Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)
– С чего ты взял, если никто из нас не сует носа наружу?
– Я слежу за сводками по радио. – Он вытаскивает из кармана старый приемник, выдвигает стальную антенну и крутит ручку, переключая частоты. – Хочешь послушать?
Артур склоняется над ним: передача звучит слишком тихо, отсюда мне ничего не разобрать.
Выхожу из своего укрытия.
– Что они говорят? – спрашиваю я.
Артур мгновенно напрягается и поспешно выключает радио.
– Я уйду тайком, никто меня не заметит. – Он полностью игнорирует мой вопрос, отрезая меня от разговора и даже не удостаивая мимолетным взглядом.
Вскидываю руки, чтобы привлечь его внимание.
– Куда ты собрался?
– Он намерен выйти наружу и написать письмо Эдоардо, – лишь Элайджа снисходит до объяснений. – Ужасная затея, – добавляет он.
– Письмо? А если тебя узнают, что нам тогда… – Я не успеваю закончить вопрос, Артур грубо обрывает меня:
– Тебя это не касается, – шипит он ледяным тоном, который ранит меня до глубины души.
Смотрю на него, ошеломленная, пока ярость и смятение борются в моем сердце. Почему он так со мной обращается? Он разворачивается к выходу.
– Я возьму твою одежду, шляпу и маску. И не вздумай меня останавливать, Элайджа. – Он проходит мимо меня, не добавив больше ни слова.
Смотрю на Элайджу, надеясь, что он воспротивится, что-то предпримет или намертво заблокирует выход, но нет. Он даже не шевелится.
– Ты собираешься просто позволить ему уйти?
Легкий кивок головы в ответ.
– Лучше это, чем то гробовое молчание, в котором он пребывал все последние дни. Его не поймают, к тому же увидеть всё своими глазами – лучший способ заставить его поскорее смириться с реальностью.
– Значит, тебя всё устраивает? – Я чуть не смеюсь от бешеного нервного напряжения. – Ты хочешь, чтобы он пошел туда и отправил письмо Эдоардо? Мы ведь даже не знаем, как тот отреагировал, и уж точно его первым порывом не будет броситься к нему в объятия. Дворец сейчас на осадном положении.
– Он хочет выйти и убедиться во всем лично? Пусть идет, это ускорит развязку.
Я в полнейшем шоке. Всё это кажется каким-то сюрреалистичным, спланированным самоубийством. И даже если предположить, что ему удастся пройти незамеченным, как он собирается передать это письмо? Направляю решительные шаги в сторону спальни, где он заперся.
С силой распахиваю дверь – нервы на пределе.
Он поднимает голову; одна его рука застыла на ремне джинсов, грудь полностью обнажена под искусственным светом лампы, а во взгляде сквозит та самая пустота, из-за которой я чувствую себя ничтожной.
– Вон.
Одно слово, один приказ – очередной хлесткий удар вдогонку к его ледяной неприязни.
– Нет. – Захлопываю дверь у себя за спиной. – Это чертовски идиотская затея.
Он опускает голову, уставившись в пол, пальцы по-прежнему неподвижно лежат на ремне.
– Мне теперь раздеться у тебя на глазах?
Пожимаю плечами.
– Валяй, для меня ты всё равно что пустое место. Тебе же от этого хуже не станет, так? – Мой тон звучит уверенно, но внутри я умираю от дикого страха – боюсь, что не смогу достучаться до него, не смогу до него дотянуться.
Он расстегивает пряжку и швыряет ремень на кровать, затем расстегивает джинсы и тянет вниз замок. Если он надеется, что это зрелище заставит меня позорно сбежать, то он крупно просчитался. Устремляю взор в потолок и жду. Слышу, как он медленно стаскивает джинсы.
Терпи, Лавиния. Жду пару минут, затем чуть опускаю взгляд и вижу, что он натягивает черные брюки Элайджи. Они сидят на нем идеально. В поясе слегка проглядывает край белого нижнего белья, кожа у бедер кажется бледнее и испещрена едва заметной сетью вен, уходящих вверх. При каждом движении его мышцы перекатываются со всей гармонией безупречной скульптуры, изваянной великим мастером.
