Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 33 страниц)
Лавиния снова наводит ствол прямо на Эдоардо, распростертого на траве, и я слепым импульсом швыряю себя на его тело, закрывая собой как щитом.
Гром.
Скрежещу зубами от судорожного стона, едва пульсирующая, разрывающая боль кромсает моё левое предплечье. Лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота; опустив взгляд, я замечаю, как багровое пятно стремительно расползается по ткани толстовки. Пуля Лавинии прошила мою плоть, и, быть может оттого, что этот свинец выпустила именно она, её бешеная желчь в долю секунды впрыскивается в мою кровь, точно смертоносный яд. Делаю глубокий вдох, но внутренний пожар моего существа пожирает меня изнутри, становясь абсолютно невыносимым.
– Так это и был… ваш план? – Эдоардо судорожно хватает ртом воздух. – Вы изначально жаждали… прикончить меня? – выплевывает он со шкурной ненавистью. Наши взгляды сталкиваются на миг. Я не знаю, что именно он видит в моих глазах, но дикая смесь безумия и дикого террора берет его в заложники – он больше не верит мне ни на грош. Лихорадочно отползает назад, отталкиваясь ногами от земли.
Я поднимаюсь с величайшим трудом, намертво прижав пробитую левую руку к груди. В последний раз бросаю быстрый взгляд за спину: на ветвях деревьев не осталось и следа ни от Элайджи, ни от Лавинии.
Не успеваю я развернуться, как очередной выстрел бьет мне прямо в ногу, но, в отличие от пули Лавинии, этот металл не способен рассечь мою кожу. Он мгновенно превращается в пепел при малейшем соприкосновении с телом. Штурмовики перед моими глазами в ужасе пятятся назад, группа бойцов подхватывает Эдоардо под руки и спешно укладывает на седло коня, уводя на дистанцию.
– Спасайте Его Величество и не смейте щелкать клювом! Кожа Зла – это чистый огонь, бейте их мечами! – орет один из офицеров.
– Рубите их мечами! – вторит ему другой.
Они лавиной бросаются на меня, и я не успеваю зафиксировать тот миг, когда мой рассудок полностью отделяется от плоти, начисто стирая любые внешние звуки. Посреди той кровавой бойни, виновником которой я становлюсь в долю секунды, единственное, что я отчетливо вижу, – это тело Дамы, брошенное на растерзание в грязь, зажатое и растаптываемое сапогами гвардейцев.
Я шагаю вперед, ноги с каждым шагом глубоко тонут в вязком иле, удерживая у груди неподъемный груз бездыханного тела. Мертвой хваткой сжимаю пальцы на белоснежной простыне, намертво прижимая её к себе. Её леденящий холод – это маркер безмолвного сосуда, который без капли жалости лишили любых прав на жизнь.
Отыскиваю глазами зарубки, которыми Элайджа предусмотрительно пометил стволы вековых деревьев вдоль всей чащи, как и регламентировал наш план на случай катастрофы, и следую по ним.
Кровавый след, тянущийся за моей спиной, – единственный немой свидетель той бойни, которую мои собственные руки сотворили в одно мгновение. Я полностью потерял сознание. Снова. И пришел в себя лишь тогда, когда обнаружил в ладони окровавленный эфес меча и растерзанные, изувеченные трупы гвардейцев, усеявшие траву.
Ощущение такое, словно моё сознание просто выключают, разум перестает функционировать, пока плоть хладнокровно вырезает всё живое вокруг.
Резкий свист заставляет меня замереть на месте. Вскидываю глаза.
Элайджа делает мне знак остановиться, примостившись на ветви дерева с винтовкой за плечами. Одним махом он спрыгивает на землю, и ворох сухих листьев летит ему вслед. Его тяжелый взгляд падает на тело, которое я прижимаю к груди, и глубокая скорбь мгновенно искажает его лицо.
– Я глубоко соболезную вашей потере, мой господин. – Он мягко опускает ладонь мне на плечо. – Вы всё сделали правильно, забрав её с собой. Мы предадим её тело земле со всеми почестями.
