Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)
Смотрю на него волком. В его глазах я читаю дикую смесь ярости, потерянности и паники. Его заживо сжирают собственные эмоции, точь-в-точь как в детстве. Он тонет в самом себе.
– Я не бросаю тебя, Эдоардо. Но если этот лай в мой адрес заставляет тебя чувствовать себя лучше – валяй, продолжай.
– Я вижу это сам, как видят и все вокруг, Артур! Ты только и делаешь, что закрываешь её собой, защищаешь и выбираешь её одну. Не такую клятву ты мне давал. Ты её вообще помнишь? – обвиняет он, занимая глухую оборону.
Он впервые в жизни вслух цитирует то обещание. «Мы братья, Эдоардо. Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться – и я окажусь рядом. Всегда». Впервые он использует эти слова как оружие, чтобы призвать меня к порядку. Словно ставит под сомнение мою преданность.
– Ты закончил? – спрашиваю я холодно.
Он уже собирается пойти в новую атаку, когда двери распахиваются и в кабинет чеканным шагом входят двое личных телохранителей Короля.
– Я что-то прервал? – С золотой короной, безупречно венчающей его седую голову, наш отец шествует к столу и вальяжно опускается в кресло напротив, буравя нас тяжелым, испытующим взглядом в ожидании ответа.
Перевожу глаза на документы и беру ручку:
– Никак нет. Эдоардо уже уходил, – отпускаю я брата. Боковым зрением вижу, как он стремительно вылетает прочь, и оглушительный стук двери – единственный выпад, который я получаю напоследок.
– Что здесь происходит? И не смей вешать мне лапшу на уши, я еще не выжил из ума. У меня есть причины сомневаться в твоей верности брату, Артур?
– Никогда.
– Ты уверен? – Он лениво почесывает пальцами подбородок, после чего приподнимает ладонь, приказывая охране убираться вон. Кабинет накрывает гробовая тишина. – Эдоардо не вывезет это в одиночку, ты сам прекрасно это знаешь. Ты всю жизнь подставлял ему спину и компенсировал его бесчисленные изъяны.
От того, с каким ничтожным презрением он отзывается о собственном сыне, меня буквально выворачивает изнутри.
– Если ты явился сюда лишь для того, чтобы мешать его с грязью, можешь проваливать, у меня нет ни малейшего желания это слушать.
– Поубавь свой пыл и внемли: я умолял Жрецов не усердствовать с третьим испытанием, но эти твари не уступили ни на йоту. Так что, если мы не хотим спровоцировать государственный переворот, нам остается лишь держать порох сухим. Ты ведь понимаешь, о чем я?
Занять трон вместо Эдоардо. Мы мусолим эту тему уже несколько дней, и если Эдоардо сломается, иного выхода попросту нет. Даже если это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете, даже если я лично божился Лавинии, что этого никогда не случится.
– Я не изменил своего решения.
Его черты мгновенно разглаживаются, уступая место довольной ухмылке:
– Вот и славно. Ты можешь сколько угодно презирать меня, ненавидеть и проклинать… но на тебе висит колоссальный долг передо мной. Это я даровал тебе имя, кров над головой и титул. Я сделал тебя частью этой семьи, скормив всей нации грандиозную ложь.
Его слова бьют наотмашь. Мы не поднимали эту тему с тех пор, как в мои семь лет он популярно объяснил, что я никогда в жизни не смогу стать королем. Помню тот проклятый день так, словно это было вчера. Он заставил меня хранить тайну, которая в одночасье сделала меня сиротой и лжецом. Вся моя жизнь – дешевый фарс. Я самозванец, у которого нет права раскрыть свое истинное лицо.
С трудом сглатываю вязкую слюну.
– Я помню. – Мне безумно хочется выплюнуть, чтобы он перестал попрекать меня этим куском хлеба, но я лишь горько Киваю: – Я всё помню.
