Текст книги "Унтерменш (СИ)"
Автор книги: Сарагоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)
Признаюсь, я не избежал волны сентиментальности, накатившей на меня при виде красной герани на подоконнике, дубового буфета и особенно – кровати, подарившей мне столько приятных мгновений. Затем я проверил содержимое шкафов, ящиков комода, туалетного столика, заглянул в чулан, поднял крышку пианино.
"Шефферлинг, ты становишься параноиком", – говорил я себе, простукивая кафель в ванной комнате. Но не найдя ничего подозрительного, выдохнул. Скорее всего Алеся оплачивала эту квартиру, как запасной аэродром на случай, если мы поссоримся.
«Вот чертовка», – подумал я, даже не подозревая, насколько был близок к истине. Утром мне позвонил доктор Хенненбер и сообщил, что Алис Штерн сбежала из больницы...
ГЛАВА XIVНачало декабря выдалось напряжённым.
После обнаружения сигнала был обозначен приблизительный район, откуда мог работать радиопередатчик. За домами и квартирами велось скрытое наблюдение, от агентов и информаторов собирались данные о жителях, их контактах и подозрительной активности.
Когда поиск сузился до одной квартиры на Хорст-Вессель-штрассе, бывшей Габриэленштрассе, и не осталось сомнений, что радист обнаружен, оставалось лишь взять его.
Дом располагался не слишком удачно – много переулков и проходных дворов. Но все прошло гладко. Район оцепили, дом окружили, запасные выходы, окна, подвалы, чердаки заблокировали.
Радист готовился к радиосеансу – радиопередатчик был собран, рядом лежали наушники, шифры и документы. Все, как на тарелочке. Шельцке осмотрел аппаратуру, зафиксировал серийные номера и модели. Записные книжки с шифрами, журнал радиосеансов, личные вещи, письма, газеты, записки, фотографии, – все это изъяли, описали, упаковали и отправили в гестапо.
—...Макс Бергнер, двадцать восемь лет, сотрудник телеграфа. Ваше руководство характеризует вас как технически грамотного специалиста, дисциплинированного сотрудника, – спросил я.
Радист кивнул. Он сидел за столом, руки в наручниках дрожали. Его лицо было разбито – последствия первого допроса во время ареста.
– В вашей квартире обнаружен передатчик, журнал с частотами, шифрограммы… Предлагаю вам рассказать все самому. Это сэкономит ваше здоровье и мое время. Итак, ваш позывной. На какой частоте вы обычно передаете сообщения?
– Нет-нет! – пролепетал радист. – Вы неправильно поняли. Я не шпион. Я – радиолюбитель. Радио и все, что с ним связано вызывает мой живой интерес. Это же чудо, что твой голос преодолевает сотни километров, а ты можешь слышать голоса других людей из любой точки земли!
– Значит, ради интереса вы передавали шифровки ночью, короткими сеансами, прячась от пеленгаторов? – уточнил я.
– Я не прятался. Какая необходимость? Это были обычные технические тесты на помехоустойчивость... Еще обменивался сообщениями с другими радиолюбителями.
– И все? Исключительно тесты, общение и непременно код «семьдесят три» в конце?
– Не обязательно семьдесят три… Еcли на том конце женщина, то «восемьдесят восемь»[131]131
Код «73» – это кодовое выражение из радиожаргона, которое означает «наилучшие пожелания», код «88» – «поцелуй с любовью»;
[Закрыть], – улыбнулся радист.
– Тогда почему же вы не состоите в ферейне радиолюбителей? – спросил я.
– У меня нет лишних денег на членские взносы. Я лучше куплю что-то для радио. Например, лампы. У меня они просто летят! Вроде знаю, что нужно обеспечить правильный тепловой режим, что перегрев накала сокращает работу лампы… Понимаете, я использую исключительно Телефункен эль двенадцать… Хотя у меня есть один знакомый, у него Менде двести восемьдесят девять, тридцать четвертого года. Оригинальные радиолампы, включая кенотрон...
