Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)
У неё есть какая-то особая способность лишать меня дыхания: вечно она вязнет в неприятностях, которые больше её самой, и каждый раз я задаюсь вопросом, как это вообще возможно. Собираю еще немного веток – пожалуй, этого хватит. Лавиния уснула, а костер почти потух.
Возвращаюсь к лесу; тропа иссушена, вокруг нет ни единой травинки. Хуже того, между деревьями я наткнулся на мертвых животных. Что бы ни натворил этот человек, он истребил любую форму жизни в радиусе нескольких километров.
– Что ты видела?
Голос таинственного незнакомца доносится до моих ушей. Вскидываю бровь, медленно приближаясь к нему. Возможно… если я нападу, когда он меньше всего этого ожидает…
Протягиваю свободную руку к мечу и укрываюсь за стволом.
– Лавиния, что ты видела? – повторяет он.
Он говорит с Лавинией? Высовываю голову: она стоит на ногах, её глаза расширены от ужаса, а лоб покрыт каплями пота.
– Это был ты? Убирайся из моей головы! – в ярости выдыхает она, запуская пальцы в волосы. Её глаза блестят, полные слез, она будто на грани истерики.
О чем они говорят?
Крепче сжимаю рукоять меча и пригибаюсь к земле, медленно опускаю дрова, а затем снова выпрямляюсь.
Мужчина качает головой: – Что ты видела, Лавиния?
– Я не стану играть в твои психопатические игры. Оставь меня в покое! – кричит она. Я никогда не видел её настолько взвинченной кем-то. Пользуясь тем, что он отвлекся, перебегаю за другое дерево, ближе к нему. Теперь нас разделяют считанные сантиметры. Отсюда я могу напасть.
– Что ты видела? – повторяет мужчина, но на этот раз земля снова начинает ходить ходуном.
– Если это ты мне показал, то сам должен знать! – отбивается она, пытаясь руками нащупать хоть какую-то опору.
– Я знаю, что ты видела. Это твоя прошлая жизнь. Ты лишь должна сказать мне, знаешь ли ты его и где видела в последний раз.
С каждым вопросом его голос гремит всё властнее, а землетрясение становится яростнее. Я должен его остановить. Со всей силы бросаюсь на него. Он оборачивается за мгновение до того, как я наношу удар, и непринужденно улыбается. Он перехватывает мое лезвие рукой; кровь хлещет из его ладони, но он не разжимает пальцев, напротив – оказывает бешеное сопротивление.
Я едва удерживаю натиск, пячусь на пару шагов, пока не опускаюсь на колено. Откуда в нем столько силы? Другой рукой он выхватывает нож и приставляет его к моему горлу. Лавиния издает крик, который приводит в движение солдат по ту сторону барьера. Они наставляют на него пистолеты и ружья, хоть стрельба и бесполезна, и требуют остановиться.
– Убей меня и покончи с этим, – шепчу я.
– Не я должен это сделать. Но ты не оставляешь мне выбора. – Тьма затапливает его глаза. Позволяю мечу упасть на землю, чувствуя, как взгляд Лавинии жжет мне кожу. Краем глаза вижу, что она приближается.
– Назад, Лавиния, – шиплю я.
– Нет… – возражает она и переводит взгляд на человека, держащего меня на мушке. – Вы не можете причинить ему вред.
Тот оскаливается, почти с весельем: – Это еще почему? – Он сильнее вдавливает лезвие мне в шею; стону от боли, не в силах сдержать скрежет зубов.
Лавиния отвечает дрожащим голосом: – Потому что он – тот человек, которого я видела.
Незнакомец роняет нож. Прижимаю ладонь к горлу в том месте, где он меня ранил, и сильно надавливаю, чтобы остановить кровь, одновременно заслоняя собой Лавинию. Сжимаю её руку, даже не отдавая себе отчета в том, что нарушил её запрет не прикасаться к ней.
Достаточно этих странных слов Лавинии, чтобы взгляд мужчины намертво впился в меня – в нем читается дикая скорбь и террор одновременно.
– Этого не может быть, – бормочет он.