Он самодовольно улыбается:
– Это будет переходное правление. Ровно до тех пор, пока мы не сокрушим Зло, а затем состряпаем благовидный предлог, чтобы ты отрекся от короны в пользу брата. Тогда мы окажемся в безопасности, паника среди быдла утихнет, и никому – даже этим псам Жрецам – не будет дела до «достойного» наследника, прошедшего все тесты. Когда ты позволил ему одолеть себя в дуэли, толпа воочию увидела его мощь, они станут его уважать. Будем лишь уповать, что Небеса не покарают нас за этот подлог.
– Небеса… – хмыкаю я с презрением. Мен удивляет, как эти дремучие суеверия ломают жизни тысячам людей. Жрецы выдают любое природное явление за божественное знамение, хотя на деле просто выворачивают факты так, как выгодно их шкурным интересам. – Какая-то страшная кара обрушится на всё королевство лишь потому, что я займу место, не принадлежащее мне по крови. Так ведь написано в ваших священных хрониках?
– Именно так. В истории еще не бывало случая, чтобы на престол взошел человек не королевской родословной. Но цель оправдывает средства: Три знамения исполнились, Зло пробудилось, и Жрецы дышат нам прямо в затылок. Если один из вас не наденет корону, нам конец.
Я думаю об Эдоардо, чья жизнь окажется на волоске, если Жрецы не увидят на троне безупречного лидера. Из речей же этого ничтожества сквозит лишь шкурный страх лишиться власти, престижа и своего сытого положения. Он трясется за свой титул, готовый швырнуть мне корону, которую сам же годами запрещал даже мысленно вожделеть, используя как рычаг долг, который я не просил.
– Ты подобрал меня и выдал за сына покойной Королевы лишь для того, чтобы скрыть её бесконечные выкидыши, обеспечить себе преемника и удержать власть. Ты сотворил из меня свою самую великую ложь.
Он недовольно ворочается в кресле.
– Это было необходимо. И не смей смотреть на меня волком, тебе крупно повезло: я обеспечил тебе роскошь, богатство и безграничное влияние. Если бы я не наткнулся на тебя в той глухой чаще, один бог знает, что бы с тобой стало. Скорее всего, тебя бы сожрали волки.
– По крайней мере, волки не заковали бы меня в золотые цепи…
– Артур! – Он с силой обрушивает кулак на стол и срывается на крик, обрывая меня. Его лицо багровеет, а вены на шее вздуваются от ярости. – Я растил тебя годами! Ты теперь взрослый мужчина, и меньшее, что ты обязан сделать в уплату долга, – принести себя в жертву, чтобы у нас не отобрали королевство!
– Я иду на это исключительно ради Эдоардо. И это мой последний долг тебе, отец, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Я больше не потерплю шантажа, потому что не намерен всю оставшуюся жизнь расплачиваться за милость, о которой никогда не просил.
В его глазах сталкиваются противоречивые чувства.
Я исполню его волю: взойду на престол, прикрою законного наследника, а затем швырну ему власть, которую он так жаждет. Власть, ради которой этот старик продал бы душу дьяволу без секундного колебания.
– Знаешь, я бесчисленное количество раз задавался вопросом, почему ты выбрал сыном именно меня… Неужели ты спас и вырастил меня потому, что разглядел во мне нечто особенное? Но теперь у меня нет сомнений. Я лишь удобная пешка в твоих шкурных политических раскладах, ведь так?
Мои слова выбивают у него почву из-под ног, но он хранит молчание. Поднимается, разглаживает полы пиджака и поворачивается ко мне спиной.
Он направляется к выходу, но у самой двери на миг замирает, прочищая горло:
– Во время коронации тебе придется взглянуть на свое отражение в зеркале преемников. Такова вековая традиция церемонии. Ты обязан будешь вслух заявить, что видишь чистый свет. Добавь это вранье в список своих последних одолжений этой семье.
Лавиния
Я просыпаюсь как от толчка.
Тяжело дышу; лоб покрыт липким потом, а золотистые пряди намертво прилипли к щекам и шее. Протягиваю руку к бутылке с водой, стоящей на тумбочке, и судорожно подношу её к губам. Делаю жадный, быстрый глоток, но это не помогает унять лихорадочную дрожь.