Радист говорил все смелее и оживленнее, помогал себе жестами, насколько это удавалось в наручниках. Он охотно рассказывал о радиоволнах, о чистоте сигнала и сложностях настройки аппаратуры, обстоятельно описывал устройство передатчика, проблемы питания от батарей, хвастался тем, как ему удавалось добиваться дальности связи. Все чаще мелькали термины вроде «интерференции», и мне становилось все сложнее следить за разговором.
– Подождите. То есть, вы хотите сказать, что проверяли только разборчивость сигнала, а не смысл? Для вас это были просто тестовые последовательности, как в радиолюбительских QSL-карточках?[132]132
QSL-карточка – документальное подтверждение факта проведения сеанса радиосвязи (QSO) между двумя радиолюбителями. Название происходит от Q-кода QSL, означающего «Вашу информацию получил».
[Закрыть] – уточнил я.
– Ну конечно! Я был полностью сосредоточен на параметрах: уровень шумов, стабильность частоты, чистота... Я всегда думаю только о качестве эфира! Что мне сделать, чтобы вы поверили? Я готов сотрудничать! Я докажу свою невиновность! – радист с надеждой закивал головой и даже улыбнулся.
На первый взгляд он был больше похож на чокнутого радиолюбителя, чем на подпольщика. Впрочем, возможно, он намеренно сбивал меня с толку. Так это или нет, предстояло разобраться.
Я кивнул Тешнеру и Геллю.
Радиста били по почкам, по голове. Били кулаками, ногами, небольшой плетью – что-то вроде африканского шамбока. Хорошая вещица. У меня была такая же, когда я воевал в России. К несчастью, я потерял ее где-то в поезде, когда возвращался в Мюнхен.
– Хватит! – скомандовал я. Стонущего радиста снова усадили за стол.
– Бергер, неужели вы не понимаете, что вы – расходный материал? Радисты – расходный материал. Расходный, – повторил я. – Вас никто не спасет. За вас никто не вступится. Вы – смертник. Ваша судьба решена. И вашей семьи тоже. Ваша семья, ваша жена и дочери отправятся в концлагерь, вы понимаете это? Они отправятся туда из-за вас, Бергнер. Из-за отца, который их предал. Не будьте эгоистом. Подумайте о своей семье… Ваш позывной?
Радист трясся, хрипел, харкал кровью, но молчал. Тешнер схватил его за волосы:
– Отвечай, ублюдок! Твой позывной! Позывной! Сука вонючая, ты не понял? Ты труп! Труп! Только подыхать ты будешь долго, очень долго. Я тебе обещаю, дерьмо собачье!..
– Я клянусь! Я сказал все! Я не шпион! – закричал радист.
Приближалось время обеда. В животе уже урчало от голода. Оставив Бергнера на попечение Тешнера и Гелля, я вышел из допросной и, поднявшись в коридор, вдруг почувствовал какую-то вонь. Из дверей выглядывали другие сотрудники и тоже морщили носы.
– Откуда запах?
– Кто-то обосрался от радости, что сегодня пятница!
– Хватит ржать! – крикнул кто-то у меня за спиной. – Где Шторх? Пусть принимает меры! Иначе мы задохнемся!
В то же мгновение в коридор вылетел всклокоченный Шторх. С бешеными глазами он уставился на меня:
– Что Шторх?! Что?! Архив уже полным составом пожаловался, из столовой приходили, дежурный звонил! Кто еще сообщит мне о проблемах с канализацией?! Кто?! Вы, Шефферлинг? Ведь каждый считает своим долгом мне об этом рассказать лично!
Я поднял руки, показывая, что не имею к этому никакого отношения. Вдруг меня кто-то толкнул в спину. Я обернулся – Карл подталкивал меня быстрее тикать отсюда. Но не успели мы выйти на лестницу, как появился Мозер и, скривившись, громко спросил:
– Чем так воняет? Опять канализация? Шторху сказали?!