Ни в одном из своих самых кошмарных снов я не мог помыслить, что застану её в таком жутком надломе. Женщину, которая лично учила меня взращивать в себе любовь к собственному народу и видеть, как эта преданность расцветает пышным цветом – точь-в-точь как мои тюльпаны. Ту, что неустанно следила, чтобы я не сгорел заживо, раздавленный бременем колоссальной ответственности и священного долга.
Ту, у которой я учился безошибочно отличать добро от зла, истину от лжи, белое от черного.
Элайджа бережно протягивает руки, и я с величайшим, удушающим облегчением передаю тело Дамы в его объятия. Тот вакуум потери, что затапливает моё существо, едва её плоть отрывают от моей груди, полностью уничтожает меня.
– Я… я не хотел этого, – вина камнем придавливает меня к земле.
– Я знаю, Артур.
Но человек, забравшийся за ствол дерева, обо всем этом не ведает. С замершим сердцем и в заляпанной чужой кровью одежде я делаю тяжелый шаг вперед и неотрывно наблюдаю за ней. Лавиния крупно дрожит; её веки дико расширены, а голова беспомощно ходит ходуном взад-вперед.
Элайджа опускается на колени прямо перед ней. Лавиния опускает взгляд на безжизненное тело Дамы, и нечеловеческий, истошный стон чистой муки срывается с её губ. Она буквально захлебывается в судорожных рыданиях, и от каждой пролитой ею слезинки внутри моего существа что-то с треском разлетается на куски.
– Дыши, Лавиния. – Короткие слова Элайджи тщетно пытаются унять эту удушающую скорбь.
Она бережно касается ладонью холодного лица Дамы.
– Ты ведь сама божилась мне… – всхлипывает она, теряя остатки сил, – что мы остаемся на этом свете лишь потому, что обязаны совершить нечто важное… Нечто такое, в чем этот мир отчаянно нуждается. – Слезы непрерывным потоком катятся по её заалевшим щекам. – Значит, ты не имеешь права просто так уйти, ты нужна мне! Прошу тебя, очнись. Умоляю… открой глаза.
Надломленный голос, под завязку залитый диким отчаянием, внезапно извергает из себя глухое отрицание и ярость. И эта ярость вспыхивает стократ сильнее, едва её взор пересекается с моим. Ощущение такое, словно в мою грудную клетку в долю секунды вонзили тысячу раскаленных клинков.
– Я ненавижу тебя всей душой. – Она чеканит каждое слово с убийственной медлительностью. – Ненавижу, – повторяет она сорвавшимся, царапающим воздух голосом.
«Я знаю», – хочется выдохнуть мне в ответ. – «Знаю».
Но мои губы не шевелятся, а рассудок полностью отключается, пока я заживо тону в её радужках. Она буквально испепеляет меня таким концентрированным презрением, какого я не видел от неё даже тогда, когда подлым обманом уволок в это измерение.
Словно… И Лавиния наносит свой финальный, смертоносный удар:
– Тебе следовало просто позволить мне сдохнуть в тот вечер.
…она проклинает ту самую секунду, когда встретила меня. С трудом сглатываю вязкую слюну и храню гробовое молчание. Начни я оправдываться – и я опустился бы перед ней на колени, умоляя не смотреть на меня как на злейшего врага, ведь её взгляд убивает меня изощреннее, чем любое существующее в природе оружие. Я бы выл от боли, оплакивая кончину женщины, которая меня вынянчила и вырастила.
Но она не должна видеть меня таким. Не теперь, когда мне наконец удалось заставить её возненавидеть меня и прогнать прочь.
Разворачиваюсь и бреду к монументальному дереву, растущему в стороне, – достаточно далеко, чтобы скрыться от её глаз, и достаточно крупному, чтобы спрятать меня целиком. Бессильно сползаю спиной по вековой коре ствола, запускаю пальцы глубоко в волосы, пока невыносимая мука буквально выжигает мне грудь.
Я не сумел защитить ни одну живую душу. Тот хаос, что окутывает меня черным шлейфом, раз за разом оскверняет судьбу каждого, кто оказывается рядом, принося лишь лютую смерть и тотальное разрушение.