Я уже несколько недель не видела этой чудовищной картины. Тело Артура лежит на песке бездыханным, его золотые кудри испачканы бурой кровью, а кожа стремительно сереет, теряя последние крупицы жизни. В ужасе трясу головой. Почему этот кошмар вернулся именно сейчас? Внезапная, разрывающая судорога пронзает грудную клетку прямо под ключицей. Одно лишь воспоминание о том, как Эдоардо пронзает меня своим клинком, причиняет вполне осязаемую, физическую боль.
Спускаюсь с постели и мелкими, шаткими шагами бреду в ванную комнату. Включаю ледяную воду и торопливо ополаскиваю лицо. Моё отражение в зеркале выглядит мертвенно-бледным, изломанным. Это проклятое видение соткалось из ниоткуда, без малейшей причины. Всё повторилось точь-в-точь как и в прошлые разы, не изменилось ничего… разве что детали стали четче, а звуки – пронзительнее. Тяжело вздыхаю, беру полотенце и промакиваю кожу. Что со мной происходит? Возвращаюсь в спальню и принимаюсь торопливо одеваться.
Существует лишь один человек во всем мире, способный дать мне внятные ответы, и он заперт в подземельях замка, превращенный ежедневными пытками в безмолвный призрак. Я обязана вернуться к нему, пусть даже одна эта мысль заставляет меня каменеть от ужаса.
Дрожащими пальцами застегиваю пуговицы форменной блузки. Привычным движением собираю волосы в тугую косу, перетягиваю её на конце резинкой и пытаюсь усмирить непослушные, выбившиеся пряди.
Раздается резкий, тяжелый стук в дверь.
– Сейчас открою, – отзываюсь я.
Достаю из шкафа туфли на каблуках, но они с грохотом вылетают из моих рук, когда, обернувшись, я натыкаюсь взглядом на существо, которое желала видеть меньше всего на свете.
Делаю испуганный шаг назад, пока дикая паника полностью блокирует способность мыслить здраво. Я готова закричать во всё горло, если понадобится, готова на любое безумство, лишь бы защититься от той звенящей, пугающей пустоты, что полыхает в его глазах.
– Я не собираюсь причинять тебе вред, – от звука его голоса по коже пробегает ледяной мороз.
Яростно наставляю на него указательный палец:
– Замри. – В горле мгновенно пересыхает, а сердце пускается в безумный пляс. – Не смей ко мне приближаться.
Он покорно приподнимает открытые ладони:
– Я хочу всего лишь поговорить.
– Убирайся вон, Эдоардо, – шиплю я, выталкивая слова теми крохами воздуха, что еще остались в легких. – Гвардия! – зову я, втайне надеясь, что дежурные в коридоре меня услышат.
– Тебя никто не услышит. Вся стража сейчас стянута к Трибунам ради Трех испытаний. Первое я уже завершил, а через пятнадцать минут начнется второй тур.
Три испытания… Неужели они уже сегодня? – По твоим округлившимся глазам вижу, что от тебя снова всё скрыли. Если я выдержу эти тесты, то надену корону. И я явился сюда, чтобы расставить все точки над «и» до того, как это случится.
Он делает резкий шаг вперед, но я жестко пресекаю его порыв:
– Стой где стоишь! – бросаю я сквозь стиснутые зубы.
Он тяжело вздыхает и раздраженно запускает ладонь в свои волосы, черные как смоль. Только сейчас я обращаю внимание на его облачение: на нем безупречный строгий костюм цвета грозовой тучи и темный галстук, плотно стянутый у воротника. Он станет королем. Он недовольно цыкает языком:
– Ладно, признаю: в лесу я перегнул палку. Я пришел принести свои извинения.
Обида и гнев внутри меня продолжают полыхать живым огнем. Я ни на грош не верю в этот дешевый спектакль – его притворное раскаяние шито белыми нитками. И действительно, после секундной паузы он своим привычным надменным тоном оглашает манифест вечной войны:
– Но это не отменяет того факта, что я тебе не верю. Я знаю, что ты скрываешь от нас нечто грандиозное, Лавиния, и клянусь – я выжгу из тебя эту тайну.
– Прекрасно. А теперь проваливай. – Указываю ему на дверь, отчаянно пытаясь казаться сильной и непреклонной, хотя каждая клетка моего существа бьется в неукротимой дрожи.
