Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)
Вирджиния перехватывает мои запястья: – Перестань, ты же калечишь себя. – Она крепко сжимает мою ладонь в своей.
Мне хочется закричать ей, что это единственный доступный способ заглушить внутренний крик. Единственный путь вынырнуть из разъедающего омута собственных мыслей. Но как ей это понять? Эту зловещую муку оскверненного тела, покрытого несмываемыми грязными пятнами… такое невозможно объяснить словами.
Желудок скручивает болезненной судорогой, и я судорожно зажимаю рот рукой, пытаясь подавить подступивший к горлу приступ тошноты. Стискиваю зубы и зажмуриваюсь.
– Мы уже почти на месте, осталось совсем немного, – обеспокоенно шепчет она.
Её рука продолжает крепко удерживать мою, и Вирджиния не задает ни единого вопроса о случившемся. Словно ей не требуются оправдания, чтобы просто оставаться рядом, словно она верит мне безоговорочно. Она баюкает меня своим мягким, ласковым голосом, и это единственная осязаемая реальность, за которую я цепляюсь, чтобы окончательно не захлебнуться в собственном безумии, пока машина наконец не подкатывает к дворцу. Автомобиль замирает, и я бросаю короткий взгляд в окно: Придворная дама застыла в ожидании у самого подножия парадной лестницы.
Толкаю дверцу, и её лицо мгновенно искажается такой гримасой, какой я никогда у неё не видела. Она приближается стремительным, размашистым шагом. Втайне молюсь, чтобы она не начала кричать, потому что никакого упрека я сейчас просто не выдержу. Выхожу из салона – изломанная, обессиленная и раздавленная тем, что со мной сотворили.
Зубы стиснуты, плечи окаменели, а внутри всё переворачивается. Дама останавливается прямо передо мной, а у меня не находится ни одного внятного слова для объяснений – я чувствую себя слишком покалеченной. Смиренно опускаю голову в гробовом молчании, готовая к тому, что меня обвинят в попытке защитить себя, готовая почувствовать себя еще более грязной, чем прежде.
Но она резко прижимает меня к своей груди, в щепки разрывая любые мои попытки удержать равновесие. Я ломаюсь как маленькая девочка в объятиях матери, пока её ладони укачивают меня размеренными, нежными движениями. – Всё хорошо, всё уже позади, – выдыхает она шепотом, и эти слова словно срывают замок с самой хрупкой, надломленной части моей души. Судорожный всхлип вырывается из груди, и одинокая слеза перерастает в надрывный плач. Прячу лицо в изгибе её шеи, бессвязно бормоча невнятные слова. Я слепо цепляюсь за эту чистоту, которую излучает её тело, за безупречную белизну и покой её одеяний. Удерживаю её изо всех сил, пытаясь спрятаться от самой себя.
Снова оживает жгучий стыд от пережитого обмана, от поруганной плоти; в деталях воскресает тот проклятый день, когда я неистово желала умереть, та бездонная боль, которой я так и не смогла дать имя. Прорывается наружу всё то, что заставляет меня чувствовать себя ущербной.
Дама бережно гладит меня по голове, запуская пальцы в распустившиеся волосы, и мне хочется, чтобы это длилось вечность.
Она убирает спутавшиеся пряди мне за уши, и её абсолютное хладнокровие мало-помалу усмиряет бурю в моей груди.
Грохот шагов и суета стражи возвещают о прибытии кортежа принцев.
– Вирджиния, немедленно уведи её в мои покои, – чеканит она приказ, разворачиваясь навстречу королевским машинам с яростным, обжигающим огнем в глазах.
Вирджиния мягко подталкивает меня к главному входу. Шаг за шагом, на ватных, едва держащих тело ногах, я бреду мимо дворцовых слуг, которые бесцеремонно сверлят меня навязчивыми взглядами, заставляя чувствовать себя во всём виноватой. Утыкаюсь глазами в пол от удушающего уныния. Я грязная.
– Чтобы это было в последний раз, – леденящий, непреклонный голос Придворной дамы громом разносится в воздухе. Я слегка оборачиваюсь, ровно настолько, чтобы увидеть Артура: его костяшки пальцев сбиты в кровь. Она наставляет на него указательный палец: – Чтобы вы больше никогда не смели подвергать Лавинию опасности.