Что-то мягко касается моей руки; вскидываю тяжелый взор и вижу Элайджу, который молча устраивается на земле по соседству.
– Сбрасывай толстовку, нужно немедленно обработать плечо.
Взираю на него, начисто потеряв нить реальности. Какое еще плечо? Он аккуратно задирает край ткани, я высвобождаю руку из рукава, и резкая, пульсирующая вспышка заставляет меня до боли стиснуть зубы. Перед глазами предстает глубокая рваная рана, густо покрытая запекшейся багровой коркой. След от выстрела Лавинии.
– Ты настолько ушел в себя, что напрочь отключил восприятие боли. Ты что, вообще ничего не чувствуешь?
Отрицательно мотаю головой. Элайджа тяжело вздыхает, извлекая из карманов стерильные марлевые салфетки и плотный бинт.
– Свинец прошел по касательной, еще бы пара миллиметров – и кость разнесло бы в щепки… Вот тогда начались бы форменные проблемы. – Он прижимает марлю к ране, с силой давит на предплечье и принимается лихорадочно накладывать повязку.
Я бы отдал всё на свете, лишь бы этот свинец вошел мне точно в сердце. – А ведь я уже видел эту женщину в прошлом, – шепчет он едва слышно. – В те времена, когда вас предали лютой казни, именно она разыскала ваши тела и погребла в одной могиле – рядышком друг с другом. Это была благородная дама с настолько чистой, белоснежной кожей, что её легко можно было принять за представительницу высшей аристократии. Но её глаза… глаза были полностью уничтожены слезами, она так исступленно рыдала над вашими надгробиями, словно пыталась руками вырвать собственное сердце из груди.
Его тихая речь заставляет меня оцепенеть от подступающего ужаса.
– Она непрерывно кричала, взывая к правосудию. Её невозможно было унять, она была на грани абсолютного безумия от этой скорби. Я долго наблюдал издалека, как она убивается в своем трауре; уже собирался выйти из тени, как вдруг вмешался какой-то пожилой мужчина и силой увёл её прочь. Он твердил ей: «Довольно, Анджелина, прекрати». И она ответила ему фразой, которую я до конца своих бесконечных жизней не смогу выжечь из памяти: «Моя девочка ведь только готовилась к свадьбе».
Мгновенная вспышка осознания бьет мне прямо в подкорку разума.
– Она была… – Слова наотрез отказываются срываться с губ. Прогрессирующий, издевательский рок с особой жестокостью переплетает наши истории в один кровавый узел.
– Матерью Лавинии.
Эдоардо
Ясс, наш личный лекарь, предупредительно подносит к моим губам стакан с водой; делаю короткий глоток и измученно закрываю глаза. Левая рука намертво прибинтована к груди, чтобы зафиксировать сустав и не позволить мне шевелить плечом. Чувствую, как ядовитые разряды, подобные языкам чистого пламени, заживо выжигают мне кожу.
– Вам предписан абсолютный покой и никаких физических нагрузок, Ваше Величество. Наше чистейшее везение, что у стрелявшего руки росли из одного места, так что урон минимален. Нам удалось извлечь пулю без осложнений, но вам надлежит вернуться в цитадель дворца в кратчайшие сроки, иначе вы рискуете подхватить заражение крови. – Он с хрустом сдергивает испачканные в крови перчатки.
Резко качаю головой, пока свирепая мигрень буквально буравит мне виски раскаленным сверлом.
– Не сейчас, Ясс. Просто вколи мне блокаду, что-нибудь убойное, – рублю я приказ. Поправив очки на переносице, он озадаченно замирает, но подчиняется без лишних пререканий. Делает знак дежурной сестре, и та принимается лихорадочно готовить раствор для внутривенного вливания.
Мы расквартированы в походном медицинском шатре посреди ледяной лесной прогалины, но бешеная, ядовитая ярость изнутри выжигает мне нутро, заставляя буквально гореть. Вздрогнув, ловлю неприятный укол в правое предплечье: лекарь вводит иглу и фиксирует её пластырем, подключая пластиковую систему к резервуару.
