Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)
Присаживаюсь перед ним на корточки: – Вы целы? Подняться сможете? Хотите, я позову лекаря?
он слабо качает головой в знак отрицания: – Мне нужно лишь… перевести… дух. – Его дыхание прерывисто и тяжело. На нем старый черный картуз и поношенный серый пиджак. – Это дряхлое тело уже не держит удары, – хмыкает он, пытаясь разрядить обстановку.
Мне становится невыносимо стыдно, хоть моей вины здесь нет ни капли. Личная охрана Эдоардо не смотрит на лица: их священный долг – оберегать наследника, и они исполнят его, даже если придется швырнуть немощного старика на раскаленный асфальт.
– Зачем вы уцепились за принца? Вы же понимаете, насколько это опасно…
– Я хотел ответов, – тяжело вздыхает он. – Нам уже несколько дней скармливают одни и те же обещания, а толку ноль. Моя жена умерла, отравившись грязной водой, детей у нас нет, я остался совсем один на всем белом свете.
Его бесхитростный рассказ камнем ложится мне на душу.
– Если ему действительно суждено стать нашим спасителем, пусть докажет это делом. Иначе незачем дурить нам голову этими визитами вежливости. – Он пытается подняться, но колена подкашиваются. – Мы не идиоты. Почему они до сих пор не уничтожили Зло? Чего они ждут? Сколько еще нам загибаться здесь, пока они отсиживаются в абсолютной безопасности за высокими стенами дворца?
У меня нет ответов – лишь удушающее чувство стыда, которое становится еще острее, когда старик замечает мою форму. Пытаюсь прикрыть ладонью королевский герб на груди, но слишком поздно. Его глаза сужаются в две колющие щелки.
– Ты из челяди дворца, – отчеканивает он с явным презрением.
С трудом сглатываю вязкую слюну. – Давайте я помогу вам встать. – Протягиваю руку, но он наотрез отказывается от помощи. Поднимается сам – его колотит в неукротимой дрожи, словно сухой осенний лист. Развернувшись ко мне спиной, он бредет прочь, не проронив больше ни слова, будто я внушаю ему глубокое омерзение.
Поднимаюсь с земли с тяжелым сердцем. Когда я возвращаюсь к кортежу, то замечаю, что помимо наглых репортеров вокруг гвардейцев сгрудилась огромная толпа несчастных людей. Их положение в тысячу раз хуже, чем у того старика: лохмотья вместо одежды, лица иссушены голодом и скованы диким страхом.
Вспышки фотокамер слепят Эдоардо; прикрыв глаза рукой, он быстрым шагом направляется к автомобилю. Гвардеец распахивает перед ним дверцу, и принц скрывается в салоне. Направляюсь ко второй машине сопровождения, где сидит остальной персонал, но стражники преграждают мне путь.
– Вам придется сесть в первую, эта забита до отказа, – командует боец, расчищая мне дорогу рукой.
Торопливо заскакиваю в салон и захлопываю дверцу, отсекая навязчивых журналистов и отчаянные мольбы истощенных граждан. Делаю глубокий вдох, наблюдая через тонированное стекло, как их жалкие фигуры стремительно уменьшаются вдали.
Видеть этот ад своими глазами – невыносимая мука. Еще во дворце, глядя на огромный экран в вестибюле, я понимала, что снаружи творится катастрофа, но даже близко не представляла её истинных масштабов. В замкнутом пространстве королевских стен весь этот внешний хаос попросту не виден и не слышен.
Отвожу взгляд от окна и только сейчас осознаю, что сижу лицом к лицу с Эдоардо. Подперев ладонью подбородок, он с полным равнодушием листает какой-то журнал и сонно зевает.
Как он умудряется оставаться настолько безмятежным после всего, что мы только что лицезрели? После встреч с сотнями родителей, чьи сердца разбиты смертью младенцев? Как отчаянный плач собственного народа не способен всколыхнуть в нем ни единой струны, не задевает его душу?
Он резко вскидывает голову, раздраженный моим присутствием: – Долго ты еще будешь на меня пялиться? Оставь свой скорбный вид для тех, кого тебе так безумно жаль.