Он хватает черную футболку и стремительно натягивает её. Ткань плотно облегает его грудь, обрисовывая её в совершенстве. Прячет кудри под кепкой, надевает серую толстовку и натягивает черную маску, которая закрывает половину лица, оставляя открытыми лишь глаза.
Он разворачивается, но я продолжаю стоять как вкопанная прямо перед дверью. Чтобы выйти, ему в любом случае придется оттолкнуть меня, а я не сдвинусь с места, пока не пойму, что творится в его голове. Его взгляд падает мне на грудь; опустив немного голову, я замечаю, что полотенце сползло. Слегка обнажившуюся линию груди я торопливо прикрываю рукой.
– У меня нет времени на пустые пререкания, потеснись.
– Ты снисходишь до разговора со мной только для того, чтобы раздавать приказы? – парирую я.
Его глаза блуждают по потолку, полу, переходят на его ботинки, но принципиально, точно боясь оступиться, избегают моего лица. И это лишь сильнее усугубляет моё тягостное смятение.
Он хранит молчание. Уверенно наступает на меня, глядя куда-то мне за спину; я раскидываю руки в стороны, и когда между нами остаются жалкие два сантиметра, я судорожно задерживаю дыхание.
Резким, неуловимым движением он пытается вильнуть влево, но я мгновенно перехватываю его, вцепившись в руку. Он отпрядывает от меня, словно с брезгливым отвращением.
– Не прикасайся ко мне, – цедит он сквозь зубы.
Пытаюсь скрыть, насколько глубоко эти слова ранят моё нутро, и упрямо стою на своем:
– А ты не смей меня игнорировать.
Он пробует прорваться справа, но я перегораживаю ему путь, прижимаясь предплечьем к его груди и буквально впрессовывая его в себя. На его лице я читаю глухую, яростную неприязнь.
Он опускает ладонь к моей руке, и едва его пальцы задевают кожу, как по спине волной проносится ледяной мороз, а щеки вспыхивают живым огнем. Прикосновение Артура всегда оказывает на моё тело одно и то же сокрушительное действие. Кажется, будто он способен лепить меня по своему подобию, подчинять своей воле одной лишь мимолетной мыслью.
Он давит сильнее, пытаясь сдвинуть меня с дороги, поэтому я мертвой хваткой, до боли вонзаю ногти в ткань его футболки.
Так не пойдет. Чувствую, что пальцы соскальзывают, это вопрос нескольких секунд. Ему ничего не стоит подхватить меня как сухую щепку и отшвырнуть в сторону, поэтому, прежде чем он успевает это сделать, я иду на отчаянное безумство. Повинуясь слепому импульсу, я буквально вскидываюсь на него, намертво обвивая ногами его талию, а руками – шею. Сплетаю наши тела воедино, и наше дыхание смешивается в рваном ритме, пока он пытается сорвать меня с себя.
– Ты… из ума выжила? – выплевывает он со звенящим, измученным раздражением.
Он упорно отводит глаза в сторону, будто я внушаю ему глубокое омерзение.
– Почему ты даже не смотришь на меня?
Он пытается оторвать меня от своей груди, но я держусь намертво. Мои мокрые волосы касаются его щек, а полотенце задирается выше, полностью оголяя бедра.
– Я настолько противна тебе?
– Ты меня задерживаешь.
Вздыхаю.
– Значит, идем вместе в таком виде, для меня это вообще не проблема. Вперед, давай выйдем наружу и позволим пристрелить нас при первой же попытке.
Он измученно закрывает глаза, теряя остатки терпения, а я гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания пробиться сквозь хаос его спутанных мыслей. Он делает глубокий вдох, словно из последних сил пытается удержать самообладание.
Внезапно его ладони жестко опускаются на мои бедра; его подушечки пальцев проскальзывают под махровую ткань, мгновенно воспламеняя каждый сантиметр кожи, к которому прикасаются. Замираю, не в силах вздохнуть.