Потрясенно приоткрываю рот. Она защищает меня? Действительно приняла мою сторону? Ощущение такое, будто тебя всю жизнь безжалостно втаптывали в грязь, и вдруг удары прекратились… совсем немного, но для меня это настолько спасительно, что кажется, будто я могу коснуться неба руками. Из груди вырывается рваный, неверящий вздох облегчения.
– Я обязан её увидеть, – умоляет Артур, но Дама жестко пресекает его попытку сделать шаг вперед.
Вирджиния тянет меня за рукав, и я поднимаюсь по ступеням с расколотым разумом под недоуменными взглядами придворных. Они наверняка гадают, что за чертовщина стряслась в этой глуши, раз превратила живую девушку в пустую, бледную куклу, которую выворачивает наизнанку от тошноты.
Бреду на автопилоте по бесконечным переходам; Вирджиния останавливается и распахивает тяжелую дверь, ведущую в личные покои Придворной дамы. Подальше от чужого любопытства, подальше от принцев с их изощренными коварными планами, подальше от любого внешнего мира. Опускаюсь на край постели, и гробовая тишина вокруг резко контрастирует с оглушительным хаосом в моей голове.
– Тебе нужно уснуть, Лавиния. Покой пойдет тебе на пользу. – Она нежно касается моей щеки.
Я испуганно отпрядываю назад; дикая паника вновь берет меня в заложники, а воздух со свистом покидает легкие. – Я… я грязная?..
В её глазах залегло немое, глубокое понимание. От моего вопроса в её лице что-то безвозвратно ломается. – Ты никогда ею не была.
– Я грязная, – этот шепот тонет в слезах, которые без конца катятся по лицу.
Она убежденно качает головой в знак отрицания, но всё, что я физически ощущаю, – это гнилой запах собственной кожи, отравляющий воздух в комнате. Она пытается протянуть руку к моему предплечью, но я грубо отвергаю это прикосновение и принимаюсь с новой силой раздирать кожу. Ногти импульсивно, безумно впиваются в плоть, пытаясь с мясом вырвать эту скверну.
Я не могу остановиться.
«Вам лучше поскорее закрыть это дело, синьорина Лайен. К несчастью, у нас нет весомых улик в вашу пользу».
Я не могу проснуться.
«Мы можем легко уладить это мирным соглашением, которое принесет выгоду обеим сторонам. Что скажете?»
Я не способна вернуться в настоящее.
Лавиной возвращаются судороги и жгучая боль внизу живота, приносившие мне когда-то постыдные, невыносимые мучения. В глазах всё окрашивается в багрово-черные, фиолетовые тона – точно такие же, что пачкали мои бедра и стекали по ногам. Я помню каждую деталь: заговорщические знаки между комиссарами полиции, их подлые попытки извратить мои слова, продажных, скользких адвокатов – всех тех тварей, что не поверили в пережитый мной ад.
Легкое прикосновение возвращает меня в реальность. Судорожно моргаю, с трудом переводя дыхание; лоб покрыт липким потом. Надо мной склонилось лицо Дамы, изучающее меня глазами, полными слез. Рядом со мной на кровати сидит Вирджиния. Каждая из них мертвой хваткой удерживает меня за руки, не давая шевельнуться.
Чувствую укол, а затем внезапная волна жара от тыльной стороны правой кисти стремительно распространяется по всему предплечью. Опускаю взгляд: лекарь возится со шприцем, пока второй боец аккуратно заматывает мои раны белоснежными бинтами. Перед глазами всё плывет, чувства окончательно притупляются, и беспамятство затягивает меня на самое дно.
Артур
Время еще никогда не текло с такой изуверской медлительностью.
Я обреченно созерцаю тяжелую дверь с позолоченной ручкой. Она заперта уже больше часа, и за это время никто, кроме королевских лекарей, не переступал этот порог.
Каждый, кто проходит по коридору, застывает в полнейшем изумлении, обнаружив меня в жилом крыле челяди. Они подобострастно склоняют головы, а затем поспешно удаляются в гробовом безмолвии. Я остаюсь сидеть, прижавшись спиной к стене, пока мысли заплетаются в тугой, неразрывный узел.