С неба внезапно обрушивается плотный проливной дождь, барьер растворяется в воздухе, и гвардейцы бросаются к нам на выручку, мгновенно заковывая незнакомца в наручники. Моя рука продолжает мертвой хваткой сжимать ладонь Лавинии, я крепко держу её за своей спиной, а моя грудь судорожно вздымается от пережитого страха.
Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, из её глаз вовсю льются слезы. Она оседает на землю, выскальзывая из моих рук. Опускаюсь на её уровень, и когда она встречается со мной взглядом, из её груди вырывается надрывный, душераздирающий плач, равного которому я никогда не слышал.
Почему мне кажется, что она оплакивает меня?
Глава 27
Лавиния
Эдоардо уверенным, жестким шагом идет по Арене, пока толпа неистово скандирует его имя. Гнев щекочет ему руки, струится по венам и подчиняет себе каждую мысль. Лоб нахмурен, губы сжаты в прямую линию, а глаза сочатся темным вожделением. На его голове сияет золотая корона, приковывая взгляды всех граждан.
Гвардеец распахивает ворота, и тут же появляются двое солдат, которые волоком тащат Артура за руки на середину поля боя. Вид у него истощенный, одежда испачкана грязью и кровью, губа разбита, а лицо покрыто ссадинами. В этот миг над толпой взрывается хор яростных оскорблений.
– Смерть ему! Смерть! – ревут все вокруг.
Изломанного и обессиленного, его швыряют к ногам Эдоардо, который ни секунды не медлит и выхватывает из-за пояса острый меч.
Он заносит клинок и точным, резким движением пронзает грудь Артура насквозь. Кровь пачкает лезвие и капает с губ Артура; он рушится на землю с глухим стуком, эхом разнесшимся по всей округе.
Горожане ликуют, празднуя победу и славя своего героя.
Героя, который без единой эмоции взирает на бездыханное тело Артура.
Человека, который убил собственного брата, даже не моргнув глазом.
Артур мертв.
– Артур!
Я просыпаюсь вся в поту, грудь ходит ходуном от лихорадочного, непрерывного удушья, глаза расширены от ужаса, а сердце колотится как безумное.
Оглядываюсь по сторонам, пытаясь прийти в себя. Белизна больничного барака немного успокаивает. Пальцы судорожно сжимают простыню, пока осколки памяти медленно складываются воедино. Я лежу на кушетке для пациентов; Рантал велел мне отдыхать и строго-настрого запретил любую работу.
Промакиваю лоб, пока меня накрывает волна сильнейшего головокружения. Нужно съесть хоть что-нибудь, иначе я просто рухну в обморок.
Спускаю ноги с постели. Я только что открыла глаза, но дикая усталость накатывает внезапно. Моё отражение ловится на стеклянной перегородке, отделяющей меня от соседней, пустующей кушетки. Осунувшееся лицо, отмеченное клеймом страха, и сухие, потрескавшиеся губы. С этими растрепанными волосами я могу напугать кого угодно. Пытаюсь собрать их в хвост, но даже это минимальное движение кажется невыносимо тяжелым, и я сдаюсь.
Только сейчас я замечаю марлевые повязки на ушах. Едва касаюсь их пальцами, как шорох отодвигаемой занавески заставляет меня замереть.
Взгляд резко испуганно стреляет вправо. Медсестра держит в руках лоток с перевязочными средствами; она подходит ближе и осторожно меняет повязки. Тот невыносимый, сверлящий ультразвук истерзал мои барабанные перепонки до крови. Меня снова передергивает от одного воспоминания.
– У тебя обезвоживание и очень низкое давление. Тебе нужен покой, скоро принесут обед. Лучше не вставай, – объясняет она с укоризненным видом. Я послушно ложусь обратно, заставляя её улыбнуться. – Это приказы Рантала.
– Я поняла, не шевелюсь, – шепчу я.
Она уходит, снова оставляя меня в одиночестве. Вздыхаю, забираясь под одеяло. Мне приносят еду, но я слишком отвлечена мыслями, которые заплетаются в тугой узел внутри моей головы. Короткие вспышки, леденящие кровь картины и раздирающие слух звуки мелькают перед глазами, безжалостно сжигая меня изнутри. Не могу забыть эту сцену, этот чудовищный кошмар. Всё было настолько реальным, настолько осязаемым…
Почему я увидела это?
– Вы не голодны?