Мы находимся совершенно одни в этом огромном салоне с кожаными креслами и миниатюрными столиками. На передних сиденьях расположились водитель и телохранитель, но нас от них отделяет плотная стеклянная перегородка.
– Простите, Ваше Высочество. Уверяю вас, я сама не горела желанием ехать в одной машине с вами, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.
– Можешь выйти в любую секунду.
В полнейшем шоке от его цинизма я отворачиваюсь к окну. Он – последний человек, с которым мне хотелось бы делить пространство. Мне и так с лихвой хватает видеть его рожу каждую ночь в тех чудовищных, повторяющихся кошмарах.
Внезапно машина бьет по тормозам; ремень безопасности с силой удерживает меня в кресле. Эдоардо закатывает глаза, когда мы понимаем, что толпа протестующих облепила автомобиль, яростно колотя по капоту и дверям. Придвигаюсь ближе к темному стеклу, и меня затапливает горькая обида. Истощенные, измученные жаждой дети бьют маленькими ладошками по нашему лакированному кузову. Их крики доносятся извне приглушенно и слабо; сотни людей спрессовались в одну сплошную живую массу, преграждая путь.
Вдали замечаю самодельный плакат, который сжимает в руках девчушка лет пятнадцати в серой грязной футболке; её лицо иссушено и покрыто копотью. Всматриваюсь в неровные буквы: «Когда мы сможем пить воду и не бояться смерти?» От этой надписи у меня перехватывает дыхание.
– Ваше Высочество, главные дороги перекрыты мятежниками. Мы вынуждены повернуть назад и ехать в объезд через лесной массив, – раздается голос из динамика.
Эдоардо лишь безразлично пожимает плечами, возвращаясь к чтению журнала: – Нам всё равно нужно именно туда, не так ли? – бросает он безучастно.
– Так точно, Сир.
Королевские гвардейцы выскакивают из машин, чтобы силой расчистить путь, пока наш автомобиль сдает назад. Я знала, что у Эдоардо черствое сердце, но не думала, что он способен проявлять настолько скотское безразличие к страданиям своего народа.
Мой взгляд падает на три бутылки с водой, стоящие на столике. Хватаю их и одним резким движением опускаю стекло. Истошные крики, до этого бывшие глухими, мгновенно бьют по барабанным перепонкам, опустошая душу. Прежде чем Эдоардо успевает хоть как-то среагировать или остановить меня, я высовываю руку наружу, и бутылки с дикой яростью вырывают у меня из пальцев. Люди с остервенением бросаются на них, опустошая за считанные секунды.
Спешно задвигаю стекло, и их страшный плач мало-помалу стихает. В салон возвращается тишина, а Эдоардо буквально испепеляет меня уничтожающим взглядом. – Кто дал тебе право распоряжаться здесь?
Я храню гордое молчание. Снова перевожу взгляд на улицу: на подмогу конвою уже подоспели отряды полиции, вооруженные до зубов. Они без разбора бьют дубинками каждого, кто не успевает отпрянуть назад, каждого, кто пытается прорваться к машине принца. Это непрекращающийся апокалипсис, глухой тупик, из которого нет выхода.
Эдоардо с силой бьет ладонью по кожаному сиденью, свирепо уставившись на меня: – Ты придворная служанка, но ведешь себя так, будто тебе плевать на свой статус и правила.
Жгучая неприязнь закипает в моих венах. Сжимаю губы в тонкую линию, лихорадочно соображая, как вытряхнуть его из этой удушающей апатии. Он исходит на говно из-за того, что я протянула воду умирающим от жажды людям, но его ни капли не колышет, что Зло прямо сейчас вырезает целую нацию.
– Я могла бы сказать то же самое о вас. Вы – принц, без пяти минут Король, но ведете себя так, будто вам плевать на собственный народ, – отчеканиваю я в ответ.
Леденящая, зловещая ухмылка, исказившая его черты, выдает в нем человека, способного на любое безумство. – Твоя правда, Лавиния, – цедит он моё имя с отчетливой, ядовитой злобой. – Я принц и скоро стану королем, но до твоего скудного ума это, похоже, так и не дошло.