– Уясни себе раз и навсегда: это мой дворец. И если ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила.
– И это ты называешь извинениями? Из твоих уст звучат одни лишь неприкрытые угрозы. Если ты сию секунду не очистишь комнату, клянусь – я заору так, что стены рухнут.
Исказив лицо порочной, садистской ухмылкой, он отступает к дверям:
– Мы еще вернемся к этому разговору, Лавиния.
Он выплевывает моё имя с такой лютой, концентрированной злобой, словно я – первопричина всех несчастий этого мира. То самое место под сердцем, куда в моем ночном кошмаре вонзился его клинок, снова начинает ныть от вполне реальной боли.
Раздавленная, я молча провожаю его взглядом и далеко не сразу прихожу в себя. Проходит несколько долгих минут, прежде чем оцепенение спадает и я вспоминаю, куда направлялась до того, как Эдоардо застал меня врасплох. Подбираю туфли с пола, обуваюсь и быстрым, чеканным шагом иду по переходам. Избегаю смотреть в глаза встречающимся гвардейцам: заметь они мою лихорадочную растерянность, тут же доложили бы Придворной даме, а мне сейчас жизненно необходимо, чтобы меня никто не остановил.
Ускоряю шаг; я уже знаю эти лабиринты наизусть и вскоре оказываюсь перед лестничным пролетом, ведущим прямиком в подземные казематы.
– Ты за посудой, верно? Собери подносы из всех камер, кроме изолированной. – От внезапного голоса стражника справа я инстинктивно вздрагиваю. Послушно Киваю, искусно маскируя испуг.
– А в изолированной… кто? – спрашиваю неуверенно, пока он отпирает передо мной решетку. Некоторые узники провожают меня тяжелыми взглядами, другие спят, скрючившись в грязных углах, третьи неистово колотят железными кружками по прутьям.
– Приспешник Зла. Его казнят послезавтра.
У меня перехватывает дыхание от ужаса: он говорит об Элайдже.
– Ка-казнят… – эхом выдавливаю я.
Мужчина проворачивает ключ в замке перед нами:
– Такова плата за отказ от признания вины. Новые законы Его Высочества Эдоардо. – Он делает жест, позволяя мне пройти. – Закончишь – я буду ждать здесь.
– Спасибо, – шепчу я едва слышно.
Бреду по узкому, душному проходу. План Эдоардо по искоренению Зла прост и чудовищен – вырезать каждого, кто встанет у него на пути. «И ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила». С трудом сглатываю вязкую слюну: так вот что он имел в виду сегодня утром. Это была не просто пустая угроза, а полноценный, беспощадный ультиматум.
Сворачиваю за угол и в самом конце тупика натыкаюсь на единственную изолированную камеру. Элайджа застыл в самом центре на каменном полу, скрестив ноги и закрыв глаза, словно погруженный в глубокую медитацию. Руки замкнуты на груди, лодыжки скованы тяжелыми цепями, удерживающими его на месте; истощенный до предела, с багровыми кругами вокруг глаз и потрескавшимися губами. Я способна различить его силуэт лишь благодаря крошечному лучу света, который прорывается сквозь узкую заколоченную щель под самым потолком.
– Сколько лет, сколько зим. – Он медленно открывает веки, и его темные, затопленные бездной радужки прошивают меня насквозь. Он всегда знает, какие мысли роятся в моей голове, еще до того, как я успеваю открыть рот. И эта его мистическая проницательность лишает меня остатков покоя. – Я был уверен, что после нашей прошлой беседы ты сюда больше не сунешься. Что, кошмары спать не дают?
– Тебя казнят.
Уголок его губ ползет вверх в слабой, но искренне лукавой ухмылке:
– Я в курсе, мне уже объявили приговор. И держат на голодном пайке вот уже целую неделю, но сомневаюсь, что ты спустилась в этот склеп из жалости к моей шкуре. Что ты хочешь выведать?
Перевожу дух, прежде чем заговорить:
– Эдоардо сегодня взойдет на престол… – При этих словах лицо Элайджи сводит едва заметная судорога. – И именно сегодня утром я снова проснулась от тех страшных видений.