Моргаю, вскидываю голову – и сердце застревает в горле. Папа пристально смотрит на меня, сидя в кресле рядом с кроватью беззубого мальчугана. Только теперь я осознаю, что моя кушетка расположена точь-в-точь напротив места, где лежит сын моего отца в этом измерении. И он смотрит на меня с такой глубокой тревогой, словно ему действительно есть до меня дело.
– Вам плохо? Хотите, я позову медсестру? – спрашивает он. Мальчик безмятежно спит, прижавшись щекой к подушке и приоткрыв рот.
Качаю головой.
– Не нужно, спасибо. И… давай на «ты». – Поднос с едой стоит на тумбочке; протягиваю руку, но не дотягиваюсь. Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь, покачиваясь всем телом. Почему я чувствую такую слабость?
В глазах темнеет, я опираюсь рукой о стену и судорожно моргаю, но ситуация становится только хуже.
Вздрагиваю, когда чья-то рука обхватывает мою талию, удерживая от падения. Руки папы провожают меня обратно к постели и помогают лечь. Я не в силах выдержать его взгляд – знаю, что сломаюсь и разрыдаюсь как маленькая девочка.
– Не вставай, я помогу.
Он укрывает меня одеялом, берет поднос с едой и садится на край кушетки. Под его весом матрас заметно проседает.
Он берет нож и вилку, начинает резать мясо на маленькие кусочки, и в моей душе лавиной оживают воспоминания. Накалывает кусочек и протягивает его мне.
Мне хочется сказать, что я справлюсь сама; хочется умолять его отойти, вернуться к своему сыну, не смотреть на меня так и не тратить свою заботу. Хочется оттолкнуть его. Хочется закричать и спросить, почему он так и не вернулся домой. Спросить, начал ли он уже забывать вещи или в этой параллельной жизни Альцгеймер его не коснулся.
Мне хочется спросить, искал ли он меня вообще, ведь я… я всегда его ждала.
Приоткрываю рот и покорно жую, не протестуя. Я слишком устала бежать, устала отталкивать от себя людей. Или, возможно, я просто до безумия хочу почувствовать его тепло. И пока он продолжает резать мне еду, я не отрываясь смотрю на него, буквально пожирая глазами каждую черту. Заново запечатлеваю в памяти малейшие детали, рисуя их светлым оттенком его радужек и теми мягкими тенями, что ложатся на его лицо, когда он сосредотачивается.
Он прикусывает изнутри щеку – он всегда так делал, когда о чем-то напряженно думал. Уголок моих губ ползет вверх в слабой улыбке: даже здесь у него осталась эта привычка. Он резко поднимает глаза и ловит меня с поличным; я тут же испуганно опускаю голову. Моё глупое, растерянное выражение лица сейчас абсолютно неуместно – это то, что я не могу ему ни показать, ни объяснить.
Как мне заставить его понять, что я ждала его всю свою жизнь?
Его голос разрезает тишину:
– У тебя нет родителей?
Судорожно сжимаю простыню в пальцах.
– Я спрашиваю, потому что на тебе лица нет. В такие моменты рядом должен быть кто-то близкий. – Черты его лица смягчаются.
– У меня их нет, – шепчу я едва слышным морганием бессилия.
Встречаюсь с его взглядом – в нем сквозит искреннее сострадание.
– Мне жаль, – говорит он с простотой.
– Я уже привыкла, не беспокойтесь.
Он хмурится:
– Ты привыкла быть одна?
Киваю. Звук его голоса – словно ласковый зов из прошлого, напоминающий о временах, когда он был рядом. О временах, когда наш деревянный дом еще хранил его запах и не был заброшенным прибежищем для девчонки, ставшей пленницей собственного одиночества.
– Если позволишь… а где они?
Он имеет в виду моих родителей?
– Они… – С трудом сглатываю вязкую слюну. – …моя мама умерла, даруя мне жизнь. А отец, он… в общем… он исчез. – Моя нижняя губа дрожит на этих словах, а сердце лихорадочно колотится.
Вижу, как его лицо омрачается; он опускает вилку на поднос и снова прикусывает щеку, охваченный бурей прозрачно читаемых эмоций. Или, быть может, это я вижу их с такой пугающей легкостью.
– Как давно он исчез?