«Как я допустил это? Зачем я притащил её в этот замок? Почему оказался бессилен её уберечь?»
Я ведь лично клялся, что буду защищать её до последнего вздоха. Это было нашим негласным правилом номер три, скрепленным между леденящими стенами крошечного домика на окраине. Осознание того, что я с треском проиграл эту битву, уничтожает меня.
В тот день в её мире она открыла мне причину, по которой считает себя грязной, по которой с глухой ненавистью и омерзением раздирает собственную кожу. Видеть её сейчас в абсолютно таком же надломе – значит заживо хоронить себя. И эта мука становится во сто крат сильнее от понимания, что виновником её страданий стал мой родной брат. Тот самый человек, которого я всю свою жизнь ставил на первое место, выше собственной шкуры, – Эдоардо.
«Почему ты и сейчас закрываешь его собой?»
Резкий скрип дверных петель разрывает тишину, и я подрываюсь с места с бешено колотящимся сердцем. Дама выходит в коридор и торопливо захлопывает за собой дверь, не дав мне ни единого шанса заглянуть внутрь. Она быстро утирает щеки, словно только что выплакала все слезы втайне от чужих глаз. Заметив меня, она мгновенно каменеет.
– Что ты здесь забыл? – отрывисто бросает она.
Тяжело вздыхаю. – Я должен увидеть её, ты же сама всё понимаешь…
Она снова отрезает мне любой путь: – Она спит, мы вкололи ей сильное успокоительное. Она драла себя с такой дикой яростью, словно собиралась заживо содрать с себя кожу.
Свинец вины окончательно придавливает меня к земле. Я ведь уже видел это безумие и палец о палец не ударил, чтобы уберечь её.
– С какого перепугу Эдоардо вообще возомнил, что имеет право устраивать ей допросы? Теперь эти твари Жрецы убеждены, что она и есть Зло! Это и был ваш гениальный план? – шипит она сквозь стиснутые зубы, и её ледяной взгляд прошивает меня до самых костей.
– Я понятия не имел об этом, клянусь тебе. Я бы в жизни не подверг Лавинию такой опасности…
– Ты – возможно, но у Эдоардо не дрогнет ни одна жила, – жестко обрывает она. – Если ты не способен выбрать её одну, отступи и даже не смей смотреть в её сторону. Я предупреждаю тебя, Артур: до сих пор я держалась в тени и не вмешивалась, но даже не думай, что я не смогу защитить её от вас двоих.
В её глазах полыхает сила, не знающая границ. Любовь, которую она питает к Лавинии, наполнена чем-то истинно материнским, и у Лавинии никогда не было ничего подобного – даже в её собственном мире. И это единственное, что приносит мне хоть какое-то утешение в этом аду.
Зачесываю пальцами волосы назад.
– Мне жаль, я раздавлен и не могу… правда не могу простить себя, – глухо признаюсь я. – Я лишь хочу… увидеть её, хотя бы на миг. Я не способен вернуться к своим обязанностям как ни в чем не бывало, не могу командовать армией или торчать на ассамблеях Совета… пока не взгляну на неё. Я прошу тебя, умоляю… всего один короткий миг, и обещаю, что уйду в тень и оставлю её в покое.
Она изучает меня с явным колебанием, прежде чем отступить.
– У тебя пять минут, Артур. По истечении этого времени ты уйдешь.
Киваю, чувствуя, как удушающие тиски в желудке немного ослабевают. Дама отступает в сторону и приоткрывает тяжелую дверь; переступив порог, я с трепетом приближаюсь к постели. Лавиния спит, укутанная в лазурную простыню, а к тыльной стороне её ладони тянется игла капельницы. Золотистые кудри беспорядочно рассыпались по её порозовевшим щекам, губы слегка приоткрыты, а лоб нахмурен – словно она продолжает вести войну со своими демонами даже в царстве сна.
Она прекрасна до безумия.
Едва касаясь кожи, я медленно, бережно глажу её лоб, а затем щеку. Не просыпаясь, она едва заметно улыбается. Я и сам не замечаю, как мои губы растягиваются в ответной улыбке, пока глаза не застилают слезы.