– Ты хочешь знать, связана ли твоя лихорадка с его коронацией? Нет, связи нет. – Его отрывистый ответ на секунду снимает свинец с моей груди. Я знаю, что верить этой твари нельзя, но он – единственный во всей этой проклятой вселенной, с кем подобные разговоры имеют смысл. И единственный, кто, кажется, знает финал этой пьесы наперед.
– Вот только не Эдоардо займет этот трон сегодня. – Он разрушает тишину этой внезапной, сокрушительной репликой.
– Пока мы здесь препираемся, он прямо сейчас проходит Три испытания, – отчеканиваю я в ответ.
– Я прекрасно знаю, что он сдает тесты, Лавиния, но повторяю: корона достанется не ему.
Если не ему… Нет, этого просто не может быть. Прижимаюсь вплотную к железным прутьям решетки и впиваюсь взглядом в его глаза:
– Нет, – шиплю я яростно. – Артур никогда не пойдет на это. – Мой голос звучит твердо и жестко, но внутри меня всё сгорает от дикого, первобытного страха.
– Мне жаль крушить твои иллюзии, но никто из вас не в силах это изменить. – Он намертво фиксирует мой взгляд своим. – Рок невозможно повернуть вспять, я ведь тебе уже говорил.
– Ты понятия не имеешь, о чем несешь бред.
– О нет, Лавиния, я знаю это лучше кого бы то ни было. Ты действительно наивно полагаешь, будто я не в курсе, что во всем Артуре нет ни капли королевской крови?
Его вопрос выбивает у меня почву из-под ног. Я абсолютно уверена, что Артур не мог выдать ему эту тайну – это зловещий секрет, который связывает лишь его и самого Короля Давида. Откуда тогда этот приспешник Зла знает правду?
– Видела бы ты сейчас свое лицо, – он глухо смеется, но смех перерастает в надрывный кашель, и его черты искажаются от боли. – Я не чернокнижник, Лавиния. Но мне доподлинно известно всё, что происходило в твоих прошлых жизнях, и сейчас я просто пересматриваю этот чертов фильм, финал которого мне прекрасно знаком.
Еще недавно его речи о моих бесконечных перерождениях казались мне полнейшим абсурдом, но сейчас мои убеждения с треском рушатся. Что, если всё это – чистая правда? Что, если он не лжет?
– В тех прошлых жизнях… – я собираю остатки сил, чтобы заставить иссохшие губы повиноваться, – …меня карали за то, что я посмела полюбить Зло, верно?
Он покорно кивает:
– Я вижу, наша прошлая беседа прочно засела у тебя в голове. Это проклятие, неподъемное бремя которого ты тащишь на себе и по сей день, – иначе ты бы сейчас не стояла передо мной в этих казематах.
«Твоя судьба вплетена в маледиционе, которая повторяется веками».
Делаю несколько шатрах шагов назад от решетки. Слова, которые он швырял мне в лицо во время нашей первой встречи, с новой силой оживают в мыслях.
«Все твои прошлые и будущие воплощения имели и будут иметь один зловещий рок».
– Ты начинаешь мне верить… Наконец-то, – осторожно бормочет он.
«Женщина, которая даст тебе жизнь, всегда будет умирать при родах. Мужчина, который станет твоим отцом, неизменно бросит тебя, сойдя с ума от слабоумия, против которого нет лекарств. Твое тело осквернят бездушные твари».
Я парализована. На его лице нет ни малейшей тени фальши – только леденящая, абсолютная искренность.
– Если всё, что ты говоришь, – правда… – едва слышным выдохом я сама подвожу черту под этим кошмаром. – То кто тогда… Артур? – Я до смерти боюсь ответа на этот вопрос.
Элайджа лишь безмолвно кивает, избавляя меня от необходимости договаривать.