Прочищаю горло:
– Много лет назад.
– Его так и не нашли?
Качаю головой, не добавляя больше ни слова.
– И ты жила одна всё это время?
– Я его ждала, – признаюсь я. Слезы подступают к глазам, но я сдерживаю их изо всех сил.
Он проводит ладонью по волосам, затем оборачивается к сыну, который безмятежно спит на соседней кушетке. Когда его взгляд снова возвращается ко мне, я замечаю, что его глаза повлажнели, а к щекам прилил румянец.
– Я бы сгорел со стыда и вины, если бы мне когда-нибудь пришлось оставить своего сына Майка одного против целого мира, – его голос заметно дрожит. – Где бы ни был твой отец, я уверен – нет, я просто убежден, – что он гордился бы тем, какой женщиной ты стала, Лавиния.
Цепь, которой я сковывала каждую свою эмоцию, с треском разлетается в прах.
Этого достаточно, чтобы высвободить плач, который я так долго подавляла, – надрывный, судорожный стон, рвущийся наружу вопреки моей воле, прямо под взглядом отца, который так и не узнал брошенную им дочь.
Артур опускается передо мной на колено, поднимает взгляд и достает из кармана брюк золотое кольцо. Его медовые радужки отражают солнечный свет, а лицо озаряет мягкая улыбка.
– Ты выйдешь за меня? – его голос слегка подрагивает, пока он преданно смотрит на женщину перед собой.
Он смотрит на неё так, словно она – самое прекрасное создание, что ему доводилось видеть; так, будто в целом мире существует только она и больше никого. Смотрит с таким неистовым обожанием, что она чувствует себя единственной женщиной на всей Земле.
– Да, Артур, – шепчет она. – Конечно, я выйду за тебя. – Слезы омывают её щеки, он улыбается, видя её нежность, и прижимает к своей груди, заключая в объятия, у которых нет границ.
В мгновение ока сцена резко меняется, и лицо этой женщины теперь отражается на начищенном серебряном лезвии меча Эдоардо. Он заносит клинок над ней, пока двое мужчин мертвой хваткой удерживают её за руки. Она отчаянно бьется, но они слишком сильны. Они её поймали.
Без малейшего колебания Эдоардо вонзает меч ей прямо в грудь. Женщина рушится на землю с мучительной гримасой боли, кровь капает с её губ. Она остается лежать неподвижно в течение бесконечных минут, воздух со свистом покидает её легкие, а кожа бледнеет, становясь мертвенно-белой.
Эта женщина – я.
Лавиния.
– НЕТ! – кричу я.
Я снова просыпаюсь как от толчка. Меня колотит как осенний лист под ошарашенными взглядами медсестер барака. Оглядываюсь по сторонам, прижимая ладонь к груди в отчаянной попытке унять бешено колотящееся сердце.
Чертовы видения.
Что бы ни сотворил со мной тот человек, эти картины не перестают терзать меня, едва я закрываю глаза. Запускаю пальцы в волосы и глубоко вдыхаю. Это был всего лишь кошмар, мне нужно успокоиться. Ничего не произошло на самом деле. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Вдох – выдох.
Просто кошмар. В нем нет никакого смысла, нельзя позволять ему пугать меня.
Прямо передо мной беззубый мальчуган удивленно сверлит меня глазками. Он сидит один на кушетке и играет с желтыми строительными кубиками. Папа, должно быть, отлучился на минуту. Неужели ребенок видел, как я только что сходила с ума? Выдавливаю слабую улыбку, но он тут же опускает голову.
Отлично, я напугала ребенка.
– Тебе приснился плохой сон? – спрашивает он тонким, ангельским голоском, способным сокрушить любую мою защиту.
– Да, прости меня. Я не хотела тебя напугать.
Он поднимает на меня свои лазурные глаза:
– Папа говорит, что когда снится плохой сон, нужно себя ущипнуть. Чтобы вспомнить, что всё это неправда.
Его пухлое круглое личико резко контрастирует с моим – осунувшимся и угловатым. Этот мальчик настолько чист и невинен, что мне становится легче от одного взгляда на него.
Прижимаю пальцы к руке, захватываю кожу и сильно сдавливаю.
– Ты прав. Это действительно помогает, Майк.
– А что ты видела такого страшного?