Склоняюсь к её лицу, оставляя целомудренный поцелуй, и аромат её кожи пьянит мои чувства. Жадно вдыхаю этот сладкий запах, который узнал бы среди миллионов других. Тонкий, едва уловимый аромат земляники.
Придворная дама негромко напоминает о себе, пару раз прочистив горло. С тяжелым сердцем я отстраняюсь, пытаясь намертво запечатлеть в памяти каждую черточку её лица. Я голоден до малейших деталей, связанных с ней.
«Знаю, этого никогда не случится, но… однажды… хотя бы на один единственный день… Ты выберешь меня, Артур?» Вопрос, который она задала мне с таким удушающим страхом, преследует меня по пятам. Я так и не дал ей ответа, но, несмотря на моё малодушие, она продолжала оставаться рядом.
Наконец я нарушаю это безмолвие, шепча в пустоту:
– Да, Лавиния… я выберу тебя.
Лавиния
Плотный сноп солнечного света согревает мою кожу и заставляет проснуться. Пытаюсь приподнять голову, но резкая боль в руке вынуждает меня глухо застонать. Опускаю взгляд и натыкаюсь на иглу капельницы. Мои руки до самых локтей плотно замотаны белоснежными бинтами, а на мне надета чужая белая ночная сорочка.
Осколки воспоминаний лавиной возвращаются в сознание, и их неподъемный груз давит мне на грудь.
– Ты очнулась, моя прекрасная девица!
Громоподобный голос Рантала с корнем вырывает тишину покоев. Оборачиваюсь: он стоит на пороге, крепко сжимая в руках поднос с едой. Подходит ближе, опускает ношу на кровать, затем плотно притворяет дверь и вальяжно устраивается в кресле рядом со мной. Он разглядывает меня с видом человека, который не потерпит никаких возражений, попутно поправляя стеклянную линзу, зажатую у левого глаза.
– Ну и отделали же тебя, бедняжка. Живее, за дело… я принес тебе ужин.
– Что ты… как ты здесь оказался? – шепчу я едва слышным выдохом.
Он улыбается, и глубокие морщины прорезают его лицо.
– Одна маленькая птичка нашептала мне, что ты занемогла. Вот я и велел гвардейцам, дежурившим у барака, доставить меня во дворец. А теперь – садись ровнее. Ты проспала кучу времени, тебе необходимо подкрепиться.
Наблюдаю за тем, как он щедро крошит сыр в тарелку с похлёбкой, затем размеренно помешивает её ложкой и подносит к моим губам.
– Я не…
Он бесцеремонно кормит меня, и не успеваю я опомниться, как уже послушно сглатываю горячую жидкость. Он зачерпывает вторую порцию, пару раз осторожно дует на бульон и снова протягивает мне. Я покорно, как ребенок, открываю рот. И пока горячий отвар слегка обжигает мне язык, одинокая слеза катится по щеке.
Судорожно сжимаю простыню пальцами. Я ничего не понимаю… совсем ничего. Неужели он не видит… что я грязная? – Ну вот, разве не хорошеет на глазах? – добродушно подбадривает он. – А ну-ка гони это уныние прочь со своего хорошенького личика, прекрасная девица.
В моей груди разливается истомное тепло, и я не знаю, чья это заслуга – горячей похлёбки или того редкого чувства, которого я была лишена слишком долго: искренней заботы отцовской фигуры, до срока исчезнувшей из моей жизни.
Дверь распахивается, и в комнату стремительно входит Придворная дама, сжимая в руке бумажный пакет. Её светлые глаза мгновенно впиваются в меня; изучая меня взглядом, она приближается к кровати. Размашистым движением высыпает содержимое кулька прямо на тумбочку.
– Я говорила с лекарем, тебе необходимо строго соблюдать этот курс лечения. Здесь всё, что нужно. Я не знала, что тебе привычнее – таблетки или порошки, поэтому взяла и то, и другое. Сразу после еды примешь вот эти две. – Она вскрывает упаковки и выкладывает круглые пилюли на салфетку.
Рантал укоризненно качает командой:
– Да ей просто нужно жрать в два раза больше! Ты посмотри, какая она тощая! – ворчит он. – Королевский дворец уже не в состоянии прокормить своих слуг? Что это за притон такой?