Шторх побагровел. Такой ругани от добродушного старика я не слышал за полгода службы ни разу.
Обедать пришлось не в слишком приятной атмосфере. Тем не менее, голод брал свое.
– Да, день будет долгим. Надо хорошо заправиться, – придвинул к себе тарелку Карл. – А я так надеялся уйти домой пораньше. Обещал Мине покататься на коньках. Куда там! Работы столько, совсем семью не вижу.
Карл отложил вилку, достал из кармана фотографию и с гордостью показал ее мне:
– Это Берта, моя жена. Клара, старшая дочь, Густав... он занимается фехтованием и имеет награды! И на лошадке малышка Мина, мое маленькое сокровище. Скучаю по ней.
– Хорошая семья, – ответил я с тем неудобством, которое вызывает чужое счастье. – В чем проблема? Меняй работу. Или перейди в отдел кадров, в тот же архив. Никаких задержек до полуночи, ночных вызовов. Будешь с семьей каждый вечер.
– Да я пробовал. Вернулся, – отвечал Карл. – Не смог. Скучно! Здесь постоянный адреналин. Какая-то разрядка что ли... Я уже не могу без этой работы, как и многие здесь. Кисну!
– Подай прошение отправить на фронт, – посоветовал я, – в фельдгестапо. Там не скиснешь.
По его изрытому оспинами лицу пробежала тень. Он поморщился, как будто у него началась изжога, и с достоинством ответил:
– Нет. Я нужен Германии здесь.
После обеда я забежал в кабинет за сигаретами. Когда закрывал ящик, случайно задел фотокарточку Алеси. Она упала со стола на паркет и разбилась.
– Проклятье... – выругался я. Стряхнув осколки, я поднял фотографию и убрал ее в стол.
...Прошла неделя с тех пор, как она сбежала. Было ясно, что она не собирается возвращаться – это после всего, что я для нее сделал!
Впрочем, у меня не было времени ни на обиды, ни на поиски. Но я направил в паспортный стол служебную записку о приостановке действия документов Алис Штерн до завершения проверки, это было необходимо в целях безопасности Рейха. То есть паспорт оставался у нее на руках, но был не просто бесполезным, а даже опасным – его номер отныне числился в «особых» списках полиции. Для повторного оформления требовалось положительное заключение гестапо, которое я давать не собирался. По крайней мере пока.
Я вернулся в допросную. Бергнер снова кричал. Судя по куче окурков в пепельнице и потным лбам Гелля и Тешнера работа была в самом разгаре. Тешнер загонял тонкие хирургические щипцы радисту под ноготь и медленно, частями срывал его. Гелль прижигал мясо раскаленной металлической линейкой.
– Полюбуйтесь, криминалькомиссар, бедняга обделался, – Гелль показал на темное пятно, расползшееся на брюках Бергнера.
– Что-нибудь сказал? – спросил я, прикуривая от зажигалки Тешнера.
– Ничего нового. Старая сказка. Радиолюбитель, ни в чем не виноват.
Я разрешил оперативникам немного передохнуть и подошел к радисту – он был тем еще "красавчиком". Я затянулся и выдохнул дым ему в рожу:
– Послушай, фанат радио, с тобой как-то скучно. Может пригласим сюда твою жену? Или сестру, она помоложе. Пообщаемся с ними по коду «88».
Тешнер и Гелль ухмыльнулись. Радист стиснул кровавые зубы и дернулся вперед, на меня. Беспомощный рывок, если учесть, что он был крепко привязан к железному стулу.
– Подонок! Будь ты проклят, урод! – брызгая кровавой слюной прохрипел он.
– В самом деле ничего нового, – сказал я. – Продолжайте, господа.
Четыре часа спустя я передал Мозеру запротоколированные показания задержанного: позывные, частоты, расписание передач. «Радиолюбитель» был не таким уж безобидным чудаком, каким хотел казаться вначале.