– Одного человека… – бормочу я.
В мыслях снова всплывает образ Артура с кольцом в руке. В его взгляде не было ни тени, ни намека на страдание или муку. Он был самим воплощением счастья, чем-то настолько прекрасным, что это казалось сюрреалистичным.
– И какой он был? Страшный?
Качаю головой.
– Нет, он… у него золотые волосы и глаза цвета меда. Он был невероятно красив, – признаюсь я.
Не знаю, стоит ли говорить об этом с больным ребенком из параллельного измерения. Но слова льются сами собой, этот разговор освобождает мою грудь от тяжести, которой я ни с кем не могу поделиться. И, возможно, дело в том, что в этом мире он сын моего отца, но я чувствую между нами некую связь.
Он начинает выстраивать кубики в башню:
– И что он делал в твоем сне?
Мои губы растягиваются в улыбке, почти ностальгической:
– Он просил меня выйти за него наперекор всему. – Поглаживаю большим пальцем безымянный палец левой руки, и меня пронзает странное ощущение – будто это кольцо действительно когда-то принадлежало мне. Я физически чувствую его отсутствие, и это оставляет во мне жуткую, сосущую пустоту.
– А у него был меч?
Поднимаю взгляд и вижу, что мальчик смотрит куда-то вправо от нас. Прослеживаю траекторию его глаз, и у меня едва не перехватывает дыхание. Артур идет уверенным, размашистым шагом, минуя одну кушетку за другой, под пристальными взглядами всех присутствующих. Его ни капли не волнует, что он находится посреди барака, забитого тяжелобольными людьми; он даже не замечает, что приковал к себе всё внимание своей царственной осанкой, мечом и элегантной одеждой. Впрочем, ему не привыкать.
На нем белая рубашка, подчеркивающая мускулистое тело, черные джинсы на высокой талии с коричневым ремнем и мокасины. Меч покоится в серых кожаных ножнах.
Он останавливается перед моей кушеткой, золотистые кудри слегка щекочут ему лоб, пока он подтягивает стул поближе к моей постели. Садится и совершенно буднично опускает меч на колени.
Его взгляд проникает мне до самых костей.
– Уходи.
На нас смотрят абсолютно все. Гвардейцы, медсестры и пациенты продолжают коситься в нашу сторону. Никто из них не знает, что перед ними принц Артур, никто, кроме личной охраны, ожидающей у дверей.
Артур наклоняет голову набок:
– Еще вчера ты смотрела на меня и ревела как маленькая девочка. А сегодня я прихожу тебя навестить, и ты так со мной обходишься? Пожалуй, тебе придется мне кое-что объяснить.
Когда барьер рухнул, я не смогла сдержать слез от увиденного в ментальном кошмаре. Я была не в силах отличить реальность от вымысла. Те эмоции казались настоящими, моими. Те крики, та кровь, та разрывающая боль.
– Я не обязана тебе ничего объяснять, – шиплю я. – И убери этот меч, незачем держать его так близко.
Воспоминание о том, как клинок пронзает его грудь, лишая жизни, крадет мой воздух. Пытаюсь замаскировать пожирающий меня страх. Что бы ни сделал со мной тот человек у барьера, я больше не могу смотреть на окружающий мир прежними глазами.
Он качает головой:
– Что-то здесь не так… – шепчет он.
Резким, внезапным движением он протягивает руку к занавеске и задергивает её, изолируя нас от чужих навязчивых глаз и ушей. Теперь есть только я и он. Он упирается ладонью в матрас, его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего.
– Что ты видела?
– Ничего.
– От «ничего» так не плачут.
Стискиваю зубы:
– Думаешь? Ты сам прекрасно умеешь доводить меня до слез. Помнишь?
Он цыкает языком, и выражение его лица становится пугающе серьезным:
– Серьезно, Лавиния? – в его тоне закипает ярость.
Я не сдаюсь:
– Серьезно, Артур.
Ни один из нас не уступает другому, никто не отводит взгляда и не двигается с места. На его лице нет ни малейшего намека на покорность – напротив. Уголок его губ ползет вверх в почти издевательской ухмылке, но я не намерена прогибаться под его волю. Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, убрался обратно во дворец и исчез из моей жизни.
– Ну хорошо, – шепчет он.