– Отец! – строго осаживает она его сквозь стиснутые зубы. – Потише, ты не имеешь права оскорблять двор, находясь в его стенах. Держи себя в руках. И не забывай, что в стране свирепствует голод.
Они без конца препираются друг с другом, а я полностью отдаюсь на волю этой лавины новых, неизведанных чувств.
В моем родном мире, после того как надо мной надругались, я и близко не видела той трепетной заботы, которой меня окружают здесь. Я получала лишь косые, полные подозрения взгляды, меня клеймили лгуньей, пока я в состоянии дикого шока пыталась заявить о насилии со стороны компании парней, чей высокий социальный статус оказался важнее моих разорванных прав. Я знала лишь панику, жгучий стыд и полное одиночество.
У меня не было поддержки Вирджинии.
У меня не было защиты Придворной дамы.
У меня не было горячей похлёбки Рантала.
Я была одна, абсолютно одна, до такой степени, что сама начала сомневаться в собственной правоте перед человеком с бляхой, облаченным в синий мундир и изъяснявшимся со зловещим нажимом: «Это серьезное обвинение, барышня. Вы могли просто лишнего выпить, отсюда и путаница в мыслях, не находите?» Он смотрел на меня как на умалишенную девицу, жаждущую внимания. Жертвой была я, но он заставил меня чувствовать себя последней преступницей.
Тогда я начала винить во всём саму себя – и с тех пор так и не смогла остановиться. Наказывала себя, раздирая кожу до крови, но это не приносило облегчения, не смывало эту грязь. Я думала, что, если убью себя, этот мир станет чуточку чище.
Но неужели грязной во всей этой истории действительно была я? Одинокая слеза срывается с ресниц, за ней – вторая, третья. Я выплескиваю свою вековую боль в судорожных рыданиях, словно пороховые заряды в крошечных бомбах, – ведь если бы вся эта лавина рванула разом, она бы разнесла в щепки всё вокруг. Этот плач обжигает мне легкие, но вырывает душу из оков самолично вынесенного приговора.
Дама крепко прижимает меня к себе, мерно баюкая и поглаживая по спине.
– Выплачь всё, моя маленькая девочка.
Её слова окончательно сокрушают плотину. Мертвой хваткой вцепляюсь в ткань её блузки, до ужаса боясь, что она может отстраниться и покинуть меня.
Рантал безмолвно сидит на своем месте, беззвучно созерцая демона, который так долго лишал меня голоса. И ни одному из них не требуются оправдания, улики или доказательства, чтобы просто мне поверить. Ни единому из них.
Так вот каково это – иметь семью? Стискиваю зубы и до крови прикусываю губу: исцарапанная кожа при контакте с антисептиком горит нестерпимым огнем, но я не издаю ни звука. Королевский лекарь обматывает мое предплечье чистым бинтом, затягивает его и крепит у самого края.
– Я вернусь завтра, чтобы обновить повязки. Если боль станет невыносимой, прими обезболивающее, которое я оставил на тумбочке.
Отвечаю ему понимающим кивком. Он собирает инструменты, разбросанные по постели, прячет их в чемоданчик и выходит из комнаты. Оставшись в полном одиночестве, я укутываюсь в простыню и сворачиваюсь калачиком.
Я понятия не имею, что творится за пределами этих четырех стен.
Я безвылазно провела здесь три дня подряд – строгий приказ лекаря, чтобы полностью вывести из крови остатки ядовитого растительного галлюциногена. Кажется, сейчас я почти пришла в норму: голова больше не идет кругом, и тошнота отступила. Но Дама по-прежнему наотрез запрещает мне совать нос за дверь.
Она превратилась в моего личного телохранителя. Не пускает в покои абсолютно никого, за исключением Вирджинии и Рантала, а остальным придворным девицам внушила, будто меня по личному распоряжению Короля сослали на работы в дальний барак.
Еду мне неизменно приносит Рантал; он строго следит за тем, чтобы я опустошала тарелки дочиста, прежде чем унести поднос обратно на кухню. Трапезы с ним скрашивают моё заточение: за его бесконечными байками из прошлого и поучительными рассказами о целебных травах, что он находит в саду, время летит незаметно.