После двух суток я наконец-то поехал домой. На подносе для визиток и писем, я увидел письмо от Флори. Она просила о встрече в кинотеатре – в том самом, куда летом она пришла с билетом Алеси. С ее слов дело было очень серьезное, и подробности она готова была рассказать только лично.
Прокатилась целая волна арестов. Я почти не выходил из допросной. Однажды Мозер остановил меня и похлопал по плечу, сказал, что я могу рассчитывать на хорошую прибавку к жалованию в этом месяце и небольшой отпуск.
Честно говоря, я был рад, что так занят на службе – не оставалось времени на лишние мысли, а главное, не нужно было возвращаться в пустой дом.
Впрочем, пустовал он недолго.
Как-то я вернулся со службы, и кто-то закрыл мне глаза. Я ощутил тепло ладоней на своем лице и невольно улыбнулся, однако моя надежда быстро угасла.
– Ильзе? Ты? – повернулся я. – Почему не позвонила, что приезжаешь?
Берлинка оскалила свои маленькие кошачьи зубки.
– Решила сделать тебе сюрприз. Я так по тебе скучала, места не находила... Потом вспомнила, что у тебя день рождения шестого, и решила приехать. Как твоя невеста, я имею на это право, – гордо заявила она и повисла у меня на шее. – Правда, я у тебя умница?
– Да, но… мой день рождения через неделю, шестнадцатого. Сегодня только шестое декабря.
– Шестнадцатого? А я думала, шестого... – Ильзе виновато прикусила губку. – Так и хорошо! Будет время устроить вечеринку. Как раз представишь меня своим друзьям. Ты же им уже сказал, что женишься?
– Пока нет. Слушай, я рад, что ты приехала, но насчет вечеринки... – мне не понравился ее энтузиазм. – Я очень устал в последнее время и не хочу ни шума, ни людей.
– Почему?! Будет весело! Я все сделаю сама. Только папе позвоню, что задержусь. Ну, дорогой, ну пожалуйста! – настаивала Ильзе. – Или ты стесняешься своих друзей? Брось. Я уже смирилась, что обречена до конца дней терпеть этот ужасный деревенский баварский акцент. Но обещаю, со временем я привыкну и полюблю его также сильно, как люблю тебя, мой царственный Генрих!..
Берлинка рассмеялась и крепко, как вампир, впилась мне в губы.
Не знаю, действительно ли она перепутала день моего рождения, но я был даже рад. Дом ожил, Ильзе излучала энергию, бодрость, была строга с прислугой и следила за домом.
Она много делала, много говорила и спрашивала: о чем я мечтаю, где хотел бы провести медовый месяц, что для меня самое важное в жене, сколько детей я хочу, какие имена мне нравятся. Особенно часто она повторяла, что любит меня, и делала паузы, словно вынуждая меня сказать то же самое.
Однажды я застал ее в комнате Алеси. Я не накладывал ограничений на ее передвижение по дому, но я не хотел, чтобы она находилась здесь.
– Что ты тут делаешь? – спросил я.
– Осматриваю дом, – невинно улыбнулась Ильзе. – Кто здесь живет?
– Здесь жила моя сестра, а потом Алис, – ответил я.
– Она? Интересно… – Ильзе обвела комнату взглядом, прищелкнув языком. – А еще говорят, что у француженок хороший вкус. Так-так... Значит, это ее комната. Ее книги, ее вещи, а здесь она спала… Хм, не думаю, что хочу знать историю этой кровати.
– Тебе вообще не стоит здесь находиться. Здесь северная сторона, холодно зимой, сквозняки. Ты можешь простудиться.
– Наоборот, я не люблю духоту. Сплю всегда с открытым окном. Мне вообще нравится этот дом. Он какой-то... простой, надежный, крепкий. Может, не стоит его продавать?
– Ты шутишь?