Прозрачная жидкость мерно потекла по гибкой трубке, но это удушающее жжение в мышцах не утихает ни на секунду. Взрывная, концентрированная злоба берет моё сердце в заложники, отчего мне становится больно делать даже элементарный вдох.
Визгливый женский голосок болезненным набатом бьет по барабанным перепонкам. Вскидываю тяжелый взгляд как раз в то мгновение, когда в шатер бесцеремонно залетает Анна – моя кузина, только что вернувшаяся из инспекционной миссии на дальних рубежах границы, которая держала её вдали от столицы все эти недели. Она летит прямо ко мне, и в её глазах дикое отрицание мешается со скорбью.
– Этого просто не может быть, – бормочет она сорвавшимся, тонким как нить голосом.
Тяжело, с хрипом вздыхаю:
– И тем не менее, мы имеем то, что имеем.
– Да ты и сам прекрасно знаешь, что он в жизни не пошел бы на твое убийство! Хватит разыгрывать этот фарс! Мы выросли бок о бок с Артуром, я ни за что в это не поверю! – орет она своим дребезжащим тоном, от которого моя головная боль становится просто невыносимой.
Пытаюсь приподняться на постели, чтобы сесть; лекарь тут же бросается мне на помощь, подставляя плечо. Коротким кивком приказываю ему убираться прочь и оставить нас наедине. Он подчиняется сию секунду, и не успеваю я моргнуть, как они с медсестрой испаряются из шатра. Поднимаюсь на ноги и перехватываю ладонью металлическую стойку, удерживающую капельницу.
– Тебя там не было, Анна, и ты не видела изнанки того ада, что лицезрел я.
Она хмурит брови, принимая боевую стойку:
– Ах вот как? И что же такого ты там разглядел? – бросает она мне вызов. – А хочешь, я напомню тебе то, что я наблюдала все эти чертовы годы? Я видела брата, который всегда закрывал твою шкуру щитом и лично учил тебя защищаться. Какое извращенное, больное сознание стало бы вытворять подобное, будь его истинной целью твое уничтожение?
– Он зарезал нашего отца, – чеканю я в ответ, но она не отступает ни на шаг, продолжая выгораживать Артура с той фанатичной уверенностью, которая с треском разбивается о реальность того, кем он стал. – Анна, до твоего разума вообще доходит, что именно этот ублюдок сотворил?
Записи с камер внутреннего наблюдения, зафиксировавшие, как он хладнокровно кромсает прежнего Верховного жреца и Короля Давида в коридорах замка, уже слиты в медиапространство и вовсю циркулируют по всем каналам.
– Твой отец был монстром, который превратил всю твою жизнь в непрекращающуюся пытку, – отрезает она, и в её глазах залегает тяжелая тень.
– Но Артур пронзил его плоть без секундного колебания. Сегодня в лесу я наивно полагал, будто передо мной всё еще стоит мой прежний брат… Будто в этой бездне теплится хотя бы ничтожная искра надежды, – признаюсь я сквозь зубы. – Но единственное, что я там разглядел, – это чистая смерть, которую он шлейфом тащит за собой повсюду, куда бы ни ступила его нога. Его глаза, Анна… они меняют цвет, и этот ублюдок не ведает пощады. Он в одиночку пустил на фарш целый штурмовой взвод гвардии – человек за человеком, и на его лице играла садистская, довольная ухмылка. Кровь пьянила его до такой степени, что когда брызги осели на его скулах, он слизывал их с собственных пальцев.
Анна испуганно моргает и застывает в гробовом молчании. Её веки увлажнились, но она из последних сил сдерживает слезы.
Делаю несколько шагов вперед, сокращая расстояние, и останавливаюсь в считанных миллиметрах от её носа:
– Ты и в самых кошмарных снах не способна вообразить, кем эта тварь является на самом деле.
Громогласные, показушные рукоплескания на заднем плане мгновенно крадут наше внимание. Отворачиваюсь от Анны; Верховный жрец, до этого ошивавшийся у входа в шатер, плавной походкой заходит внутрь, самодовольно хлопая в ладони.
