я не мог оторваться от ее глаз. А она вдруг положила голову мне на грудь и, прижавшись, заплакала.
...В синем полумраке особенно остро чувствовал, что холодные пальцы сжимают рубашку, скребут живот, чувствовал судорожное рваное дыхание, запах волос и кожи.
Алеся вдруг показалась такой хрупкой, слабой, и в то же время волнующей. Вдруг…
Черт возьми! Я потешался над Хессе, что он ведом исключительно тем, что за ширинкой. А теперь сам поглаживал унтерменшен затылок, плечи, лопатки, скользя все ниже по спине.
С другой стороны, девушку нужно было успокоить, мне самому не помешала бы разрядка. А если нам обоим это было нужно, почему бы и нет?.. Эта мысль показалась не такой уж неприемлемой, как прежде.
Всхлипы прекратились, когда коснулся губами её шеи. На вкус оказалась такая же сладкая, как и по запаху.
Алеся отшатнулась, как капризный ребенок быстро замотала головой из стороны в сторону, но с места не двинулась. Не сопротивлялась, и когда усадил ее на стол.
Платье с разрезом задралось легко. Замешкался с собственной пряжкой. Зарычал. Опасался, что унтерменшен вот-вот одумается, убежит. Она же сидела, как под гипнозом. Сжимала мои плечи, вроде ластящейся кошки, потом запустила пальцы под подтяжки. Двинув плечами, помог их спустить. Алеся хотела что-то сказать, но слова потерялись в шуме дыхания. Моём. Её. Какая к чертям разница?..
В жизни надо встречать неприятности... За последние четыре месяца они окружили плотным кольцом. Кто-то словно в насмешку раз за разом толкал унтерменшен ко мне. Шутка ли, столько раз видеть женщину в соблазнительных образах – от ночной сорочки с кимоно до "голого" платья, трогать, желать...
Алеся вскрикнула, когда развел ей колени. Еще громче, когда, толкнув на лопатки, придавил собой и взял без особых ласк и предысторий.
Неприятности... С каждым движением, на которое отвечала телом и стоном, я понимал, что потерялся в этих гадостных неприятностях...
Замедлившись, стянул верх платья. Хотел видеть ее грудь. Было не до аккуратности – хрустнула молния, на белой коже проступили полосы. Вздёрнутые соски легли в ладони. Алеся глубоко вдохнула. Руки с моих плеч сползли на предплечья.
...Я дышал ей в лицо, чуть придавливая шею. Вбивал в стол и смотрел, как закусывает губы, ловит ртом воздух, сглатывает, постанывает, но не отрывает от меня взгляда. Закрыла глаза только, когда вся натянулась, ее бёдра сильнее сжали мои, и выстонав что-то, обмякла.
Расовая гигиена? Триппер? Неудобные женские последствия? Мысли не мелькнуло себя ограничить. Не припомню, когда последний раз я настолько хотел женщину. До шума в ушах...
***
Пульс приходил в норму. Застегивал ширинку. На полу блестели осколки вазы и яблоки.
Алеся выглядела жалко. Одной рукой прикрывала грудь, другой держалась за стол, словно ноги ее не держали. Ждала что-то от меня, а я не знал, что сказать.
– В порядок себя приведи... – бросил хрипло. Мне не терпелось уйти. – И тут тоже... На этом будем считать, что сегодняшние грехи ты искупила... Спокойной ночи.
Из кухни вылетел. Поднялся к себе. Уродливое послевкусие вечера не сбилось ни сигаретой, ни коньяком.
ГЛАВА VСерый с темной крышей дом по Людвигштрассе выглядел уныло и строго. Вечером тридцатого июня здесь, как и во всякий другой вторник с восьми до десяти собрались не менее серьезные члены ферайна[84]84
Verein (нем.) – общество, союз. В Германии группа людей, объединённых по общему хобби или интересу в иерархическую структуру.
[Закрыть] любителей карамболя[85]85
Карамболь – разновидность бильярда (безлузный) , а также определение удара, при котором биток (шар, по которому нанесён удар) совершает последовательное соударение с двумя прицельными шарами.
[Закрыть]. За исключением немногочисленных приверженцев кайзеровского курса, у каждого сверкал партийный значок на лацкане.
В холле я заметил отца и направился к нему.