Что он творит? Он делает размашистый шаг вперед, моя спина с силой врезается в стену, и Артур намертво прижимает меня к бетонной перегородке, пока его пальцы продолжают вести на мне свою властную, интимную игру. Он перемещает ладони выше, и когда нажим становится невыносимо требовательным, мои пальцы сами собой разжимаются.
Ноги беспомощно скользят вниз, и как бы я ни пыталась сопротивляться, он оказывается в тысячу раз сильнее меня. Мои ступни касаются пола, и он холодным, неумолимым движением выскальзывает из моих объятий, уходя на дистанцию. Сразу же срезает угол, направляясь к выходу.
За всё это время он ни разу не взглянул на меня – даже вскользь.
Ни единого раза.
Пустота.
– Если ты выйдешь, я пойду за тобой следом! – кричу я ему вдогонку, срывая голос.
Он берется за дверную ручку, начисто игнорируя мою угрозу.
Сжимаю кулаки до побеления костяшек.
– Отлично! Я всегда мечтала прогуляться полуголой на глазах у толпы. Это будет незабываемо. – Вырастаю прямо у него под боком, полная леденящей уверенности в своих словах, без тени страха.
Посмотрим, как далеко ты зайдешь. Он каменеет. Пальцы судорожно стискивают металл ручки, костяшки побелели, а на лице отражается яростная, разрушительная внутренняя бойня. Это первый маркер живых чувств, который я вижу в нем после двух суток глухого безразличия. Он отпускает замок и сжимает кулаки по швам.
– Идем же, живее, – настаиваю я. Толкаю дверь и переступаю порог. Шагаю босиком по сырому коридору; кожей чувствую, как его обжигающий взгляд буквально выжигает мне спину, но он никак не реагирует.
Прохожу в гостиную, и Элайджа мгновенно подрывается со своего стула.
– Ты куда намылилась?! Там же выход! – орет он во всё горло.
– Я знаю, именно туда я и держу путь, – отчеканиваю я с дерзкой бравадой. Пол под ногами ледяной, пронизывающий холод стремительно ползет от ступней к лопаткам и обнаженным рукам.
– Лавиния! Это ни хрена не смешно! – продолжает надрываться Элайджа, свято уверенный, что я устроила глупый фарс.
Распахиваю дверь, ведущую в туннель, и стужа ударяет по телу с удвоенной силой. Если Артур решил сойти с ума, значит, сойдем с ума все вместе – устроим форменный дурдом. Быстро преодолеваю полутемный отрезок, ведущий к приставной лестнице, по которой мы спускались в это подземелье.
Заношу ногу на перекладину, но не успеваю даже коснуться поручня, как мне на голову обрушивается плотная тьма. Какая-то ткань, простыня или… нет, толстовка. Мир исчезает, и внезапно мои ноги теряют опору. Земля уходит из-под ног, сильные руки рывком взваливают меня на плечо.
Сдергиваю ткань с лица – путь на свободу стремительно удаляется. Понимаю, что вишу на плече Артура, который молча тащит меня обратно вглубь норы.
– С вами двоими каши не сваришь, вы просто неуправляемые! – Элайджа со вздохом падает обратно в свое кресло перед экранами и утирает покрытый потом лоб.
Артур опускает меня на пол только тогда, когда мы оказываемся в периметре спальни. Он тяжело, прерывисто дышит, а его глаза… его глаза буквально пожирают меня с ног до головы.
Он смотрит на меня. Наконец-то. Тень мимолетной улыбки касается моих губ, но это лишь сильнее взвинчивает его ярость.
– Оденься, блядь, – рявкает он; его челюсть сведена судорогой, а взгляд намертво прикован к моему телу.
– Тебя это задевает?
Его радужки, еще недавно блуждавшие по углам, теперь прошивают меня насквозь, не оставляя путей к отступлению.
– Это сводит меня с ума, – шипит он сквозь стиснутые зубы.
Согласно киваю.
– По крайней мере, ты перестал делать вид, что меня не существует.
– Живо оденься, – повторяет он с глухим раздражением.
– Я иду с тобой.
Он отрицательно мотает командой, вены на его шее натянулись так, словно готовы лопнуть в любую секунду, его терпение иссякло.