Я замыкаюсь в себе. Продолжать эту дуэль не имеет никакого смысла; нужно просто стиснуть зубы, перетерпеть этот кошмар, а там я смогу вернуться к привычной работе, подальше от Его Высочества Эдоардо и его леденящего нрава. Он больше не заговаривает со мной, и остаток пути мы проводим в гробовом безмолвии, пока машина петляет по проселочным дорогам.
Пейзаж за окном мне совершенно незнаком, я понятия не имею, куда нас везут. Сплошная стена из могучих вековых деревьев с густыми раскидистыми кронами тянется на многие километры вокруг. Не знаю, радоваться ли мне виду этой нетронутой природы или поддаться нарастающей тревоге. Этот глухой угол бесконечно далек от городского хаоса.
Наш автомобиль замирает, следом останавливается и остальной кортеж; гвардейцы спешно выходят, готовясь открыть дверцу Эдоардо. Он небрежно отбрасывает журнал, отстегивает ремень и перед выходом лениво поправляет воротник рубашки.
Личная охрана плотным кольцом берет его в окружение, пока он шагает по узкой тропе. Следую за ними на небольшом расстоянии, впитывая лесную прохладу. Лишь далекий щебет птиц да тихий шорох ветра нарушают это безмолвие. Что это за глухомань? Зачем мы здесь? В такой чаще вряд ли прячут больницы.
Слегка ускоряю шаг, ровно настолько, чтобы поравняться с последним гвардейцем в шеренге. – Скажите, в этом лесу случайно нет какого-то секретного госпиталя? – шепчу я едва слышно.
Стражник качает головой: – Ничего подобного. Эта глушь – единственное место в стране, помимо дворца, которое вообще не затронули Три знамения. Его Величество приказал лично и досконально всё здесь осмотреть.
Послушно Киваю.
Она не подвластна действию Трех знамений. Именно поэтому растения здесь цветут так пышно и дико: поднимаю взгляд, на миг теряясь в деталях этого зеленого оазиса. Невольная улыбка кривит мои губы, когда я замечаю белку, увлеченно грызущую желудь, а вдали ловлю силуэт маленького оленя, лениво щиплющего траву. Тяжелый свинец в груди мало-помалу тает, а удушающий узел, стягивавший горло, ослабевает.
Возможно… возможно, еще существует способ остановить этот апокалипсис. Быть может, знамения исчерпали свою силу, вода снова станет питьевой, а бесплодные поля удастся засеять заново.
Наше шествие резко замирает; замедлив шаг, я вижу, как Эдоардо вскидывает руки вправо и влево, отдавая своим людям какой-то приказ, слов которого мне не разобрать. Подхожу ближе; гвардейцы рассредотачиваются по лесу, пока мы не остаемся совершенно одни.
Его тяжелый взгляд впивается в меня. Он сканирует меня с ног до головы нечитаемым взором, после чего резко разворачивается ко мне спиной.
– За мной, – шипит он ледяным тоном.
Вздыхаю. Желание находиться рядом с ним равно нулю, особенно после того, как он столь сурово отчитал меня за самоуправство в машине. Но сейчас разумнее не искушать его власть и не доводить дело до открытой ссоры.
Следую за ним; он идет на шаг впереди. Двигается стремительно и уверенно, пока я плетусь следом – неуклюжая, отстающая. С трудом перешагиваю через узловатые корни вековых деревьев, проступающие из-под земли, и отчаянно пытаюсь не увязнуть в грязных топях. Дворцовая форма – длинная, узкая юбка – превращает эту прогулку в изощренную пытку.
Убираю со лба прилипшую прядь волос и перевожу дух. Мы пробираемся сквозь чащу уже больше двадцати минут, а я до сих пор понятия не имею, каков конечный пункт. Эдоардо не выказывает ни малейших признаков усталости; время от времени он бросает через плечо короткий взгляд, проверяя, жива ли я, но темпа не сбавляет.
Резкий порыв ветра ласкает мои щеки. Подняв голову, я вижу, как Эдоардо застывает на самом краю обрыва, спрятав руки в карманы брюк. Он пристально смотрит куда-то вниз. Нагоняю его, ведомая любопытством и диким облегчением от того, что эта бесконечная скачка наконец окончена. Под нами раскинулся бескрайний океан фиолетовых цветов, источающих приторный, карамельный аромат; они образуют колоссальное чернильное пятно, полностью приковывающее к себе взор.