– Блестящий монолог, Ваше Величество, – комментирует он с сытой ухмылкой. – Достойный того венца, что покоится на вашей августейшей голове.
Анна одаривает его этикетным кивком и спешно вылетает наружу. Весь тот замок из иллюзий, что она так бережно выстраивала в своей голове, держался лишь на её слепой привязанности к Артуру. Любовь, которая с самого раннего детства намертво приковывала её к нему, теперь обернулась против неё самой, сделав абсолютно слепой перед лицом фактов.
– А вы имеете представление о том, что именно не достойно этой короны?
Он перестает хлопать, и его маска мгновенно меняется. Эта тварь мигом берет в подкорку, к чему я клоню: к тому занимательному факту, что он устроил за мной шпионскую слежку со своими цепными псами и приказал трусливо прикончить Придворную даму без моего официального согласия.
– Мы выдвинули отряды исключительно ради вашей личной безопасности, Величество. Не вмешайся мы в ту секунду – и кто знает, в каких казематах сейчас гнило бы ваше тело.
– Что-то я не припомню, чтобы нижайше вымаливал у вас содействия, Верховный жрец.
На его губах расплывается порочная улыбка:
– Мой священный долг – предвосхищать любые нужды вашей короны, и я обязан оберегать вас даже от ваших собственных необдуманных шагов. Понимаете ли… в народе вовсю ходят нехорошие толки.
Сжимаю челюсть до хруста, прошивая его уничтожающим взглядом:
– Вы что, сука, вздумали мне угрожать?
Он взрывается громоподобным, издевательским хохотом, делая шаг ко мне и по-хозяйски перехватывая деревянный посох. Искусственный свет походной лампы яркими бликами режет глаза, отражаясь от серебряного корпуса часов на его запястье.
– И как же я, по-вашему, смею вам угрожать? Величество, не извольте забывать, на каком незыблемом порядке зиждется это королевство. Более того, позвольте мне слегка освежить вашу память: если подданные заподозрят, что их новый государь слишком слаб и малодушен, чтобы сойтись лицом к лицу с врагом – ведь вы так и не соизволили выдержать Три испытания… – Он картинно выгибает брови с фальшиво-сокрушенной миной на лице. – Что ж… тогда Совет будет вынужден искать иные решения для блага нашей державы.
Искры шкурного, садистского удовольствия полыхают в его глазах.
– Только не говорите мне, будто вы убиваетесь по этой Придворной даме? На неё и так клейма негде было ставить, она была приговорена к плахе, так что днем раньше, днем позже – какая, к черту, разница? Для изменников родины поблажек не существует, вы и сами это прекрасно знаете. Народ неотрывно созерцает нас и вершит свой суд.
Он с силой опускает ладонь прямо на мою рану, применяя легкое, но точечное давление, которое заставляет меня до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не издать позорного стона.
Его манифест предельно ясен, хоть и завуалирован под фальшивый этикет дежурной учтивости. Эта тварь смотрит на меня с удушающим омерзением. В его глазах я – лишь плебейская, ничтожная пешка, которую он вынужден двигать по доске, и если я стану помехой, он без секундного колебания сотрет меня в порошок.
Наше противостояние безжалостно прерывает появление запыхавшегося гвардейца:
– Ваше Величество, наши отряды перехватили Лавинию Лайен! Девчонка в одиночку металась по лесной чаще. Мы произвели личный досмотр. Прикажете конвоировать её в казематы замка?
Упорно, не отрывая уничтожающего взгляда от Верховного жреца, я отчеканиваю жесткий приказ:
– Нет. Готовьте эшафот и подайте мне мой меч.
Артур
Чувствуя, как мышцы ног выжигает острая боль, я лихорадочно ношусь по лесу, но вокруг нет ни единого её следа. В полнейшей панике я сантиметр за сантиметром прочесываю эту проклятую чащу. Где она, блядь, затерялась? – Лавиния! – ору я во всё горло, и мой дикий голос отчаянным эхом бьется о вековые стволы деревьев. – Лавиния!