Вирджиния же частенько забегает ко мне во время своих коротких перерывов, и она – единственная, из кого мне удается выудить хоть каплю свежих новостей. Именно она шепнула мне, что коронация стремительно приближается, и, судя по тем обрывкам фраз, что у неё проскакивают, дворец вовсю кипит подготовкой к тем самым Трем испытаниям, которые предстоит выдержать наследнику престола.
В детали она не вдавалась.
Я не спрашивала у неё про Артура, хотя внутри всё кричало об обратном. Мой разум раз за разом возвращает меня к нашему последнему мгновению в лесу – к его потрясенному, почти разочарованному взгляду, когда его клинок заблокировал мой удар. К тому, как безжалостно он оттолкнул меня, лишь бы заслонить собой виновного брата…
«Лавиния, что, черт возьми, ты творишь?» Его слова, пропитанные искренним скомканным ужасом, намертво засели у меня в голове.
Мне так отчаянно хотелось, чтобы он просто поверил мне, не сомневаясь ни секунды. Хотелось, чтобы он защитил меня, а не своего ублюдка-брата. Хотелось… чтобы он вспомнил наше негласное правило номер три: «Если кто-то причинит тебе боль, ты просто скажешь мне».
Горький вздох слетает с моих губ, как вдруг я замечаю зрелище, которое с самого первого дня моего заточения неизменно повторяется здесь каждый вечер ровно в семнадцать ноль-ноль. Навалившаяся тоска мгновенно отступает; забираюсь на подоконник и, затаив дыхание, наблюдаю, как десятки радужных мыльных пузырей взмывают в блеклое небо, расцвечивая этот унылый, серый день. Распахиваю оконные створки и протягиваю ладонь наружу; один из шариков едва заметно касается моих пальцев и лопается, заставляя меня слабо улыбнуться. Ломаю голову над тем, откуда они берутся и почему всегда строго в одно и то же время.
– Не помешаю? – голос Вирджинии заставляет меня обернуться к дверям.
– Входи, конечно.
Её мягкая улыбка становится еще шире, едва она замечает летящие за окном мыльные шары.
– Как раз вовремя! – радуется она, устраиваясь рядом со мной на выступе стены.
– Это какая-то дворцовая традиция или что-то в этом роде? – Еще один пузырь невесомо взрывается на моей ладони. Забавно морщу нос. Подхваченные ветром, они уносят прочь мои мрачные думы, даруя утешение исстерзанной душе и возвращая меня во времена далекого детства.
– Понятия не имею, может и так, но их видно только из окон покоев Придворной дамы. – Она наклоняется через подоконник, пытаясь разглядеть источник. – Они летят откуда-то сверху, скорее всего, прямо с крыши.
– Что ж… Кто бы ни устраивал это зрелище, это истинное спасение, – признаюсь я, пока мыльные пузыри множатся в воздухе, заполняя собой всё небо.
Артур
– Сколько мне еще продолжать, Ваше Высочество?
Я отрываю взгляд от вороха бумаг перед собой и перевожу его на Питера, моего помощника в забавных круглых очках. Откидываюсь на мягкую спинку кресла и одной рукой массирую затекшую шею.
– Думаю, еще с полчаса.
– Слушаюсь.
В кабинет без стука входит Придворная дама, а за ней по пятам – две верные служанки, которые не отходят от неё ни на шаг. Девушки почтительно склоняют головы, сама же Дама даже не подумала постучать. В последнее время она выказывает по отношению ко мне исключительно строптивый и резкий нрав. Она застывает, скрестив руки на груди, с суровым выражением лица.
– Я готов к ежедневной головомойке, Дама, но сначала… – я приподнимаю стопку разбросанных по столу документов, – …мне нужно закончить с этим. – Одной рукой я подписываю бланки, а другой с силой прижимаю печать с королевским гербом.
– Разве этим не должен заниматься законный преемник? – от меня не укрывается её язвительный тон. Поворачиваю лежащий передо мной лист и ставлю подпись в правом нижнем углу.