– Ладно. Черти с тобой. Но сначала оденься, в таком виде ты на улицу не выйдешь…
Кажется, он больше не планирует бросать меня или обводить вокруг пальца, поэтому я перевожу взгляд на его кровать. Там разбросаны его прежние вещи; подхожу ближе и собираю их в охапку.
Я могу натянуть его футболку, брюки и толстовку… но моё нижнее белье осталось в ванной.
Крепче прижимаю полотенце к груди.
– Моё белье в душевой, – шепчу я едва слышно. – Я быстро заберу.
Делаю шаг к дверям.
– Я сам принесу, – останавливает он меня. Его голос звучит куда спокойнее, чем прежде. Он распахивает дверь и выходит в коридор. У меня нет стопроцентной уверенности, что он не сбежит прямо сейчас, но, думаю, он прекрасно осознал: я рвану за ним следом даже нагишом, не задумываясь ни на миг.
Артур возвращается и протягивает мне вещи, которые я приготовила до этого. Перехватываю узелок из его рук, и без лишних напоминаний он молча разворачивается спиной, подпирая плечом дверной косяк.
Торопливо одеваюсь. Густой, пьянящий парфюм Артура бьет в ноздри, едва я натягиваю его футболку и плотную толстовку. Я могла бы облачиться в чистую дворцовую форму, но в таком наряде я мигом привлеку к себе ненужное внимание – служанкам не место на осадных улицах. Поэтому я туже затягиваю ремень на брюках и застегиваю молнию толстовки. Натягиваю носки и принимаюсь со всей дури затягивать шнурки на ботинках, которые велики мне на несколько размеров, – пытаюсь зафиксировать их так, чтобы не растянуться на первом же повороте. Объемы Элайджи и Артура примерно совпадают, но у меня из обуви при себе были только дворцовые туфли на каблуках, а мои ступни кажутся крошечными по сравнению с их обувью.
– Я готова, – выдыхаю я.
Он оборачивается, награждая меня долгим, испытующим взглядом.
– У тебя волосы мокрые, – замечает он.
– Я только из душа, высохнут по дороге.
Мой беспечный ответ его не устраивает. Он делает шаг ко мне, и моё сердце совершает кульбит при каждом его приближении.
– Ты подхватишь простуду. – В его словах проскальзывает та самая мягкая, трепетная забота, которая всегда была отличительной чертой прежнего Артура. Он бережно подхватывает капюшон толстовки, набрасывает мне на голову и плотно стягивает шнурки под самым подбородком.
– Спасибо, – шепчу я одними губами.
Быть может, тот прежний Артур не стерт безвозвратно, и, быть может, этот новый Артур не питает ко мне лютой ненависти. В ответ я получаю лишь долгий, тяжелый взгляд, истинную глубину которого мне не дано разгадать. И мы в гробовом безмолвии направляемся к выходу.
Вирджиния
Хаос, бушующий снаружи, – лишь жалкая треть того удушья, которым дышат стены этого дворца. Меры безопасности ужесточили вдвое: видеокамеры натыканы на каждом шагу, а досмотры устраивают на каждом этаже, парализуя даже самые простые, обыденные дела.
Напряжение стало почти осязаемым; этот вечный страх и неразбериха медленно выжигают рассудок любого, кто здесь трудится. Нам не дают ни минуты покоя, без конца таская на изнурительные допросы. Я уже, верно, сотню раз повторила одни и те же дежурные фразы: «В тот час находилась на посту в тронном зале, присутствовала на коронации»; «Я понятия не имею, куда они бежали»; «К их побегу я непричастна».
Тяжелый набат колоколов разносится в воздухе, возвещая об окончании погребального шествия. Прильнув к окну, я провожаю глазами траурную процессию, возвращающуюся в цитадель замка. Ради такого случая съехалась вся королевская династия – даже те родственники, что жили в самых глухих, отдаленных провинциях, и вся самая видная знать королевства.
Тех, кто присутствовал на той кровавой бойне, видно сразу: иссушенные, пустые взгляды, багровые круги под глазами и застывший в чертах лица дикий террор.