– Они необходимы для дворцовых запасов медикаментов. Эти соцветия обладают уникальными целебными свойствами. Собери столько, сколько сможешь унести.
– Вы притащили меня в эту глушь только ради этого?
– А ты думала, я собираюсь тебя убить? – Зловещая, хищная ухмылка искажает его лицо, пока он награждает меня взглядом, полным неприкрытого презрения. – Ты всего лишь дворцовая служанка. Исполняй приказы без лишних вопросов. Тебе ясно?
Сжимаю кулаки; мне требуется вся моя воля, чтобы не ответить ему той же монетой.
– Предельно ясно, Ваше Высочество.
Разворачиваюсь, лихорадочно осматривая склон в поисках безопасного спуска, и замечаю чуть поодаль пологий склон. Осторожно спускаюсь, пытаясь не сорваться вниз, и едва оказываюсь посреди цветочного моря, как их концентрированное благоухание мертвой хваткой забивает мне ноздри.
Сбрасываю с себя форменный пиджак и расстилаю его прямо на земле – использую его как холст, чтобы сложить стебли и не помять лепестки. Эдоардо сверху контролирует каждое моё мимолетное движение; его глаза неотрывно следят за мной, и это лишь сильнее взвинчивает мои сорванные нервы. Я его не выношу. Кто бы ни додумался включить меня в его свиту, этот человек явно желал мне зла.
Припадаю к земле, срывая первые стебли. Мои руки быстро наполняются фиолетовым ворохом, я переношу их и бережно опускаю на пиджак. Делаю еще два захода, как вдруг ладони пронзает дикий, нестерпимый зуд. Пытаюсь подуть на кожу, но легче не становится. Пальцы полыхают так, словно их заживо подпалили огнем.
– Сколько еще нужно? – кричу я, надрывая голос, чтобы он услышал.
– Еще, – доносится сверху плоский, мертвый голос Эдоардо.
Тяжело вздыхаю, сытая по горло его скотским деспотизмом. Терпи, Лавиния. Чем быстрее я закончу, тем скорее уберусь отсюда. Снова тянусь к цветам, но внезапный, чудовищный приступ головокружения заставляет меня пошатнуться. Вскидываю голову и натыкаюсь на тяжелый, изучающий взгляд Эдоардо.
– Мне… мне нехорошо, – лепечу я; провожу ладонью по лбу, и пальцы становятся липкими от холодного пота. Зрение стремительно размывается, весь мир вокруг закручивается в безумном, тошнотворном вихре. Чем сильнее я зажмуриваюсь, тем глубже проваливаюсь в этот омут. Дыхание сбивается, а сердце колотится в рваном, судорожном ритме. Я оседаю на землю – колени больше не держат тело, и остатки сил безвозвратно покидают меня.
– Лавиния. – Голос Эдоардо доносится откуда-то издалека, глухой и неестественный. Я едва способна сфокусировать на нем взгляд – его очертания плывут, я различаю лишь механическое движение его губ. – Ты солгала о том, как появилась во дворец?
– Что? – шепчу я в полном замешательстве едва слышным выдохом. – Мне… мне плохо…
– Ты солгала о том, как появилась во дворце? Отвечай, – повторяет он жестко, с нажимом.
Ощущение такое, будто меня заперли в стеклянном шаре – я полностью отчуждена от собственного разума, зависнув в пустоте. Вопреки своей воле я покорно Киваю: тело словно подчиняется чужеродной, непреклонной силе, которой я не способна противостоять.
– Откуда ты явилась на самом деле?
Веки наливаются свинцовой тяжестью, но яростный, резкий выкрик не дает мне окончательно рухнуть в беспамятство. Эдоардо в бешенстве рявкает моё имя:
– Лавиния, откуда ты, блядь, явилась?!
Почему я не могу пошевелиться? Почему мне так… так странно? – Из своего мира, – срывается с моих губ.
– Ты за идиотку меня держишь?! – Он с раздражением зачесывает волосы назад. Пытаюсь удержать ускользающие крупицы рассудка, но чувства покидают меня с пугающей быстротой. В итоге я замертво валюсь на траву, словно сломанная тряпичная марионетка. Я сознаю, что попала в ловушку, но заперта в собственной плоти, которая больше не слушается команд.