Он отстраняется, и воздух наконец возвращается в мои легкие – словно от страха он прятался где-то вдали от меня. Но прежде, чем я успеваю это осознать, его руки обвивают мои ноги и торс. Он с легкостью поднимает меня с кушетки и направляется к выходу из барака.
– Немедленно отпусти меня, – шиплю я. Любопытный шепот вокруг нас становится громче.
Он даже не удостаивает меня ответом. Пытаюсь вырваться, но его хватка становится еще более железной. Чем сильнее я барахтаюсь, тем крепче его руки прижимают меня к его груди. Его пальцы скользят под подол больничной халаты, сминая кожу и поднимаясь по внутренней стороне бедра.
Вздрагиваю, замечая в его глазах искру веселья.
– Посидишь смирно, Лавиния?
С трудом сглатываю вязкую слюну:
– Смирно? – у меня вырывается короткий нервный смешок. – Куда ты меня тащишь? Я не хочу никуда с тобой идти.
Его губы приближаются к моему правому уху, едва задевая мочку, отчего меня пробирает дрожь.
– Какая жалость, а мне казалось – как раз наоборот.
На улице один из гвардейцев торопливо распахивает дверцу черной машины. Артур пригибается, прикрывая мою голову ладонью, и усаживается на заднее сиденье.
– Можем ехать, Джефф, – приказывает Артур, всё еще крепко обнимая меня за спину.
Машина трогается, и я оказываюсь зажатой наедине с человеком, от которого всеми силами пыталась отстраниться. Я сижу прямо на его коленях, прижатая к его груди, и его дыхание щекочет мою кожу. Тонкая, невесомая ткань халаты, задравшаяся выше колен, ничуть не помогает ситуации.
– Не смотри на меня так, иначе я рискую растрогаться, – шепчет он.
Вскидываю бровь:
– Ты меня похитил.
– Это был единственный способ.
Я едва не смеюсь ему в лицо:
– Важно только то, чего хочешь ты, верно? Ты никогда не думаешь о том, что чувствую я? Я тебе не тряпичная кукла.
Его пальцы скользят от моих голеней выше к бедру, сантиметр за сантиметром преодолевая расстояние с мучительной медлительностью. Он смотрит на меня с яростным огнем в радужках, которым управляет по собственному усмотрению, пока я изо всех сил пытаюсь сохранить бесстрастное выражение лица.
Он облизывает нижнюю губу:
– О, поверь мне. Я прекрасно это знаю. Ты самое непредсказуемое и упрямое существо, что мне доводилось встречать. Если бы я мог вылепить тебя под себя, мне было бы куда спокойнее.
– Простите меня, Ваше Высочество, за то, что я живой человек.
Он смеется, и на его щеках проступают две ямочки. Мгновенно пронзаю его уничтожающим взглядом.
– Это не смешно. Куда ты меня везешь?
– Во дворец.
– Зачем?
– Скоро узнаешь.
Его парфюм пьянит мои чувства. Прижав ладони к его груди, я отчетливо слышу стук его сердца и ритм дыхания. Поднимаю взгляд – он всё так же неотрывно смотрит на меня, а его руки продолжают ласкать мою обнаженную ногу.
Пытаюсь отстраниться, но он оказывает сопротивление.
– Я вообще-то могу пересесть на сиденье, знаешь ли? – огрызаюсь я. Мне жизненно необходимо выбраться из-под его удушающего влияния.
– Насколько я тебя знаю, ты способна выкинуться в окно на полном ходу. Я хочу избежать досадных происшествий, к тому же, мне и так отлично.
Вздыхаю.
– Но мне так не отлично, – отчеканиваю я.
Он не успевает ответить: машина резко, со свистом тормозит, и я лечу вперед. Он перехватывает меня прежде, чем я успеваю расшибить лицо. Прячу голову в изгибе его шеи, пальцы мертвой хваткой вцепляются в его руки, словно он может раствориться в воздухе.
– Простите, Ваше Высочество, – голос водителя возвращает меня к реальности.
– Всё в порядке, – голос Артура вибрирует в его груди, приглушенный, хриплый и глубокий.
Он приподнимает пальцами мой подбородок, жадно изучая каждую черточку лица. Он напуган; его фанатичная забота одурманивает меня.