Меня к бильярду приучил еще дед, а вот карамболем заразился совсем недавно, так что знал немногих.
Доктор – имени я не помнил – мусолил пластинку снюса, жевательного табака. Герр Блунк также не спешил в зал. Недавно владельца похоронного бюро избрали председателем ферайна, и он соответствовал новому статусу – был невозмутим и молчалив, как его клиенты. Маленькая поблажка солидному виду – пурпурная в мелкий горошек "счастливая" бабочка.
– Да-а, за такие номера, я бы вешал, – коричневый жилет добавлял доктору возраста. Скупое освещение – пергаментной желтизны лицу.
– Бросьте, – отмахнулся отец. – Обыкновенное мальчишество.
– Не скажите. Одно дело взывать краской на асфальте к чувствам какой-нибудь красотки, другое – со стен обличать фюрера и военную кампанию в России. Это, уверяю вас, не простые хулиганы! Мы о них еще наслышимся.
Я попал на конец разговора, но не составило труда понять – обсуждаются неизвестные стеномаратели. И пусть надписи сразу же закрасили, их успели прочесть и раздуть до "острой" новости.
– Георг, забываю спросить. Как самочувствие вашей супруги? Пневмония в нашем возрасте – дело неприятное.
– Благодарю, уже лучше. Но на неделю оставили понаблюдать в стационаре. Так вот, июньская жара опасна.
Я поймал взгляд отца. То, что мать оставили в больнице, стало неприятной новостью. Если бы она увидела, как накрахмалены манжеты моих рубашек, то пришла бы в ужас. Настолько без нее разболталась прислуга.
Доктор открыл карманные часы:
– Без четверти. А за мной ни одного подхода к столу. Прошу, господа. Леонхард, не жалеете, что втянули вас в нашу компанию?
Я тактично улыбнулся. За месяц еще не разобрался.
За болотные тона в интерьере завсегдатаи прозвали штаб-квартиру «табачной гостиной». На главной стене, напротив занавешенных окон, под темным потолком с трудом читалась готическая вязь девиза и год основания Союза. Ниже, как два крыла, были расправлены полотна: с гербом Союза и свастикой. Везде взгляд натыкался на фото с автографами, медали на пестрых лентах, дружеские шаржи, акварельки и прочую памятную сентиментальную ерунду, которую любят собирать члены, наверное, без исключения, всех ферейнов. При входе висела невзрачная табличка с перечнем правил. Один из пунктов которой лично для меня звучал приговором: в «табачной гостиной» запрещалось курить.
Играли по обыкновению до сорока. Над шестиножными столами – их в гостиной помещалось шесть – горели желтым светом лампы. В оцеплении зрителей от борта к борту блуждали игроки. Обсуждали новости и капризы природы. К вечеру обещали дождь. Кто-то кашлял, звонко стучали друг об друга шары. Все было, как всегда, за исключением одного момента.
– От борта, синий. Удар-р! – гремел неутомимый голос. – Эх, какая серия наклевывалась. Клубника со сливками, а не серия. Чем ответит соперник? Долго, долго готовит удар игрок. Что судьи? Будут ли они снисходительны и положат еще несколько секунд в память о былых заслугах? И… Есть! Победные три очка! Разгромный счет, и нет спасенья. Герр Эрнст, моя командировка на вас вредно подействовала. Вольфи, малыш Вольфи... Ты подрастерял форму. Трам-там-та-а-ам!
Хорст Майер, опираясь на кий, кривлялся под аплодисменты:
– Довольно, довольно... Еще отчаянные сорвиголовы? Смелее, господа! К дождю у меня ужасно ноет нога, игра не ладится. Пользуйтесь! Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse![86]86
«Карфаген должен быть разрушен» (лат.)
[Закрыть]
Я прошел к дальнему столу, чтобы не попасться на глаза "голиафа", сделал пару пробных движений. По соседству расположились отец и доктор.
– Моя красота сегодня уши прожужжала, с подружками взяли первое место на очередной ярмарке или соревновании, запутался, – завел разговор доктор, когда политические дрязги и стеномарателей обсосали до костей. – Рецепт форели принес недостающие баллы. Шеф-повар в жюри так и сказал: "Автор рецепта смел, но чувствует вкусовой баланс". Моя объясняет, значит: «Понимаешь, папа. Всем известно, нельзя готовить то, что плавает с тем, что растет в лесу. А я добавила можжевельника в соус к форели и взяла приз. Ведь хорошая хозяйка полагается не на книжки, а свой язык, нос и уверенность!».