Дверь кухни распахивается. Чеканный стук каблуков возвещает о прибытии Придворной дамы. На ней строгое черное платье, облегающее фигуру, волосы безупречно собраны, а во взгляде – ни тени сомнения. Выпрямляю спину и замираю в ожидании, разделяя это оцепенение с остальными девицами, застывшими в ожидании приказов. Теперь любое наше мимолетное, спонтанное движение встречается гвардией с подозрением. Ничего от прежнего мира не осталось.
– Король предан земле, – обрывает она тишину. – Мы перейдем к чаепитию, мне нужен отвар, способный усмирить расшатанные нервы. Мы подадим его всему Руководящему совету и знати, делитесь на три группы.
Она рассуждает о подаче чая с такой легкостью, словно весь этот ад её вообще не колышет. Как она это делает? Дама тяжело вздыхает:
– А ну-ка выше нос, девочки. Я же не на плаху вас отправляю, право слово… Прямая спина, плечи назад и изобразите на лицах благовидные улыбки.
Пытаюсь натянуть на лицо безмятежную маску.
– Вот, совсем другое дело, – одобряет она. – Я знаю, что Жрецы дышат вам прямо в затылок из-за исчезновения Лавинии, но я ни одной живой душе не позволю содрать с вас хоть волосок. Мы уяснили друг друга? А теперь – за работу, живее!
Её леденящая уверенность возвращает нам почву под ногами. Девушки мигом разбегаются по местам, не теряя ни секунды.
Те, кто знает Даму поверхностно, клеймят её черствой и помешанной на дисциплине бабой… что, в общем-то, чистая правда, но помимо этого она – наш единственный щит. Она всегда трепетно опекала каждую из нас. Видит нас насквозь, и если тучи сгущаются, она неизменно оказывается рядом, готовая подставить плечо.
Она сотрет тебя в порошок своими упреками, но расшибется в лепешку ради твоего спасения. Никогда не бросит.
К слову, жандармы и гвардейцы донимали её меньше всего: никто во дворце не посмел поставить под сомнение преданность Придворной дамы королевской семье. Она нянчила принцев с пеленок, знает их лучше, чем кто бы то ни было… быть может, оттого и бровью не повела.
Вдруг она изначально знала, чем всё кончится… Я свято уверена, что ей доподлинно известно, где укрывается Лавиния, но её уста запечатаны намертво.
– Вирджиния, ты идешь со мной, – командует она резко.
Испуганно моргаю:
– Я? – указываю пальцем на себя.
Она разворачивается, не удостаивая меня ответом; в её руках зажат поднос с чашкой и парой кубиков сахара. Следую за ней без лишних расспросов; мы преодолеваем лестничный пролет и сворачиваем влево, по направлению к её личному кабинету. Она толкает дверь, и я захожу внутрь – это единственная зона во всем замке, лишенная камер наблюдения и вооруженных постов.
Она опускает поднос на стол, я приближаюсь в полном смятении. Над чашкой вьется легкая струйка пара, но внутри, кажется, налита самая обычная горячая вода.
Дама наклоняется и выдвигает ящик стола.
– Ты обязана отнести это кое-кому и заставить выпить до капли. – Извлекает маленький желтый пакетик, надрывает край и опускает фильтр прямо в кипяток.
Всматриваюсь, лихорадочно пытаясь прочесть буквы на упаковке: «Ромашка, успокоительное… что это?» Она протягивает поднос мне:
– У тебя нет права вернуться назад, пока чашка не опустеет. Это приказ. – Тон звучит жестко, отрезая любые пути к отступлению.
Перехватываю ношу с бьющимся сердцем.
– Будет исполнено, но… кому мне надлежит доставить отвар, Дама?
Обойдя рабочий стол, она плавно опускается в кресло, смыкает пальцы под подбородком и вздергивает нос к потолку:
– Эдоардо.
Одно короткое слово, имя, семь букв, способных мертвой хваткой сжать моё сердце в груди. С трудом прочищаю пересохшее горло:
– Не думаю, что я – подходящая кандидатура для…
– Именно ты, – жестко обрывает она. – Он должен находиться в своих покоях, я уже предупредила охрану о твоем визите, так что дергать тебя не станут. Еще вопросы есть?