Мне плевать на собственную безопасность, плевать, что я демаскирую себя перед патрулями гвардии или поднимаю слишком много шума. Единственное, чего я жажду всеми фибрами души, – это увидеть её рядом, пусть даже она будет в бешенстве, пусть захлебывается лютой ненавистью ко мне и желает мне скорейшей кончины… Мне наплевать, я просто хочу, чтобы она была со мной.
Элайджа на полной скорости летит мне навстречу:
– Это её вещи. – Он протягивает мне куски ткани – её одежда разорвана в клочья, словно на девочку с дикой жестокостью набросился дикий зверь. Плотное кольцо удушающего страха сжимает мне горло, не давая сделать глоток воздуха, пока я из последних сил пытаюсь удержать равновесие и не рухнуть на землю.
Судорожно сжимаю эти лоскуты в пальцах:
– Где… где ты их отыскал?
Он резко указывает рукой на запад, и мы оба срываемся с места, не оборачиваясь назад.
– Сюда, за мной! – кричит он на бегу; винтовка болтается за его плечами, а бинокль бьется о грудь. Сокращая расстояние, я начинаю отчетливо различать на сырой траве новые обрывки её платья.
Чем дальше я продвигаюсь в глубь леса, тем более чудовищные картины рисует мой воспаленный разум.
Элайджа сбавляет ход и застывает как вкопанный: следы обрываются прямо здесь, но вокруг нет ни единого золотистого волоска Лавинии. Прижимаю ладони к вискам, колени подкашиваются, и я заживо проваливаюсь в самую абсолютную, парализующую форму страха – ту самую, что намертво крадет твой голос и лишает способности соображать.
– Артур. – Голос Элайджи доносится до меня глухо, словно сквозь толщу воды, будто он находится на расстоянии световых лет. Он опускается на мою высоту, а я тщетно пытаюсь взять в подкорку смысл его речей. – Дыши, просто дыши!
Я что, не дышу? Сухой хрип вырывается из моей груди. Закрываю глаза, делаю судорожный вдох и выталкиваю воздух наружу. Повторяю это трижды, мало-помалу возвращая контроль над собственными рецепторами.
Он опускает ладонь мне на лопатку:
– Мы найдем её, не изводи себя. Она не могла уйти далеко, слышишь?
– Я знаю её суть, она отправилась за их головами… сука! – взрываюсь я громом. – Мне нельзя было спускать с неё глаз, я обязан был…
Внезапный истошный вопль заставляет меня мгновенно оцепенеть. Этот безумный крик я узнаю в любом из существующих миров, этот тембр на глубинном, подсознательном уровне активирует предковую, первобытную часть моего мозга – дикий призыв, от которого невозможно уклониться.
Лавиния. Я не помню той секунды, когда подрываюсь с земли, – моя плоть реагирует на её боль гораздо раньше, чем рассудок успевает это зафиксировать. Несусь так, как не бегал еще ни разу в жизни; скорость настолько бешеная, что мне кажется, будто я парю над землей, начисто забыв об опасности, забыв о страхе, забыв о том, кем я являюсь.
Абсолютно всё на свете теряет малейшее значение.
Сердце готово в щепки разнести грудную клетку, пока я прорубаю себе путь сквозь ветви деревьев.
На этот раз я мертвой хваткой прижму её к своей груди и ни за что не сбегу.
На этот раз я буду на коленях вымаливать у неё прощение, позволю ей бить меня, буду умолять перестать меня бояться и снова посмотрю в её чистые глаза. Потому что девчонка с радужками цвета грозового неба наделена священной властью – сшивать и кромсать моё естество, воспламенять меня и тушить, даровать мне жизнь и обрекать на лютую смерть.
Она делала это… – Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники!
…на протяжении более чем сотни прошлых жизней. Изнанка той картины, что предстает передо мной, мгновенно превращает мою кровь в лед: Лавиния намертво привязана к деревянному столбу, на ней лишь простая белая сорочка, а лицо сплошь залито непрерывным потоком слез.
В долю секунды стальной меч с силой вонзается в её грудь, заставляя её глаза дико расшириться от неописуемой муки и шока.
– НЕТ! – Весь воздух, что оставался в моих легких, диким, хриплым ревом вырывается наружу, раздирая мне горло.