– Ты – это Зло?
– Нет, – шепчу я едва приметным движением губ, но с такого расстояния он физически не способен меня услышать. Безвольно качаю головой.
Зачем он устраивает этот допрос? Почему не поможет мне? Пытаюсь облечь эти мысли в слова, но из горла вырывается лишь надрывный, бессмысленный стон боли. Во рту пересыхает, а в глазах стоит сплошная темень.
– Ты знаешь, кто такое Зло? – настойчиво допытывается он.
– Я… – бормочу я. Пульс зашкаливает, а уши закладывает невыносимый, сверлящий ультразвук.
– Лавиния! – Эдоардо снова надменно выкрикивает моё имя. – Кто такое Зло?!
Воздуха критически не хватает, а внезапная волна жара заставляет поверить, будто меня заживо сжигают на костре. Пытаюсь приподняться, но тщетно.
Я полностью парализована на земле, сожранная диким террором, пока безумный разум проецирует картины и звуки, которых нет в реальности. Из потаенных глубин лавиной вырываются шрамы прошлого, и слезы мгновенно прорезают мокрые дорожки на моих щеках.
«Я грязная».
Через силу заставляя повиноваться одеревеневшие мышцы, я с судорожным омерзением начинаю тереть собственные руки. Снова физически чувствую на своей коже гнилое, липкое прикосновение того подонка, который накачал меня наркотиками, чтобы осквернить моё тело. Зловоние его дыхания, утробный хохот его дружков… Всё то, что я замуровала в самом темном, глухом углу памяти, прорывается наружу, уничтожая остатки моего существа.
Закрываю глаза, став безропотной заложницей этого страшного бреда.
Тихий шорох ветра касается моей кожи. Просыпаюсь, и меня тут же накрывает сильнейший приступ тошноты. Хмурюсь и с величайшим трудом принимаю сидячее положение. Вокруг – ни единой живой души, лишь глухая стена леса.
Как я очутилась на земле посреди чащи? Пытаюсь сосредоточиться: в памяти всплывает, как я шла за Эдоардо, затем… затем он велел мне собирать цветы… а после…
Округляю глаза в полнейшем ужасе. Паника берет меня в тиски. Смотрю на свои покрытые волдырями, обожженные ладони и правое предплечье, исцарапанное моими же собственными ногтями. Я уже целую вечность не возвращалась к тем кошмарам, не ловила это удушающее ощущение собственной грязи.
Эдоардо… он… он вел себя странно. Только сейчас до меня доходит истинный смысл той зловещей ухмылки, с которой он созерцал меня, отправляя в эту фиолетовую долину. Он устроил мне настоящий перекрестный допрос, требуя выдать мое происхождение и имя Зла, – безжалостно, надменно, пользуясь моим беспомощным состоянием.
Поднимаюсь на ноги, но голова идет кругом. Хватаюсь за ствол дерева справа, чтобы удерживать равновесие. Вдох – выдох. Пытаюсь укротить панику. Он… он спланировал это от первой до последней секунды. Он хладнокровно обвел меня вокруг пальца. И у него не дрогнула ни одна жила.
Бреду по тропе, полностью выжженная изнутри, лишенная малейшего света. Повторяю пройденный путь в обратном направлении, пока не выхожу к опушке, где по-прежнему припаркован кортеж и дежурит стража. Гвардейцы лениво переговариваются между собой, никто не обращает на меня внимания.
Головокружение замедляет мои шаги, я опираюсь обо всё, до чего могу дотянуться. Обида и страх внутри меня уступают место первобытной, слепой ярости. Она выжигает мне грудную клетку, воспламеняет душу и застилает взор кровавой пеленой.
Гнев.
И этот гнев детонирует, едва до моих ушей доносится далекий голос Эдоардо. Замечаю его в стороне: он совершенно буднично раздает указания одному из своих бойцов, словно ничего не произошло, но его руки по локоть испачканы грехом, единственной свидетельницей которого стала я. Грехом, который переехала лично я. Стражник покорно кивает и отходит, оставляя принца в одиночестве.