Перевожу взгляд на окно, и то, что предстает моему взору, переворачивает всё внутри.
– Но… что…
Артур пытается меня успокоить:
– Не смотри, там ничего нет.
Улицы превратились в палаточный лагерь для больных и умирающих. Грязные желтоватые шатры усеивают каждый угол, пока вооруженные солдаты жестко подавляют малейшие вспышки агрессии. Дети на земле, одетые в лохмотья, старики в инвалидных креслах с кислородными канюлями в носу. Их тела согнуты от голода, лица осунулись от непреходящего страха.
Снова смотрю на Артура – его понимающий, тяжелый взгляд служит подтверждением: он уже видел эту картину.
– Что здесь происходит? И только не вздумай говорить, что ничего.
– Второе знамение.
– Почему никто не сказал мне, что снаружи такой ад? Дама ничего не сообщила, почему?.. Я бы пришла на помощь.
Он горько улыбается:
– Вот именно.
В один миг кристальной ясности я осознаю, что натворили Дама и Артур.
– Вы держали меня в том бараке намеренно… вы сговорились.
– Ты к этому не привыкла, Лавиния. Мы управляем ситуацией настолько эффективно, насколько это возможно, и этих людей уже распределяют по баракам, не думай, что мы бросили их на произвол судьбы. Но знай ты правду, ты бы сейчас выскочила из машины и усадила их всех на свое место. Верно?
Гнев закипает во мне с новой силой.
– И что с того? Поверить не могу. Ты обманул меня, чтобы держать в узде, словно глупую маленькую девочку? Ты приказал всем молчать?
– О нет. – Он качает головой. – Я никого не просил, Лавиния. Я отдал приказ.
Хмурюсь. Что он сделал?
Черты его лица напряжены, губы сжаты в тонкую линию, а в медовых радужках залегла зловещая тень.
– Я приказал, чтобы тебя перевели в самый безопасный барак, в район, который пострадал меньше всего, и где численность стражи была максимальной. Я отправил туда Рантала, чтобы он присматривал за тобой в моё отсутствие, но даже так… ты умудрилась найти неприятности.
Кажется, у меня сейчас отвиснет челюсть.
– Это был ты? – шепчу я.
Смесь ярости, горечи и глубокого разочарования затапливает душу. Растоптав меня своими жестокими словами, он спрятал меня в безопасный угол, думая тем самым смыть свою вину?
– Ты бы никогда туда не поехала, попроси я тебя по-хорошему.
– Можешь не сомневаться! – кричу я, и под моим натиском его взгляд меняется. – Ты сделал мне больно, Артур!
Машина останавливается, но мы слишком поглощены этой дуэлью, чтобы заметить чертовы стены вокруг. Обида выжигает мне грудь, она рвется наружу, заставляя меня выплеснуть ему в лицо всё до единой капли.
Уголки его губ приподнимаются в улыбке – словно он наконец добился своего.
– Наконец-то ты даешь волю чувствам.
Моё дыхание сорвано, пальцы лихорадочно сминают дорогую ткань его рубашки.
– Я сходил со ума от беспокойства за тебя. Веришь ты мне или нет, но я думаю о тебе каждую долгую секунду. Я знал, что ты не подпустишь меня близко, но это не помешало мне защитить тебя. И я буду делать это всегда, Лавиния. Я уберегу тебя, даже если ради этого придется лгать.
Я не успеваю осознать собственный порыв: моя ладонь с размаху врезается в его щеку в яростном, неконтролируемом исступлении. Звук пощечины оглушительным эхом разрывает тишину замершего автомобиля.
Вне себя от ярости, я смотрю, как он медленно массирует челюсть.
– Ты не защитил меня. Ты ранил меня осознанно. С вашего дозволения, Ваше Высочество.
Толкаю дверцу, выхожу из машины и иду босиком прямо по раскаленному асфальту. Вокруг высятся стены дворца, а гвардейцы застыли как каменные изваяния, готовые приветствовать своего принца. Некоторые косятся на меня.
Неужели они что-то видели?
Не успеваю я об этом подумать, как на мои плечи опускается тяжелый груз. Поворачиваю голову вправо: Артур набросил на меня свое длинное черное пальто. Пытаюсь сбросить его, но он жестко пресекает моё движение.