– Эдоардо готовится к завтрашнему дню. Я предпочитаю, чтобы он сосредоточился на Трех испытаниях, а не растрачивал силы на эту бесконечную канцелярскую волокиту. – Она бесцеремонно вырывает ручку из моих пальцев, требуя безраздельного внимания. – Что еще стряслось?
– Мы оба прекрасно знаем, «что».
Удивленно вскидываю бровь:
– Ты об ужине? – наобум бросаю я.
– Оставьте нас, – приказывает она. В долю секунды обе служанки растворяются в воздухе.
В комнате остаемся только я, она и Питер.
– Что вы задумали, Артур?
– Мне бы хотелось для начала понять, о чем именно идет речь, чтобы дать тебе внятный ответ, понимаешь?
– Эдоардо никогда в жизни не выдержит эти Испытания. Мы все это прекрасно знаем. Ты, я, он сам и даже Король Давид. В какую игру вы играете?
Зачесываю пальцами волосы назад. Всё, что она говорит, – голая правда.
Я абсолютно уверен, что Эдоардо будет безупречен в первом испытании, на коварство и ум: он обладает высочайшим интеллектом, и для него не составит труда распутать любую головоломку Жрецов.
Во втором туре – поединке на мечах – он тренируется изо дня в день под началом королевского наставника и меняется прямо на глазах. Наш дядя, родной брат Короля и главный судья этого состязания, считается самым грозным и искусным клинком при дворе; он станет для брата живой стеной, но Эдоардо справится, если загнать его на самый предел возможностей.
– Но третье испытание он ни разу не довел до конца, Артур. Он раз за разом проваливает все симуляции.
– Я знаю, – признаюсь я.
Последний этап, которым лично руководит Верховный жрец и чья цель – швырнуть тебя лицом к лицу с твоими самыми жуткими потаенными страхами, Эдоардо никогда не мог вынести. Он мгновенно начинает биться в тисках нечеловеческой муки, истошно кричать и в итоге просто теряет сознание.
А я физически не способен выносить его крики. Никогда не мог.
– И что ты планируешь делать? Занять его место в ту секунду, когда он сломается? Снова?
– Боюсь, это единственный доступный выход…
– И если ты пойдешь на это…
– Да, – отчеканиваю я. – Я заявлю свои права на трон.
Придворная дама в глубокой тревоге принимается мерить комнату шагами, шагая взад-вперед. Выдвигаю ящик стола и достаю другую ручку. Возвращаюсь к заверению и штамповке бумаг.
– Ну конечно! Продолжай прикидываться шлангом, гениальное решение! – взрывается она. – Анну Жрецы сослали на приграничные земли, завтра – Испытания… Я когда-нибудь просто умру от разрыва сердца…
Она осекается, только сейчас заметив моего помощника.
– А этот что здесь делает с этой нелепой штуковиной?
– Питер пускает для меня мыльные пузыри.
Она в полном исступлении закатывает глаза и стремительно покидает кабинет, продолжая свой яростный монолог уже в коридоре и с силой захлопывая за собой дверь.
– Сир, если позволите… – робко бормочет Питер, втянув голову в плечи.
– Не обращай внимания на Даму, она на взводе в последнее время, вот и теряет самообладание…
– Мой вопрос касается мыльных пузырей, Ваше Величество. Вы уже три дня подряд велите мне выдувать их из окна строго в одно и то же время. В этом есть какой-то особый смысл? – Он поправляет очки на носу.
Поднимаю голову, перевожу взгляд с него на оконный проем. Поднимаюсь с кресла, подхожу к самому подоконнику и достаю из кармана маленькое карманное зеркальце. Высовываю руку наружу, медленно вращая его, пока не ловлю идеальный угол отражения.
Там, внизу. Осколок ангельской, безмятежной улыбки.
– В ней, – шепчу я едва слышно.
Чистая и хрупкая, словно мыльный шарик в этом блеклом, сером небе.
Глава 34
Артур
Я мерно постукиваю ручкой по столу, внимательно выслушивая детальный доклад королевского советника о положении дел за пределами дворца.
– Гуманитарные отряды достигли всех наиболее пострадавших секторов, Ваше Величество. По вашему требованию вода проходит тщательную фильтрацию, а продовольствие распределяется строго по семейным долям. Медицинские бараки функционируют круглосуточно, сводки по госпитализации вы найдете на третьей странице.