Мой взгляд падает на открытый багажник одной из машин сопровождения – там свалены баулы с экипировкой, и из полураскрытой сумки торчит рукоять меча Эдоардо. Кончики пальцев немеют от покалывания; подхожу ближе и мертвой хваткой вцепляюсь в эфес. Ноги сами несут меня вперед, ведомые неукротимым импульсом, глухой ненавистью и обидой, которые пожирают и кромсают мою душу.
Он стоит ко мне спиной, не видя моего приближения. Стираю разделяющее нас расстояние, вскидываю клинок обеими руками и со всей дури обрушиваю удар.
Резкий металлический лязг с корнем вырывает тишину леса – что-то намертво блокирует моё лезвие в сантиметре от его шеи.
Единственный мужчина, способный украсть мой воздух, сжимает свой меч, гася всю инерцию моего удара. Он закрывает брата собственным телом, вложив в эту защиту всю свою колоссальную силу. Золотистые кудри падают на его нахмуренный лоб; он слегка приоткрывает рот, потрясенный тем, что застал меня в роли хладнокровной убийцы.
Ему не составляет труда заставить меня отступить на пару шагов, но я не сдаюсь, упрямо и ожесточенно продолжая оказывать сопротивление. Стража мгновенно берет меня в плотное кольцо, наставив пистолеты прямо в упор.
Артур резко вскидывает руку, приказывая опустить стволы:
– Мы тренируемся, отставить панику, – чеканит он властно, и бойцы тут же расслабляются. – Лавиния, что, черт возьми, ты творишь? – шепчет он с глубокой тревогой.
Скрежещу зубами, не ослабляя натиска. У него не заняло и доли секунды, чтобы броситься на её защиту. Стреляю глазами за его плечо: Эдоардо взирает на меня с тем же привычным, скотским безразличием, словно на нем нет ни капли вины.
– Спроси у своего ублюдка-брата, что я творю! – ору я, чувствуя, как остатки сил покидают мышцы. Едва я пытаюсь сделать последний отчаянный нажим, Артур резко уходит корпусом в сторону, и я, потеряв опору, беспомощно валюсь вперед.
Он легким движением выбивает меч из моих онемевших пальцев, швыряя его на землю, и подхватывает меня за талию, не давая рухнуть лицом в песок. Глухой звон упавшей стали болезненным эхом бьет по барабанным перепонкам. Его лицо оказывается в считанных сантиметрах от моего, и только в эту секунду он замечает, в какое кошмарное месиво я превратилась. Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, я с дикой яростью вырываюсь из его рук.
Бешеная злоба на Эдоардо мешается с леденящим, трезвым осознанием: Артур никогда не сможет выбрать меня. Вопрос, который я вы шептала ему в волосы – полный глупых надежд и детского эгоизма, – теперь получил свой окончательный, беспощадный ответ.
Он никогда не выберет меня. – Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! – Мой голос крупно дрожит от удушающего презрения.
Артур
У неё сбилось дыхание, щеки полыхают огнем, а глаза налились такой яростью, какой я никогда в ней не видел.
– Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! – выдыхает она.
Смотрю на неё в полном замешательстве. Длинная коса, в которую она обычно собирает волосы, растрепалась, золотистые пряди беспорядочно обрамляют лицо, а лоб покрыт каплями пота. Словно её прожевало и выплюнуло какое-то чудовище, превратив в живую бомбу, готовую сдетонировать в любую секунду.
Она не обращает на меня внимания, уставившись на Эдоардо как на своего самого заклятого врага, и её взгляд сочится такой глухой обидой, причин которой я не могу постичь. Поворачиваюсь к брату – на его лице не отражается ни единой эмоции, и это сбивает меня с толку еще сильнее.
– Что здесь произошло?
Он цинично ухмыляется:
– Мы теперь выслушиваем истерики дворцовой челяди?
Лавиния со звериным неистовством бросается на него. Перехватив её за талию, я намертво прижимаю её спиной к своей груди. Несмотря на крайнее истощение, она демонстрирует поразительную, дикую стойкость – в её действиях сквозит смертельная рана и обреченность. Она нещадно царапает мне руки, пытается вырваться, кусается и бьет ногами.