– Можешь бить меня сколько влезет, но не смей разгуливать в одной тонкой халате среди солдат.
Его ладонь ложится на мою спину, и когда я пытаюсь вырваться и оголить плечи, его рука сжимает меня еще крепче, превращаясь в тиски.
Он улыбается, хотя его щека по-прежнему пылает красным.
– Хочешь, чтобы я приказал им выколоть себе глаза? Оставь это чертово пальто на себе и шагай.
Испепеляю его взглядом, взвинченная этой его маниакальной потребностью всё контролировать. Он подталкивает меня к главному входу, и стоит мне переступить порог дворца, как воспоминания лавиной обрушиваются одно за другим. Вздыхаю.
– Зачем ты привез меня сюда?
Он тащит меня по погруженным в гробовое безмолвие коридорам, не удостаивая даже минимальным объяснением. Его рука по-прежнему намертво прижата к моей спине – словно я могу испариться в мгновение ока. Каждая встречная стража провожает меня озадаченным взглядом. Сильнее укутываюсь в пальто – оно мне безнадежно велико, но по вине этого безумного златовласого принца у меня просто нет другого способа прикрыться.
Мы спускаемся к подземным тюрьмам, и от местного холода меня пробирает дрожь. Я ни капли не скучала по этому склепу. Артур сворачивает за угол, и едва я замечаю узника, как инстинктивно пячусь назад.
Мужчина, появившийся тогда из-за барьера, закован в цепи как дикий хищный зверь. Его лицо превращено в месиво, а тело искалечено до неузнаваемости после бог весть каких пыток. Перед его камерой дежурят пятеро вооруженных до зубов гвардейцев. Один из них распахивает железную дверь.
– Нет… – шепчу я.
– Не бойся. Здесь он ничего не сможет тебе сделать, – обещает Артур.
Делаю еще шаг назад:
– Нет, – повторяю я.
Артур тяжело вздыхает:
– Тогда расскажи мне, что ты видела.
– Что? Нет!
Он качает головой – словно у него не осталось иного выбора, кроме как швырнуть меня в этот капкан. И это его чертова идеальная защита? Поставить меня лицом к лицу с тварью, которая отравляла мои сны жуткими видениями?
Взгляд его неожиданно смягчается:
– Лавиния, умоляю, поговори со мной. Ты отказываешься говорить, что видела, а он не произносит ни слова. Я бы никогда не пошел на это, но ты сама видела, что происходит снаружи с людьми. Они умирают каждый день от проклятия, которое я не в силах разрушить. Я хочу найти решение, хочу спасти свой народ. Пожалуйста.
Я колеблюсь. Последнее, чего мне хочется, – это позволить этому пугающему созданию снова проникнуть в мой разум и играть моими мыслями. Но, с другой стороны, для Артура я – последняя соломинка. В его глазах я читаю неподдельную, искреннюю обреченность. Он бы ни за что не притащил меня сюда, не будь ситуация смертельной.
Киваю.
Артур кивает гвардейцу, приказывая привести узника в чувство.
– Я здесь, с тобой. Не оставлю тебя ни на секунду, – обещает он.
Пленника с силой бьют дубинкой под дых. Он глухо стонет от боли, затем судорожно моргает, и его пустой взгляд блуждает по присутствующим, пока намертво не застывает на мне. Он оскаливается в улыбке – словно только меня и ждал.
– Лавиния.
От звука собственного имени из его уст моё сердце испуганно замирает в груди. Артур осторожно поглаживает мою спину, и дыхание выравнивается.
– Твои воспоминания возвращаются? – спрашивает узник.
Я молчу, парализованная диким страхом. Я прекрасно понимаю, о чем он говорит – о тех катастрофических картинах, которые преследуют меня, стоит лишь закрыть глаза.
– Полагаю, да, иначе ты не была бы в таком ужасе.
Перевожу дух:
– Это не воспоминания. Что бы ты со мной ни сделал, прекрати это немедленно.
– Прекратить? – он смеется лающим смехом. – Всё уже повторяется.
Артур в полнейшем замешательстве переводит взгляд с меня на него, не понимая, почему моё лицо побелело от этих слов. Он вообще не улавливает смысл того, что узник мне внушает.