– Нет! Устроим здесь наше гнездышко. Но я бы добавила уюта и свежести. Сменила шторы в гостиной, выбрала что-то в абрикосовых тонах, сейчас это модный оттенок. Холл, наоборот, сделала бы сдержаннее и убрала эти ужасные павлиньи перья. А здесь... – Ильзе вальяжно села в кресло, в котором Алеся любила вышивать, и снова огляделась взглядом охотницы: – здесь будет моя комната, и тоже придется все поменять. Первым делом, выбросить весь этот хлам.
На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.
– Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?
– Не надо. Пусть все останется, как есть, – сказал я.
– Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! – Ильзе захлопала в ладоши. – Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда – ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?
В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.
– Как знаешь. Ты – женщина. Вот и занимайся, – ответил я и ушел в свой кабинет.
В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?
Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».
«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.
Я видел только одно объяснение, и, если оно было верно, на службе мне грозили неприятности.
Ильзе бесшумно прошла по кабинету и встала у меня за спиной, нежно положила руки мне на плечи.
– Харди, я подумала и решила, что дом тебе в самом деле лучше продать, – сказала она тихо и серьезно: – Слишком много воспоминаний хранят его стены. А я не хочу ревновать тебя к призракам.
– Какие призраки, не говори глупостей, – сказал я и стряхнул пепел в пепельницу, где только что сжег письмо Хорста.
– Это не глупости. Для меня точно… Я знаю, что ты женишься на мне потому, что мой отец много пообещал тебе, а на своей Алис ты жениться не можешь. Но я не виню тебя. Я буду тебе хорошей женой. Лучшей. Я буду любить тебя, я рожу тебе детей. Мы будем счастливы. Так что продай этот дом как можно скорее, и давай уедем. Твой день рождения отпразднуем в Берлине. А все плохое пусть останется здесь, этом городе.
– Да, пожалуй, ты права, – ответил я и накрыл ее руки своей ладонью.
***
Я занимался бумажной работой. Она была бесконечной, и выполнять ее приходилось постоянно, иначе кипы документов грозили вырасти в горы.
Когда меня вызвали к Мозеру, я был уверен, что причина в каком-нибудь неправильно заполненном протоколе, пропущенной дате или чем-то подобном. Но Мозер был мрачен, как туча. Гробовым голосом он сообщил, что со мной хотят поговорить.
В кабинете было темно. Горела только лампа на столе. Один из следователей, высокий и сутулый, был совсем юн, даже моложе меня. Он стоял у зарешеченного окна и поигрывал в пальцах коробком спичек. Лицо другого я едва мог разглядеть, он сидел на диване в дальнем углу и что-то записывал. Когда он поднимал голову, его круглые очки сверкали, как волчьи глаза в ночном лесу.
– Садитесь, Шефферлинг, – любезно указал на стул молодой. – Стандартный вопрос, какие дороги привели вас в тайную полицию, кто дал вам рекомендации считаю бессмысленным. Ваша фамилия говорит за вас. Впрочем, – он пролистал папку, судя по всему, с моим личным делом, – восточный фронт, награды, ранение… Ваше прошлое вызывает уважение. В отличие от вашего настоящего...
Он говорил с ярким берлинским акцентом. Его тонкий, немного девичий голос в сочетании с высокой, какой-то нескладной фигурой производил комичный эффект.
– Герр офицер, – ответил я, – давайте пропустим официальную часть, когда вы напоминаете мне о былых заслугах, о том, чем я обязан Рейху, а затем таинственно намекаете на какой-то страшный поступок. А я потею, нервно потираю взмокшие ладони, отчаянно пытаюсь понять, что же произошло, отвечаю бессвязно, путаюсь… Тогда вы дружески угощаете сигаретой, успокаиваете и предлагаете сотрудничать. Конечно же, я вам верю, кладу голову вам на грудь и рассказываю все, как родной матери…
Молодой берлинец покраснел. В углу сверкнули очки. Я усмехнулся – я провел допросов больше, чем этот школьник съел котлет. В том числе по схеме, которую только что описал. «Неужели таких молокососов держат в берлинском гестапо? – подумал я. – Я бы там смотрелся гораздо органичнее».