Придворная девушка из моей личной охраны подоспевает как раз вовремя, забирая Лавинию из моих рук. Лавиния, кажется, мгновенно узнаёт её и испуганно прячется в её объятиях, пока с её губ слетает лишь невнятное, судорожное бормотание.
Вырастаю перед Эдоардо; он продолжает игнорировать мой вопрос, и тогда я прижимаю его к стене:
– Я спросил, что произошло, и не заставляй меня повторять дважды, – шиплю я ледяным тоном. – Лавиния сегодня была с тобой. Что ты с ней сотворил, раз довел до такого состояния?
Он раздраженно бросает в ответ:
– Эта девка пытается пронзить меня мечом, а ты веришь ей? Да она молиться должна за то, что её не казнили прямо на месте. А если бы она меня убила?
Одним резким движением я вздергиваю его вверх, схватив за воротник рубашки.
– Эдоардо!
Сжимаю пальцы крепче, челюсть сведена судорогой, нервы натянуты до предела, а кончики пальцев немеют от ярости. Эдоардо даже не вздрагивает; его лицо остается каменным, он не пытается ни защищаться, ни что-либо объяснять.
Он застыл передо мной, безропотно готовый принять удар. Точно так же, как в детстве, когда отец жестоко наказывал его, а он не сопротивлялся и не издавал ни звука. Эта его скотская покорность лишает меня возможности нанести удар. Разжимаю пальцы и резко отшатываюсь от него. Запустив пятерню в кудри, тяжело вздыхаю. Что мне делать? Лавиния сидит прямо на земле; её глаза дико расширены, а голова безвольно качается из стороны в сторону. Она едва слышно шепчет слова, которых мне не разобрать с такого расстояния. Опускаюсь перед ней на корточки. Придворная девушка бережно поглаживает её по спине, взирая на Лавинию с той же сокрушительной тревогой, что разрывает и меня.
Видеть её в таком надломе – значит заживо хоронить что-то внутри себя, чувствуя полное, абсолютное бессилие. Спутавшаяся прядь падает ей на глаза. Протягиваю руку, чтобы убрать её, но Лавиния резко, испуганно отпрядывает назад. Её взгляд прошивает меня насквозь – так, словно я сам способен причинить ей вред, и это бьет меня под дых, раня в самое сердце.
– Грязная… я грязная… грязная… – лепечет она, крупно дрожа всем телом.
Хмурю брови; внезапная вспышка озаряет мозг, и перед глазами лавиной восстает точно такая же картина из прошлого. Она вела себя абсолютно так же, когда в своем родном мире рассказывала мне о пережитом насилии. Она без конца твердила то же самое слово: «грязная». Именно так она клеймила себя, с удушающим отвращением раздирая собственную кожу ногтями и оставляя по всему телу багровые полосы.
Перехватываю её запястье; она отчаянно пытается вырваться из моих тисков, но я действую непреклонно и рывком задираю рукав её блузки. Застываю как вкопанный.
Придворная девушка в немом ужасе созерцает её предплечье, сплошь покрытое глубокими кровавыми царапинами.
– К-кто это сделал? Что произошло? – испуганно спрашивает она.
Лавиния поднимает на меня глаза, и я заживо тону в невыносимой скорби этих небесно-голубых радужек. Одинокая слеза катится по её щеке. Дрожащей рукой она указывает прямо на Эдоардо:
– Он.
– Я к ней не прикасался, клянусь! – огрызается Эдоардо, но я испепеляю его уничтожающим взглядом, заставляя заткнуться.
Она качает головой, словно слова даются ей с нечеловеческим трудом:
– Он заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур. – Она заходится плачем, и её рыдания как отточенные лезвия кромсают мне сердце. Её надорванный голосок причиняет мне такую муку, что хочется оглохнуть, лишь бы этого не слышать. Нежные черты её лица затоплены глухой тенью, которая нависла над ней, словно тяжелый, удушающий саван.
Она прижимает ладонь к груди, судорожно хватая ртом воздух. Придворная девушка обнимает её за плечи и бережно помогает подняться.
– С вашего дозволения, Ваше Величество. – Она коротко склоняет голову, бережно удерживая её.
Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, они разворачиваются и уходят. Провожаю взглядом её хрупкий силуэт, исчезающий между деревьями.
«He заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур».