– Чертовка! – усмехнулся отец. – Уверенность у нее, ты погляди...
Я тоже улыбнулся, хотя понятия не имел о ком идет речь. Краем глаза отметил, что обнаружен, и Хорст смотрит на меня.
– А чему-то полезному учат на ее курсах? – продолжил отец разговор.
– Гимнастика, здоровье, уход за детьми, умение вести хозяйство, кажется еще математика и расовое воспитание. Все, что нужно германской девушке. Ничего лишнего, – как с плаката зачитал доктор.
Хорст подошел к моему столу. Бывают люди, которых не берет время. Ни единой морщинки, румянец, глаза блестят, сбрить бороду – гимназист, не иначе. Хотя наметилось брюшко. Сытая журналистская жизнь, спокойная.
– Позволите? – Хорст постучал кием как посохом.
За то, что он не явился на мою вечеринку и даже после не объявился, я не горел желанием общаться. В голове крутилось больше то, что подпадало под третий пункт правил ферейна: о взаимоуважении и недопущении какой-либо грубости по отношению друг к другу. Тем не менее, я равнодушно повел плечом.
– Господа, господа! – оживился Хорст. – Кто-нибудь, встаньте к доске! Ведите счет. Доктор – чуть дальше. Дайте пространства. Протрите кто-нибудь шары!
Публика потянулась на очередное избиение младенцев. Председатель заботливо предложил мне счастливую бабочку.
– Скользкий ворс, да Харди? – за первые два удара Хорст набрал два очка: – Доктор, да вы продолжайте. Вы нам не помешаете. Что там, «кухня, дети, церковь», говорите… Хм, в других странах, той же Америке, женщины не поняли бы. В Советской России сказали бы: «Геноссе[87]87
Genosse (нем.) – «товарищ».
[Закрыть], – он принял угрюмый вид и прибавил акцент: – нэлсьа шеншчина допрофолно принишать сэбьа перет грясный мушчина. Долой домашнее рапство! Цеткин[88]88
Клара Цеткин (нем. Clara Zetkin, урождённая Айснер (нем. Eißner); 1857 – 1933) – немецкая политическая деятельница еврейского происхождения, участница немецкого и международного коммунистического движения, одна из основателей Коммунистической партии Германии, активистка борьбы за права женщин.
[Закрыть], Роза Люксембург[89]89
Роза Люксембург (нем. Rosa Luxemburg, 1871 – 1919) – польско-немецкий теоретик марксизма, философ, экономист и публицист. Одна из наиболее влиятельных деятелей немецкой и европейской революционной левой социал-демократии.
[Закрыть] – на флаги! Да здравствует свобода, независимость и достоинство!» А британки-суфражистки из тумана подхватыают: «Да, давай к нам, под коня ложись, под коня!..» О, прошу прощения. Бросайся под коня, конечно же. Бросайся. Как иначе избирательное право отстоишь[90]90
Эмили Уилдинг Дэвисон (англ. Emily Davison; 1872 – 1913) – британская общественная деятельница, суфражистка. Была активисткой британской воинствующей суфражистской организации «Женский общественно-политический союз». Погибла во время английского Дерби в 1913 году, когда выбежала на стадион навстречу жеребцу по кличке Энмер, принадлежавшему королю Георгу V, столкнулась с ним и вскоре скончалась от полученных в результате этого травм.
[Закрыть]? Это не носки штопать.
Раздались аплодисменты. Не чуши, которой Хорста по обыкновению хлестало, как при расстройстве желудка, а блистательному удару – сложному, рискованному, через закрытый мост.