Удушающее осознание лавиной накрывает меня с головой. И в то самое мгновение, когда внутри меня с корнем вырывается и гаснет последняя надежда, оглушительный набат колоколов заставляет содрогнуться каменные стены дворца. Этот зловещий гул – призыв, торжество, древний обряд, манифест. Я полностью теряю связь с реальностью и прихожу в себя лишь тогда, когда мышцы ног начинает выжигать острая боль, а легким критически не хватает воздуха. Я снова несусь по бесконечным переходам замка; встречные люди что-то кричат мне вслед, но их голоса кажутся глухим, невнятным шумом. Я бегу, пока не вылетаю на трибуны Арены.
Ложи так и кишат аристократами, которые неистовствуют, рукоплещут и восторженно поднимают кубки с вином. Гвардейцы плотным кольцом патрулируют периметр, пока придворные девицы в полнейшем шоке сверлят взглядами помост перед собой. В стороне замечаю Придворную даму: скрестив руки на груди, она застыла с мрачным, глубоко возмущенным выражением лица.
Дикий террор заживо сжирает меня изнутри, и я перевожу взгляд на самую середину Арены.
«Если я взойду на престол, я умру?» Золотистые кудри, впитывающие в себя все крупицы света, утонченные, благородные черты лица, розовые губы и медовые радужки.
«Я никогда не смогу взойти на престол».
Верховный жрец мертвой хваткой перехватывает запястье Артура и победоносно вскидывает его руку вверх:
– Артур, сын Короля Давида, завтра будет коронован и провозглашен новым правителем нашей нации!
Истошные крики ликования взрываются со всех сторон, пока моё существо с треском разлетается на куски.
Сжимаю кулаки до боли, чувствуя, как ногти вонзаются в кожу. Он выбрал свое проклятое королевство. Он швырнул себя на этот алтарь, наплевав на собственную жизнь. Снова. К горлу подступают слезы.
– Почему?.. – безумный, отчаянный шепот тонет в реве празднующей толпы.
Артур резко оборачивается – словно его нутро безошибочно подсказало ему, где меня искать. Его глаза лихорадочно сканируют трибуны и натыкаются на меня, но это последний раз в жизни, когда я позволяю этому человеку сделать мне больно.
Собирая в кулак осколки разбитого сердца, я, полная удушающей горечи, разворачиваюсь и навсегда покидаю Арену.
Глава 35
Артур
Эдоардо мерно постукивает указательным пальцем по столу, его ледяной взгляд прошивает меня насквозь, пока придворные девушки подают бесчисленные блюда. Протягиваю руку к чашке, делая короткий глоток кофе; горячая жидкость обжигает горло, а аромат кофеина немного возвращает к жизни. Я уже и не помню, когда в последний раз спал больше трех часов подряд.
– Вы ничего не едите, Ваше Высочество. Завтрак вам не по вкусу? – интересуется застывший по левую руку лакей.
Опускаю чашку на стол.
– Наше Высочество просто слишком взволнован перед грядущей коронацией. Не так ли, Артур? – Эдоардо кривит губы в леденящей, зловещей ухмылке.
– У меня нет аппетита. – Беру салфетку и промакиваю губы. – Каковы планы на утро? – Я со вчерашнего дня демонстративно игнорирую непрерывные колкости брата.
Подперев ладонью подбородок, он нагло гнет свою линию, обращаясь к прислуге:
– Живее, если будете скверно исполнять свои обязанности, я вас всех к чертям поувольняю.
С силой бью кулаком по столу, и в обеденной зале мгновенно воцаряется гробовая тишина. Моему терпению есть предел, и я не позволю топтаться по нему существу, ради которого я всю жизнь жертвовал любыми собственными желаниями.
– Оставьте нас, – приказываю я. Вся челядь испуганно и спешно покидает залу.
– Что теперь, к смертной казни меня приговоришь, братец? Ах, нет, постой… Тебе же нужно сначала пойти и пошушукаться с отцом. Вы ведь только это и умеете – плести заговоры у меня за спиной. – Он картинно аплодирует. – Истинный герой нации.
Очередной приступ глухой горечи заставляет меня пожалеть об этом вынужденном выборе.
– И это вся твоя благодарность? – шиплю я сквозь стиснутые зубы.
– Благодарность? И за что же, интересно? – в его голосе сквозит ядовитый сарказм.