Поворачиваюсь к Эдоардо; первобытная, бешеная ярость воспламеняет кровь в моих венах.
– Тебе лучше прямо сейчас выложить мне всю правду о том, что ты с ней сделал, брат, иначе я буду волен сам сделать выводы.
– Живее вставай, – цежу я сквозь зубы.
Он тяжело заходится кашлем, выплевывая на песок кровь, и прижимает ладонь ко рту, пока его правая скула стремительно наливается синевой.
Ни одна тварь из гвардейцев не смеет вмешаться. Единственная, кто рискует встать между нами, – это Анна. Она с разбегу бросается к нему, раскинув руки и закрывая его своим телом как щитом. Я и забыл, что она тоже должна была прибыть в этот сектор.
– С дороги, Анна.
Она отчаянно трясет головой:
– Ты что творишь? Забить его до смерти решил?! – выкрикивает она в панике. – Умоляю тебя, приди в себя! – причитает она. – Что бы ни случилось, мы сможем во всём разобраться… вместе. Все трое. Как в прежние времена.
– В прежние времена, значит? – у меня вырывается горький, ядовитый смешок. – В прежние времена мой брат никогда… никогда бы… – Слова застревают в горле от удушающего презрения. – Никогда бы не заманил девушку обманом на поля ядовитых галлюциногенных цветов ради того, чтобы выудить из неё информацию.
Анна застывает, отказываясь верить собственным ушам; она прижимает ладонь ко лбу и оборачивается к Эдоардо в надежде услышать хоть какое-то безумное оправдание, но он и в этот раз не пытается защищаться. Хранит гробовое молчание, утирая разбитую в кровь губу.
Впиваюсь ногтями в ладони до крови, буравя его взглядом сверху вниз.
– На что ты, блядь, рассчитывал? – шиплю сквозь стиснутые зубы.
Он лишь безразлично пожимает плечами:
– На ответы. Неужели тебе самому не кажется странным, что Три знамения начали сбываться ровно в тот день, когда эта девка загадочным образом объявилась при дворе? Ты ослеп из-за её лазурных глаз и напрочь лишился рассудка. Тот узник, которого мы повязали за барьером, явился вместе с ней, и в темнице он только и делал, что бредил Лавинией. Любой вменяемый человек задался бы вопросами.
Гнев окончательно ослепляет меня. Рывком поднимаю его на ноги; Анна тщетно умоляет меня остановиться. Эдоардо сверлит меня взглядом, не мигая:
– Ну и что дальше? Снова ударишь меня? Ты ведь ничем не отличаешься от отца.
Я каменею, пока тысячи мыслей устраивают бойню в моей голове.
– Ты мой брат, и я никогда в жизни не сделал бы ничего, чтобы причинить тебе боль. Мне лишь хотелось, чтобы ты платил мне той же монетой. – Сбрасываю руки, заставляя его снова рухнуть на песок, и разворачиваюсь к выходу.
«Мне нужно догнать Лавинию». Боюсь даже помыслить о том, что она проживает сейчас, насколько брошенной, растерзанной и беззащитной перед этим миром она себя чувствует.
– Но ведь тебе я боли не причинял, Артур! – Яростный окрик Эдоардо заставляет меня замереть на месте.
– Ты уничтожил её, а для меня это в тысячу раз хуже.
Глава 33
Лавиния
Осколки воспоминаний вонзаются в мой разум подобно острым стеклянным щепкам. Вирджиния бережно поглаживает меня по спине, пока пейзаж стремительно несётся перед нашими глазами. Я делаю глубокие, судорожные вдохи: звуки и картины прошлого удерживают меня в заложниках. Когда я набросилась на Эдоардо, во взглядах присутствующих я увидела точь-в-точь то же самое, что читалось в глазах жандармов, приехавших мне на выручку после изнасилования: тонны липкого сострадания и полнейшее замешательство от обвинения, которое никак не вязалось с непогрешимой, неприкосновенной фигурой палача.
Я отчаянно пытаюсь уцепиться за настоящее, но не могу избавиться от удушающего ощущения, будто моё тело снова осквернено чьим-то склизким, гнилым прикосновением. Я ожесточенно тру руки до тех пор, пока плоть под ногтями не начинает гореть живым огнем.