– Какое рабство? Что вы мелете? – доктор принял треп Хорста с серьезностью. Старикашка явно не терпел возражений. – Думать о мужчине, делать все, чтобы ему было хорошо, это такой же долг женщины перед мужчиной, как у мужчины перед Германским Рейхом. Так они, женщины, помогают Германии. Хе! Рабство!.. Клерхен тоже выдала недавно: может, ну их, эти курсы жен? Хочу дальше учиться. Взбаламутила одна подружка-вертихвостка. Что же это, мужчинам все лавры, а женщины в тени! Я поясняю. Спрашиваю: легко ли заставить орхидею дать цветок? Она: «Папа, ты что. Это же целая наука! Особый состав грунта. Подгадать, где правильно падает свет, чтобы была влажность, но, чтобы не мокли корни» и прочее в таком духе... Спросил не случайно. На свою Катлею она год не дышала, прежде чем та расцвела. Даже списалась с заводчицей из Австрии, она посоветовала переставить на южное окно. В спальню. Теперь спит в духоте, но довольная как сто слонов... Вот, говорю, видишь, все любуются, восторгаются цветами. Но с тем знают, что без твоих усилий ничего бы не было. Так и германская девушка. Она не ровня другим бездельницам. Разве не счастье ей видеть успех своего мужчины? Мужа, сына. Мужчинам приходится работать на страну, проливать за нее кровь, заботиться о будущем поколений. Рядом с таким, поддержание домашнего очага разве выглядит чем-то трудным, обидным? А для обслуги есть низшие расы, вроде славянок. Патриции и плебеи. Эта истина прошла обкатку еще в Древнем Риме. А тысячелетняя империя знала толк в жизненных позициях.
Я мало слушал, но упоминание славянок поддело, сузилось до одной конкретной особи... Удар смазался – шар аж подпрыгнул.
Послышалось разочарованное шушуканье. Двадцать три – тридцать один.
Впрочем, у Хорста тоже биток не задел второй шар, и в результате отскока от борта ход снова перешел ко мне.
– Цеткин, – усмехнулся доктор: – С ее физиономией самое то говорить о независимости и делать ставку на ум. Кто не может позволить себе устрицы, оправдывается, что не ест их, потому что от них ужасная изжога. Какое равенство? Вы только представьте, если у лестницы все ступени равны, какой прок от такой лестницы?
С дальнего борта удар вышел средним. После долгого блуждания, касания так и не произошло.
– Черт! – Хорст взъерошил темную макушку.
Взять серией три очка ему было так же просто, как зубами щелкнуть. Я был уверен, он это реализует. Но он хромал от борта к борту, приноравливался, пытался оценить направление удара, кивал чему-то и выпячивал в старании губы. Играл мягче, если не ленивее.
Ряды зрителей редели.
– Хорст, ты на серию выйдешь или выдохся? А, Карфаген? – вмешался отец. – Что до беседы по поводу учебы, выскажусь. Вы не правы, доктор. Не правы. Сейчас девушкам надо осваивать профессии помимо заботливой жены и хозяйки. Почему бы вашей Клерхен в самом деле не стать медсестрой, отучиться на врача? Все с колыбельки призывают девушек рожать солдат. Но может сначала вылечить тех калек, что война выплюнула? Через себя прокрутила, и выплюнула. А столько выплюнула! Здоровых, крепких, спортивных... Куда их таких теперь, сломанных...
Игра ушла на второй план. Я посмотрел на отца. Удар под дых счел бы менее подлым и неожиданным.
– По-твоему, лучше бы они вернулись в деревянных ящиках? – спросил я.
Отец замялся.
Ему пришел на помощь доктор:
– Вы передергиваете. Полагаю, Георг имел ввиду, жизнь. Как сложно будет снова найти себя...
– Я не с вами разговариваю, доктор, – сказал я доктору.
Круглое лицо с жидкими усиками пошло пятнами.
– Вы забываетесь, молодой человек!..
Все смолкли. Секретарь уставился на председателя: протоколировать ли мои слова? Тот переглянулся с отцом.
– Господа, господа! Обычное дело, к тридцати очкам пропадает легкость, но приходит нервозность, – поверх возни заговорил Хорст. – Харди, старина, ну? Партию же надо доиграть.
Карамбольное братство давило взглядами и ропотом. Доктор раздувал ноздри, дергал шатлен карманных часов, выжидающе смотрел.
Присмотревшись к столу, я протянулся через борт. Ребро тревожно кольнуло, но от бурлящей обиды удар получился.
Хорст присвистнул. Кто-то потянул изумленное: "О-о-о..."
Сорок – двадцать шесть. Карфаген лежал в руинах.
Я положил кий на сукно. Поблагодарил за игру. Больше причин находиться в табачной гостиной не имел.