Перелистываю отчет и останавливаюсь на карте страны. Число смертей, указанное напротив каждого города, заметно поползло вниз. Существует лишь одна область, по которой у нас нет достоверных данных, – огромный остров вдали от наших берегов.
– Я требую развернуть новые гарнизоны и там, в Гренландии, – приказываю я. – У нас не должно оставаться слепых зон. Лучше нанести упреждающий удар, пока ситуация снова не вырвалась из-под контроля.
– Но, Сир, простите, что перебиваю… – Советник робко прочищает горло. Киваю, жестом веля ему продолжать. – Гренландия никогда не просила у нас поддержки, она полностью независима от Королевства Америка. Мы обязаны чтить автономию, которую признал за ними еще ваш отец. Вторжение без официального дозволения станет слишком опрометчивым шагом.
Тяжело вздыхаю. «Автономия, ну конечно». Согласно договорам, заключенным еще в пору моего глубокого детства, этот регион полностью освободился от нашей власти, хоть территориально и считался частью материка. Их народ обладает колоссальным влиянием и авторитетом, а их древние традиции в корне противоречат догматам наших Жрецов. Гренландцы живут обособленно, и их совершенно не колышет вопрос престолонаследия. Нарушение данного им слова они сочтут за кровное оскорбление.
– Твоя правда, но мне бы всё же хотелось выйти с ними на связь и прощупать почву – возможно, мы сумеем мирным путем предложить свою помощь. Попробуй организовать эту встречу.
Он склоняет голову:
– Будет исполнено, Ваше Высочество. – Не успевает он продолжить, как дверь кабинета с грохотом распахивается и на пороге вырастает Эдоардо. Советник мгновенно умолкает и почтительно опускает голову.
Мой брат стремительным шагом направляется к рабочему столу. На его лице до сих пор красуются следы моих кулаков: нижняя губа разбита и припухла, а вокруг левого глаза наливается багровая гематома.
– Нам нужно поговорить.
Я демонстративно игнорирую его:
– Советник, продолжайте.
– Я сказал – нам нужно поговорить, Артур, – с явной обидой повторяет Эдоардо.
Поняв намек, советник спешно откланивается:
– Пожалуй, мне лучше оставить вас, Ваши Высочества. Мы завершим эти расспросы в другое время.
Киваю, отпуская его, после чего откидываюсь на спинку кресла и в упор разглядываю Эдоардо в ожидании объяснений.
– Ты решил наказать меня своим безмолвием? Я уже признал, что облажался, устроив ей тот допрос в чаще, и уже попросил у тебя прощения. Чего еще ты от меня требуешь?
– Ты признанный мастер в политике, науках, языках и стратегии… Самый блестящий ум всей нашей нации. Но твой разум не в состоянии осознать, как твои скотские поступки калечат тех, кто находится рядом. И что еще страшнее… ты понятия не имеешь, как исправить содеянное.
Он удивленно вскидывает бровь:
– Ты знаешь меня всю мою жизнь, и раньше это никогда не было для тебя проблемой.
– Это всегда было проблемой.
Он качает командой, и с его губ слетает нервный, ядовитый смешок:
– Нет, Артур, не было. И если ты утверждаешь обратное, то ты последний лицемер. Я скажу тебе, почему это стало проблемой именно сейчас: потому что во всё это впутана она. – Он даже не произносит её имени, словно оно внушает ему физическое омерзение.
– Чтобы ты больше близко не смел к ней прикасаться, и всю эту спесь, что ты к ней питаешь, тебе лучше выжечь из себя прямо сейчас, – отчеканиваю я в ответ. – Я достаточно ясно выразился?
Он с раздражением зачесывает кудри назад:
– Завтра у меня Три испытания, и что делаешь ты? Вместо того чтобы стоять со мной плечом к плечу и готовить меня, дабы я не ударил в грязь лицом перед всей нацией, ты просто спихиваешь меня на наставников. Ты вообще отдаешь себе отчет, что завтра поставлено на карту? Или эта твоя Лавиния – единственный способ привлечь твое внимание?