– Никак нет, Дама. – Роняю короткий, этикетный кивок головы.
– Вот и славно. – Она указывает мне на дверь.
– Простите мою дерзость, Дама, но я все же смею настаивать, что я не та, кто должен идти… Принц ясно дал понять, что не потерпит в своем крыле ни одной придворной девицы, это его строжайшее распоряжение.
Их отстранили даже от уборки покоев и доставки провизии. С того проклятого дня никому не позволено приближаться к его дверям.
Она мерно кивает:
– Мне это прекрасно известно, оттого я и посылаю именно тебя. Капли этого седативного средства пойдут ему на пользу, он не смыкает глаз даже по ночам, и личный лекарь прописал ему принудительный покой. Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым.
Так вот что таилось в том желтом пакетике – сильное успокоительное. Пользуясь моим немым оцепенением, Дама вновь с головой уходит в канцелярскую работу: перехватив ручку, принимается заверять придворный реестр. С тяжелой судорогой, скручивающей внутренности, я направляюсь к выходу.
– От тебя он его не отвергнет, – доносится её едва различимый шепот, намекающий на тайну, скрытую от моего понимания. Я уже миновала дверной проем; пытаюсь обернуться, но тяжелые створки безжалостно смыкаются прямо перед моим носом.
«От меня он его не отвергнет?» Шагаю по коридорам, преодолевая винтовые лестницы, ведущие в верхнее крыло, и, к моему изумлению, ни один гвардеец на постах не преграждает мне путь. Она действительно сняла перед мной заслоны.
Когда Придворная дама что-то вбивает в свою голову, её не сдвинуть и локомотивом. Каждое её действие – всегда элемент колоссального, скрытого от глаз чертежа, где в финале любая щепка встанет на свое законное место. Но прямо сейчас я не способна отыскать смысл в её речах.
Застываю перед дверями покоев принца Эдоардо. По бокам от входа замерли двое вооруженных гвардейцев; один из них делает шаг навстречу, бесцеремонно осматривая содержимое моего подноса. Чем дольше тянутся секунды, тем отчаяннее мне хочется бежать прочь без оглядки. Боец молча кивает и распахивает передо мной створки; с трудом сглатываю вязкую слюну, силой заставляя губы растянуться в подобии улыбки.
Задерживаю дыхание, переступая порог. В комнате царит могильный полумрак, оконные ставни плотно притворены, а тяжелые портьеры намертво отсекают любые крупицы дневного света. Справа от меня обнаруживается небольшая полка; опускаю на неё поднос и судорожно вглядываюсь в темноту, пытаясь заставить зрение приспособиться к полумраку.
Мелкими, шаткими шагами подкрадываюсь к окну и слегка раздвигаю ткань – ровно настолько, чтобы узкий сноп солнечных лучей прорезал темноту. Теперь я способна различить изнанку этого хаоса… например, силуэт принца, погребенный под ворохом одеял. Он распластался на постели, намертво зажав голову подушкой, пока весь пол завален обломками его ярости: разбросанная в полнейшем беспорядке одежда, опрокинутые навзничь стулья и выпотрошенные книги.
– Ваше Высочество, – шепчу я едва слышно.
Я абсолютно уверена, что он не спит – он всегда почивает исключительно на спине. Я уже научилась считывать любые его мимолетные движения без лишних слов. Нас годами муштровали угадывать капризы королевской знати еще до того, как они изволят открыть рот, и с Эдоардо я освоила эту науку слишком безупречно.
Быть может, именно эту деталь и имела в виду Дама.
– Ваше Высочество, я доставила вам успокаивающий отвар, – пробую снова.
В ответ – гробовое безмолвие.
– Ваше Высок…
– Я услышал. – Этот низкий, рокочущий бас прошивает меня до самых костей, заставляя покрыться мурашками.
Он высвобождает голову, рывком сбрасывает с себя простыни и опускает ноги на край матраса. Позволяю себе лишь секундный взгляд на него: черные как смоль волосы в полнейшем беспорядке упали на лоб, обнаженная грудь и штаны из темно-синего шелка, плотно облегающие бедра. Он проводит ладонью по лбу и тяжело вздыхает, заставляя меня заледенеть от ужаса.