– Ты уже напрочь отшиб себе память о Третьем испытании? Забыл свой дикий ужас? – Его издевательский оскал мгновенно испаряется. – Ты увидел, как отец избивает тебя.
Его затуманившиеся глаза резко контрастируют с окаменевшими чертами лица. Он сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев.
– Тебя парализовало, ты начал истошно кричать, а из ушей хлынула кровь. В таком состоянии Жрецы не имели права позволить тебе продолжать, но ты упрямо пер напролом. В финале не я вмешался, чтобы «украсть твой триумф», Эдоардо, – ты сам меня позвал.
– Что… что ты несешь?
– Ты орал моё имя, умоляя о помощи… просил остановить этот ад. И я сделал это, потому что мы братья. Я ворвался на Арену и прервал Испытание. Когда лекари дотащили тебя до носилок, ты уже был без сознания. Рухнул в обморок и очнулся лишь спустя часы.
Короткий рваный выдох становится единственным маркером того, что в его разуме наконец ожила заблокированная мозгом травма. Он прижимает пальцы к виску, постепенно осознавая весь ужас вчерашнего дня. Поднимаюсь с кресла, чувствуя, как грудную клетку давит свинец – мне тяжело дышать даже этим воздухом.
– Я никогда в жизни не вожделел этот престол, и ты понятия не имеешь, что именно я потерял, спасая твою шкуру.
Чистые кристаллы небесно-голубых глаз, разорванные предательством, которому у меня нет оправдания. Я видел её вчера лишь долю секунды, но её лицо превратилось в застывшую маску разочарования, которая станет моим личным палачом до конца дней.
– Ты прошел Все три испытания и выдержал их? – В его взгляде больше нет былой спеси.
– Да, – Киваю я и разворачиваюсь к выходу.
– И что было в Третьем испытании?
Прекрасно понимаю, к чему он клонит: он, как и весь Руководящий совет, жаждет выведать, с каким потаенным страхом столкнулся я, какую иллюзию соткал для меня симулятор в зале сенсорных кошмаров.
– Я ничего не увидел, – признаюсь я.
Кладу ладонь на дверную ручку, распахиваю дверь и покидаю залу. Двое дежурных гвардейцев почтительно склоняют головы при моем приближении. Тяжело вздыхаю. Я искренне убежден, что эта адская машина Жрецов попросту не способна на меня повлиять. Я несколько минут в упор созерцал пустую комнату в ожидании подвоха, но ничего так и не произошло, пока ко мне не подошел Верховный жрец и с торжествующей, сытой улыбкой не провозгласил меня законным преемником короны.
– А я как раз направлялся к вам, принц Артур… или мне уже следует величать вас Королем Артуром? – Хвастливый голос Верховного жреца с корнем вырывает меня из размышлений. Он по-хозяйски прижимает ладонь к моей спине и ведет меня по переходам, монотонно излагая распорядок дня. Полы его белоснежной сутаны волочатся по полу, достигая самых носков.
Его бурное ликование идет вразрез с моей выжженной душой. Мы пересекаем монументальный вестибюль, где дворцовый персонал трудится на пределе сил, лихорадочно снуя взад-вперед с охапками посуды, украшениями и тележками, заваленными яствами. Каждый слуга, чей путь пересекается с моим, застывает на месте и склоняет голову с еще большим подобострастием, чем прежде. И весь этот фарс – ради власти, от которой меня тошнит.
Следую за Жрецом к тронному залу; он продолжает свой бесконечный монолог о вековых традициях обряда коронации, но мой разум упрямо возвращается к образу того скорбного ангельского лица.
– Ну вот мы и на месте, именно в этом зале сегодня на вашу голову возложат корону.
Прямо над нашими головами высится колоссальная хрустальная люстра. Опускаю взгляд: перед нами ровными рядами выставлены стулья, разделенные багровой ковровой дорожкой, ведущей прямиком к королевскому помосту. Жрец делает жест, приглашая следовать за ним; шаг за шагом я мерно шагаю по ковру вглубь залы.
Сердце скручивает судорога при виде престола, усыпанного драгоценными камнями, по бокам от которого примостились два кресла поменьше.