Лавиния судорожно вздрагивает, испуская рваный, надломленный хрип. Её голова безвольно клонится на грудь, пока она делает свой последний вдох. Человек, сжимающий в руке окровавленный эфес меча, в упор смотрит на меня, не в силах поверить в то, что узнал во мне брата. Его пальцы разжимаются, и он в ужасе пятится назад.
Я захлебываюсь в безумных рыданиях, и вся земля вокруг начинает содрогаться в грандиозной, разрушительной катастрофе моей ярости.
Это происходит мгновенно, неуловимо для глаза, но, главное, абсолютно необратимо. Смертоносный переключатель, который больше невозможно вернуть в исходное положение, знаменует собой начало тотального конца. Моя кожа покрывается теми самыми языками невидимого пламени, что дотла выжигают мне сердце, и я созерцаю, как моя вселенная рушится в прах.
– Ни за что на свете я не согласился бы пустить кровь собственному брату. – Провожу ладонью по щекам, кривя губы в безумной улыбке и стирая слезы моей никчемной, тщетной человечности. – Но, брат… ты только что хладнокровно убил мой мир…
Гвардейцы спешно подкатывают к нему коня, на которого он лихорадочно взлетает, пока штурмовые отряды солдат тщетно бросаются на меня в атаку. Мне достаточно лишь скользнуть по ним мимолетным взором – и яростный огонь заживо превращает их в пепел. Они валятся на землю, словно бездушные шахматные фигуры, один за другим, и их предсмертные крики сытым набатом затапливают мои барабанные перепонка.
Шагаю к бездыханному телу единственной женщины, которую я любил во всех мирах; резким движением извлекаю меч из её груди, перерезаю путы, и она безвольной куклой падает в мои объятия. Её горячая кровь густо пачкает мне пальцы, пока я бережно глажу её золотистые кудри.
Наклоняю голову набок, приоткрывая губы:
– …и я клянусь священным роком, что я уничтожу твой мир, Эдоардо.
Обет, намертво скрепленный самой судьбой.
Спустя одну неделю
– Она приходит в себя!
Открываю глаза и судорожно хватаю рот воздухом, содрогаясь всем телом, точно сухой лист на ветру. Пульс бьется у самого горла, дыхание рваное, а внутри разливается леденящий, могильный холод.
– Живее, поднесите ей воды! – каркает какой-то дряхлый старик, расположившийся прямо передо мной.
Я судорожно сжимаюсь в комок, подтягивая колени к самой груди, и испуганно сканирую глазами незнакомое пространство. Где я, черт возьми? Мерные морские волны плавно качают лодку, в которой я сижу.
– На, держи! – какой-то беззубый мальчишка предупредительно протягивает мне стакан с водой.
Отрицательно мотаю головой. Я понятия не имею, где нахожусь, и что я вообще здесь делаю? Внезапная резкая вспышка боли в висках заставляет меня издать глухой стон муки. Тянусь ладонью ко лбу, и мои пальцы натыкаются на плотную, мягкую повязку из ткани.
– Ты аккуратнее, блондиночка, – ворчит старик, причмокивая губами. – Ты знатно приложилась головой, мы тебя вытащили с того света в самый последний миг. Какие-то вооруженные псы гнали тебя на убой по лесам Королевства Америка, я весь этот ад воочию наблюдал со своего судна. Ты прорвалась к самому обрыву и, чтобы спасти свою шкуру, сиганула прямо в бушующее море. Со всего маху впечаталась головой в прибрежный утес и мигом лишилась чувств. Не пройди мы мимо этого рифа, ты бы уже давно кормила рыб.
– Я… упала? – спрашиваю я в полном, удушающем смятении.
Мальчишка согласно кивает:
– Мама всегда твердит, что это просто несчастный случай, а они постоянно происходят. – Он безразлично пожимает плечами. – Меня звать Лоффи, а тебя как величать?
– Я… – Пронзительную тишину нарушает лишь мерный, глухой рокот прибрежного прибоя. – Я не помню, как моё имя. Я вообще ничего не помню.
Продолжение книги «Виновна» следует…