Ему скучно. Торопливо утыкаюсь глазами в пол, сплетя пальцы перед собой и опустив голову в знак глубокого подобострастия. Слышу глухой шорох его шагов – он поднимается с постели и принимается размеренно, вальяжно циркулировать вокруг меня.
– Я не стану пить эти помои, – бросает он резко, и у меня не находится сил для ответа.
Он отступает назад, и я ловлю отчетливый скрип пружин – кровать прогибается под его весом. Мне запрещено покидать эти стены, пока чашка не опустеет. Собираю в кулак остатки мужества.
– Эти помои – строгое предписание вашего лекаря, – бормочу я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла. – Ваше Высочество.
Кожей чувствую, как его обжигающий взгляд буквально выжигает мне макушку, но мне запрещено вскидывать на него глаза. Застываю как мраморное изваяние.
– С какого перепугу я обязан подчиняться лекарю? Я творю лишь то, что пожелаю. Я – единственный уцелевший преемник этой короны, поскольку второй превратился в тварь, которую мне суждено прикончить, чтобы просто выжить. – В его интонациях не проскальзывает ни единой живой ноты, лишь тонкая, ядовитая ирония, которой он бравирует с пугающей легкостью. – Так с какой стати?
– Потому что вы ранены изнутри.
Его сухой, язвительный смех громом разносится посреди хаоса этой разгромленной спальни:
– Ты имеешь в виду кончину моего отца или тот занимательный факт, что его зарезал мой собственный брат?
Я храню гордое молчание. Физически осязаю ту лавину концентрированной ярости, которую он неизменно выплескивает на любого, кто подвернется под руку, без разбора лиц. Точь-в-точь как в тот самый первый день, когда я только переступила порог этого дворца. Я тогда делала свои первые робкие шаги, умирая от страха совершить оплошность, – в мои обязанности входило лишь наблюдать и наводить лоск на тренировочные залы. Мне было запрещено прислуживать принцам или совать нос в тронный зал.
Простая, плебейская работа, если бы не тот факт, что Эдоардо в ту минуту в пух и прах рассорился с отцом. И я оказалась первой живой душой, на которую он наткнулся, когда я отмывала паркет в спортзале после его тренировки с луком. Он хладнокровно использовал меня в качестве мишени – на моем правом предплечье до сих пор белеет аккуратный шрам от стрелы, пущенной им вскользь.
– Почему ты молчишь? – Он снова поднимается на ноги и сокращает дистанцию, вырастая вплотную ко мне. – До смерти боишься, что я могу сотворить с тобой что-то дурное?
Слегка приподнимаю лицо; его радужки, затопленные глухой тенью, буравят меня, лишенные малейшего выражения.
– Никак нет, Ваше Высочество. Вы страдаете оттого, что исходите злобой на самого себя.
Тишина. Глухая, звенящая.
Он таков со дня нашего знакомства – не подпускает к себе ни одну живую душу… но даже моей скудной плебейской логики хватает, чтобы осознать: он бесконечно, экзистенциально одинок.
Единственным человеком, который никогда не покупался на его напускное зверство, был Артур. Лишь брат умел высечь на его губах искреннюю, чистую улыбку.
В памяти снова всплывают слова Придворной дамы: «Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым». Моё нутро знает, что это истина, ведь я намертво запомнила то, как его глаза безмолвно молили меня о прощении в ту секунду, когда его стрела пустила мне кровь.
– Взгляни на меня, – шепчет он едва слышно.
Вскидываю голову, встречаясь с ним лицом к лицу. Тот самый взгляд из нашего первого дня.
Он медленно подносит чашку к губам и делает короткий, аккуратный глоток. Его веки слегка увлажнились, но он ни за что на свете не позволит слезам пролиться. От его глухой, затаенной скорби у меня в груди разливается свинцовая тяжесть.
Ощущение такое, будто он задыхается от вины за то, что вообще остался коптить это небо.