– Что вам нужно? – спросил я уже без шуток. – Не приехали же вы из столицы миллиона, чтобы поговорить о прошлом и настоящем оберштурмфюрера СС Леонхарда Шефферлинга?
– Случилось то, что ваша преданность поставлена под вопрос, герр Шефферлинг. В вашем ближайшем окружении столько времени действовал враг. Как вы это допустили?
Я понял, что худшие подозрения насчет Кристиана подтверждаются. Он был «уволен», то есть арестован. И я был благодарен старине-Хорсту, что разговор не застал меня врасплох.
– Кристиан Кройц, – уточнил берлинец. – Вам знаком этот человек?
– Знаком. Он мой школьный знакомый.
– В таком случае вспомните все контакты с вашим школьным товарищем за последние годы. Где, когда, о чём говорили? Кто ещё присутствовал?
– За последние годы не могу. Я воевал и вернулся в Мюнхен только в марте, а до того видел Кройца в июне тридцать девятого на похоронах моей сестры. Он выразил свои соболезнования.
Я уверенно отвечал на вопросы, честно и беспристрастно. Рассказал о вечеринке у себя дома, встрече у Шарлотты, о последней встрече на крестинах. Я подтвердил, что Кройц до войны увлекался русской литературой, но полагал, что причины этого – стремление изучить язык и обычаи врага. Если бы мне стали известны какие-либо более подозрительные действия Кройца, я немедленно донес о них.
– Были ли моменты, когда Кройц просил вас оказать ему услугу?
– Нет, – ответил я.
– Возможно, получить какие-то справки или что-то узнать? Что-то передать? По-дружески?
– Нет.
– Вы в этом уверены?
– Абсолютно.
– А как вы объясните тот факт, что вы допрашивали Кройца двенадцатого августа?
– В университете, где он работает, всплыли некоторые волнения, и я пригласил его для профилактической беседы. Превентивная мера. Я просто выполнял свой долг.
– Вызвали своего друга в гестапо для устрашения?
– Он мне не друг. Просто школьный знакомый. Почему нет? Я – офицер СС. Меня учили ставить долг превыше всего.
Берлинец постучал пальцами по столу.
– Это было бы убедительно, Шефферлинг, если бы не тот факт, что вы уже использовали служебное положение в личных целях. Шестого сентября вы забрали личное дело задержанной Алис Штерн и отпустили после беседы в кабинете. А ведь ее обвиняли в неблагонадежности.
– Во-первых, ее задержал патруль в связи с отсутствием документов, которые она, к слову, забыла дома, – ответил я. – Что касается неблагонадежности моего контакта. Да, я взял дело под свой непосредственный контроль, потому что знаю личность этой женщины и её окружение лучше, чем тот же Кнауф или другой сотрудник. Я проверил источник доноса и обнаружил, что это была клевета, целью которой была дискредитация меня, как сотрудника гестапо и подрыв доверия к Рейху.
– Вы можете предоставить документальные доказательства этого?
– Разумеется, – ответил я. В самом деле, я тогда не поленился и, понимая, что у начальства могут возникнуть вопросы, обезопасил себя и Алесю.
– Вы говорите: контакт. Но Карлу Кнауфу вы представили Алис Штерн своей невестой?
– Так представилась она сама. Кнауф ошибается.
– Какие же отношения вас связывали со Штерн? Как нам известно, после репатриации Штерн какое-то время жила в вашей доме вместе с вашей семьей?
– Да, это так. Когда я вернулся из госпиталя, мои родители представили мне ее, как дальнюю родственницу. Я подозревал, что она питает ко мне определенную симпатию, и посчитал, что так она будет мне более полезна. Как информатор.
– Цинично, не находите ли?
– Нет. Просто интересы Рейха для меня были и всегда будут превыше всего.
Берлинцы снова переглянулись. Сопляк прошелся по кабинету, почесывая лоб. Он неспешно обошел вокруг стола и снова встал напротив меня.