– Вы займете центральное место, а две другие полированные сидушки предназначены для вашего отца и принца Эдоардо, – с гордостью растолковывает он. На его лице вспыхивает алчный блеск, природу которого мне трудно разгадать. Он самодовольно улыбается, опуская ладонь мне на плечо: – По крайней мере, так будет до тех пор, пока вы не обзаведетесь супругой, будущей Королевой-консортом.
Меня пробирает ледяной мороз, и Жрец, заметив это, придвигается ближе, конфиденциально сипя мне прямо в ухо:
– О не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, если леди Анна вам не по вкусу, у нас припасен длинный список идеальных кандидаток с колоссальным приданым и безупречным благородным происхождением. Вам больше не придется коротать ночи в гробовом одиночестве.
Я цепенею, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу возглас омерзения. С меня с лихвой хватит и одного золотого ошейника, я не намерен окончательно хоронить свою свободу. Собираюсь жестко осадить его, но внезапный грохот прерывает нашу дуэль.
– Девчонка, аккуратнее с этим сосудом! – Жрец в бешенстве кричит кому-то за мою спину. – Руки из одного места растут, даже переставить вещь без увечий не способны. Ну можно ли быть настолько недотепами? – Сбегает со ступеней помоста, пролетая мимо меня.
Одна из придворных служанок медленно тащит исполинскую фарфоровую вазу к противоположной стене. Сосуд настолько огромен, что целиком скрывает её хрупкую фигуру, видны лишь пальцы, мертвой хваткой удерживающие основание под истошный лай Жреца, который сыплет упреками.
В залу заходят другие слуги, прижимая к груди столь же громоздкие элементы декора. Спускаюсь с помоста, делаю несколько шагов в сторону и застываю у массивного окна, выходящего в сад. С этой высоты я могу во всех деталях разглядеть свою оранжерею – то самое место, где я выращиваю синие тюльпаны.
– Ваше Высочество, обождите меня здесь, – Жрец устремляется к выходу с нахмуренными бровями и гримасой глубокого возмущения на лице. – Мне необходимо переговорить с Придворной дамой. Эти безвкусные тряпки совершенно не подходят для церемонии престолонаследия, шобла этих кретинов всё испортила.
Его гневные причитания эхом разносятся по коридору, мало-помалу стихая вдали. Делаю глубокий вдох, раздавленный непреодолимым желанием бежать прочь из этого ада. Снова перевожу взгляд на окно, гипнотизируя глазами стеклянные своды оранжереи, и мертвой хваткой цепляюсь за воспоминания, утопающие в насыщенной лазури цветочных лепестков. Закрываю глаза. Вкус её губ, шелковая мягкость кожи, бархатный шум её дыхания и яркий румянец, заливавший щеки.
Каждая клеточка этой девочки вызывает у меня глухую зависимость.
Помню даже то, как забавно она морщит нос и упрямо трясет головой: она искренне верит, будто способна внушить страх, хотя в эти секунды похожа на маленького капризного ребенка, который в ярости топает ножками. У неё было именно такое выражение лица, когда я без спроса опустошил холодильник в её доме, или когда она в самый первый день с криком распахнула дверь ванной и обнаружила бьющую через край горячую воду.
Она казалась мне пороховой бочкой, непредсказуемой, вечно сыпала упреками и кричала на меня. Но чем сильнее она злилась, тем глубже я узнавал её суть.
Теперь я способен расшифровать любое её мимолетное движение, каждую реакцию. Например, когда ей по-настоящему больно, она уходит в глухую оборону. Впивается ногтями в собственные ладони, удушая внутренний крик, и застывает с абсолютно нейтральной маской на лице. Словно её это вообще не колышет.
Впервые я подловил её на этом, когда объявил, что отыскал способ вернуться в свое измерение. Она сжала кулаки с такой страшной силой, что костяшки мгновенно побелели, но её лицо осталось чистым и ясным как безмятежное небо, пока она размеренно кивала в ответ.
Внезапный шум за спиной заставляет меня резко обернуться. Исполинская ваза ходит ходуном в руках служанки, которая отчаянно пытается удержать равновесие.