Внезапный, резкий стук в дверь заставляет его лицо мгновенно вернуть привычную каменную маску. Офицер королевской гвардии переступает порог, сжимая в руках свиток с гербовой печатью Руководящего совета.
– Ваше Высочество, всё готово к обряду престолонаследия.
Глава 38
Лавиния
Я и забыла, как мне не хватало прогулок на свежем воздухе.
Заточение под землей, пусть и продлившееся всего несколько дней, заставило меня почувствовать себя задыхающейся в капкане. Приподнимаю голову ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений у патрулей. Небо затянуто тучами… верный предвестник близкого ливня. На улице стужа, но, несмотря на это, мостовые кишат людьми, тащащими на себе мешки, доверху набитые провизией, словно в военное время. На их лицах отпечатался дикий, отчаянный ужас.
В нескольких метрах впереди замечаю отряд солдат: они прочесывают местность и бдительно следят за передвижением каждого прохожего. Я каменею, но Артур властно опускает ладонь мне на плечо, будто пытаясь вернуть почву под ногами. До этого момента благодаря Элайдже нам крупно везло: он отметил на карте глухие проселочные тропы, не занятые королевской гвардией. Однако многие проходы оказались намертво заблокированы, и теперь мы вынуждены пробираться через бурлящую людьми площадь.
Артур рывком увлекает меня в узкий, глухой тупик, подальше от навязчивых глаз толпы. Моя спина врезается в стену; он закрывает меня собой от внешнего мира, осторожно контролируя главную улицу.
– Стоишь здесь и не двигаешься. Вдвоем нам гораздо труднее остаться незамеченными.
Качаю головой в знак протеста:
– И слушать не стану, я иду с тобой.
Он резко разворачивается, награждая меня взглядом, не терпящим возражений:
– Вокруг слишком много стражи. Если меня обнаружат, я без труда ускользну, уведу их за собой и вернусь в убежище. – Он делает короткую паузу. – Но если схватят тебя, ты не сумеешь защититься, и мне придется вырезать их всех до единого. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Приоткрываю рот. Ох. Он только что прямым текстом заявил, что пойдет на убийство ради меня. Эта мысль должна была повергнуть меня в ужас, но вместо этого в груди разливается странное облегчение, и тень слабой радости озаряет моё лицо. К счастью, он слишком занят осмотром окрестностей и не замечает моей реакции.
– Ладно, – бормочу я, прочищая горло. – Но если через двадцать минут тебя не будет, я сама отправлюсь на поиски.
Мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять: под маской он недовольно морщит нос.
– Я вернусь раньше, но ты не смеешь делать отсюда ни шагу. Ни с кем не разговаривай и уж тем более не вздумай привлекать к себе внимание. Сиди тише воды. – Он чеканит каждое слово так, словно от этого зависит его жизнь. Окинув взглядом тупик, он заходит справа и с грохотом подтаскивает ко мне огромный мусорный бак. – Если почуешь опасность, притворись, будто копаешься в отходах, прикинься нищей. К такой никто близко не подойдет.
– Я всё поняла, Артур.
Киваю, но он медлит. Какая-то тайная дума гложет его изнутри, но он не роняет ни слова. Лишь поправляет кепку на голове и стремительно уходит.
Провожаю его взглядом: он ловко растворяется в толпе, маневрируя между прохожими с поразительной грацией, пока полностью не исчезает из виду. Снова прижимаюсь спиной к каменной кладке и только сейчас замечаю приклеенную прямо напротив меня листовку, которую проглядела раньше: багровые буквы «Разыскивается» венчают черно-белый снимок Артура; чуть ниже указан номер телефона и напечатан свод строгих правил о том, как надлежит действовать при его обнаружении.
«Неужели он сам это видел?» Наверняка этот плакат не укрылся от его взора, но он не выказал ни малейшего удивления или досады. Народ, который он еще вчера оберегал ценой собственного дыхания, сегодня с улюлюканьем выставил его на позорный столб.
Резкий порыв ветра заставляет меня сильнее укутаться в толстовку Артура. Оседаю на корточки, обхватив колени руками; моё дыхание мгновенно тает в воздухе блеклыми облачками пара.