– В таком случае, вы согласны доказать свою верность на деле? Иначе мы будем вынуждены рассматривать вас не как свидетеля, а как обвиняемого.
Я не понимал, что именно натворил Кристиан, но заверил в своей преданности. Ясно было, как день – дело серьезное. Иначе бы из Берлина не вызвали бы этих псов.
Ко мне больше не было вопросов, я собрался уходить. Но юнца, который меня допрашивал, вызвали в коридор, а когда он вернулся, что-то шепнул тому, который вел протокол. Очки снова блеснули. Он поднялся и подошел ко мне. Второй следователь был значительно старше: не только по годам, но и, думаю, по званию и должности.
– Вы знаете Ильзу Хольц-Баумерт? – спросил он раздраженно.
– Да.
– В каких отношениях вы состоите?
– Мы помолвлены.
– Помолвлены? То есть сейчас ты, щенок, рвал глотку о своей преданности, на деле же хочешь породниться с абвером? – прохрипел следователь, нависнув надо мной. От него несло потом, как от свиньи.
– Разве абвер не военная разведка Германии? Разве он не служит немецкому народу и фюреру также, как и тайная полиция? – ответил я. – И женюсь я не на абвере, а на девушке арийского происхождения, чистокровной немке. Идеологически правильно воспитанной...
– Брось паясничать! Все ты понимаешь! – крикнул старик.
Конечно, я все понимал. Еще весной, когда хотел поступить на службу в абвер, отец предупредил, что мне там не место. Он считал, что абверу нельзя доверять, там много бардака и свободомыслия, а его сотрудникам не помешала бы хорошая чистка рядов. Причина такого маниакального недоверия была проста: абвер был, наверное, единственной организацией, над которой тайная полиция не имела ни власти, ни контроля. Никаких слежек, никаких прослушиваний, никакого доступа к личным делам, переписке и контактам. Ну и, конечно, профессиональную ревность и конкуренцию тоже никто со счетов не сбрасывал.
А еще я понял, что игры кончились – берлинец в очках поставил стул напротив меня:
– Когда, о чем вы разговаривали со своей невестой? Как часто встречались? Присутствовал при этом ее отец? Что он мог знать?..
Все пошло по второму кругу.
Но если по делу Кристиана я отвечал спокойно и уверенно (пожалуй, даже слишком), то теперь мне выворачивали мозги наизнанку. Нет, это не была игра в плохого и хорошего следователя. Второй берлинец был прожжённой сволочью, с железной хваткой и тяжелым взглядом. Он подмечал каждую деталь, давил, ставил вопросы так, что у меня возникло ощущение, что я иду по минному полю. Я должен был быстро соображать и избегать неточностей, потому что следующим шагом был допрос Ильзы, прислуги, моего окружения – следовало проверить и зафиксировать мои показания.
После трехчасового допроса разболелась голова и до блевоты тянуло курить. Но это были еще не все «удовольствия».
Временно меня отстранили от должности, от всех дел, до окончания внутренней проверки забрали табельное оружие и жетон.
Дьявол!.. Я опасался, что выплывет наружу правда об Алесе, но что моя честь окажется под сомнением из-за Кики и какой-то столичной сучки?
Что ж, в ситуации с кретином-Кики я стал невольным заложником школьной дружбы. Я был готов признать вину, что вовремя не разглядел врага в своем окружении, готов был допросить его, лично выпотрошить ему кишки! Но с берлинкой...
Меня, боевого офицера, Леонхарда Шефферлинга, проливавшего кровь за Германию, допрашивали и унижали подозрением, и за что, черт возьми?! Из-за паршивой грызни двух ведомств!..
Я был сбит с толку, но искренне верил, что мое боевое прошлое и блестящая биография эсэсовского офицера помогут доказать мою невиновность. Пока же оставалось довериться профессионализму берлинцев, набраться терпения и ждать, когда это недоразумение прояснится. В последнем я не сомневался. Разве могло быть иначе?..
