Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)
«Артур не займет трон».
Взлетаю по ступеням, ведущим наружу. Гвардейцы уже увели принцев, и коридоры больше не перекрыты.
«Артур не займет трон».
Иду по переходам, уставившись пустым взглядом в пространство перед собой.
«Артур не займет трон».
Несколько придворных девушек с криками пробегают мимо меня. Безмолвно следую за ними.
«Артур не займет трон».
Сворачиваю за угол, ведущий к главному вестибюлю. Все служащие дворца сгрудились вокруг огромного экрана, установленного на стене. Замечаю Вирджинию и саму Придворную даму в первых рядах; но в выражении их лиц есть что-то, что заставляет меня похолодеть.
Тень первобытного террора.
Гробовое молчание. Делаю шаг вперед, протискиваясь сквозь толпу, пока сама не оказываюсь прямо перед экраном, к которому прикованы их взгляды.
Прямая трансляция идет из какой-то клиники: сотни новорожденных младенцев имеют жуткий, мертвенно-серый цвет кожи или уже лежат бездыханными в своих колыбелях под истошный плач сломленных матерей и слезы потрясенных отцов.
Журналистка, чье лицо осунулось от скорби и удушающего страха, сжимает в дрожащих пальцах микрофон: – Третье и последнее знамение только что вступило в силу. Это означает лишь одно: Зло пробудилось.
Глава 31
Лавиния
Оставаться в стенах дворца – всё равно что находиться в коконе, защищающем от адского пламени внешнего мира. Снаружи на улицах правит хаос, каждый божий день собирая свою кровавую жатву, несмотря на все попытки помочь населению. Сначала бесплодные поля, затем отравленная вода и землетрясения, а теперь последняя, самая чудовищная катастрофа – смерть в колыбели. Больницам остается лишь констатировать кончину: это невозможно предотвратить, а причины не поддаются никакому объяснению. Все эти бедные новорожденные дети уходят тихо – они просто перестают дышать во сне.
Вся нация сломлена, подкошенная проклятием неумолимых бедствий. Несчастья в прах крошат любую надежду. Подданные страдают от голода и жажды, правительственные запасы на исходе. Отчаяние толкает людей пить зараженную воду и есть тухлую пищу, но они лишь сильнее заболевают. Больницы и эвакуационные бараки переполнены, мест на всех не хватает. Недовольство растет, протесты и бунты стали делом обыденным, и военные вынуждены круглосуточно патрулировать улицы.
Кадры этой катастрофы транслируются в прямом эфире прямо в главном вестибюле дворца. С тех пор как вступило в силу Третье знамение, самые горячие точки страны круглосуточно снимают камеры безопасности, подключенные к огромному плазменному экрану на стене.
Вот уже пошел пятый день, как здесь царит удушающее, тяжелое напряжение; коридоры дворца кишат гвардейцами, а многие вельможи укрылись внутри замка. Избалованные богатеи, которые едва ситуация обострилась, тут же затребовали убежища, апеллируя к своему высокому статусу. Жрецы, члены королевской семьи и высшие чины заседают без перерыва. Каждый день они запираются в зале совещаний и не выходят оттуда до позднего вечера. Ни одной придворной девушке вход туда не позволен.
Не знаю, о чем они спорят, но сдвигов к лучшему не вижу. И кроме того, я не видела Артура с того самого дня… когда он дрался с Эдоардо. Эта вынужденная разлука сводит меня с ума. Мы находимся в одном и том же месте, но дальше друг от друга, чем когда-либо.
– Ты не будешь есть?
Габриэль сидит напротив меня за кухонным столом. Он кивает на сэндвич в моей тарелке. Мне следовало бы считать себя счастливицей за то, что я имею доступ к пище, которая меня не отравит… и всё же сама мысль о том, что я настолько привилегированна, внушает мне омерзение.
Протягиваю ему тарелку. – Почему мы прячемся за этими стенами, Габриэль?
Он впивается зубами в хлеб, удовлетворенно мычит и зажмуривается. Персонал имеет право на двухразовое питание, состоящее из замороженных полуфабрикатов и горсти витаминов. Ровно столько, чтобы поддерживать в нас жизнь и способность выполнять свои обязанности. Он делает глоток воды, прежде чем посмотреть на меня.
– Потому что снаружи – полная гибель. Меня в дрожь бросает от одной мысли об этом.
Скрип стула справа заставляет меня обернуться: Вирджиния опускается на сиденье и в изнеможении роняет голову на стол. – А меня в дрожь бросает от мысли, что придется пережить еще один такой день, – бормочет она.
Вокруг – только осунувшиеся от усталости лица, отмеченные печатью непреходящей скорби. В помещении царит изнуряющее безмолвие. У придворного персонала, когда-то безупречного и опрятного, больше нет ни времени, ни сил на этикет. Кто-то жадно заталкивает в себя скудную дневную рацию, а кто-то пользуется перерывом, чтобы поспать где придется, точь-в-точь как Вирджиния.
– Они найдут решение, – шепчу я. – Зачем еще нужны эти бесконечные консилиумы, которые они устраивают?
Сидящий чуть поодаль гвардеец хмыкает. Он чешет пальцами щетину, и его темные радужки заживо хоронят мою слабую надежду. – Да ни хера они не знают, что делать. Врага, у которого нет плоти, мечом не убьешь. Всё это показуха, они просто тянут время в надежде, что ситуация как-нибудь сама рассосется.
Артур никогда бы не стал протирать штаны, пока люди гибнут сотнями каждый день. Остальных я знаю слишком плохо, чтобы судить, но Артур… я знаю, что он никогда не повернется спиной к своему народу.
– Это смешно. Что это вообще за план? – возражаю я.
– План тех, кто пытается выжить, Лавиния, – комментирует Габриэль, продолжая жадно жевать. – Если только кто-то не найдет Зло, не уничтожит его и не положит конец этим знамениям.
Всё завязано на нем, на Зле. Неужели то, что случилось века назад, способно породить такие последствия в сегодняшнем мире? Сценарий мести, предполагающий тотальное истребление, – опасная бомба с часовым механизмом, которую необходимо обезвредить.
– Кто-то вроде наследника престола, – подает голос стражник. – Легенда гласит, что только преемник способен сокрушить его. – Он делает глоток воды. Его коллеги принимаются спорить о том, как можно убить сущность вроде Зла, пока Габриэль продолжает уничтожать еду, а Вирджиния – спать.
Мой же разум блуждает среди тысяч мыслей, полностью отрезая меня от реальности. До сих пор всё, что было предсказано, сбывалось с пугающей точностью. Три знамения неотвратимо исполнились одно за другим. Словно кто-то забавляется, рисуя этот апокалиптический пейзаж, но никто не способен угадать, каким будет финальный мазок.
Один вопрос не дает мне покоя: почему хроники умалчивают о том, что происходит после знамений, после пробуждения Зла?
Если оно действительно уже среди нас… значит, совсем скоро оно попытается покарать тех, кто предал его в прошлой жизни. Начиная с королевской семьи.
Сжимаю кулаки, когда до меня доходит страшная истина: Это значит, что… дворец – самое опасное место на земле. Оставаться здесь – верный смертный приговор. Это первая точка, куда явится Зло, чтобы смыть свою обиду нашей кровью. Неужели никто вокруг этого не понимает?
– Спасения нет. – Мой шепот обрывает разговоры стражи. Все замирают, уставившись на меня, и в кухне воцаряется леденящий покой. Осознание, накрывшее меня с головой, заставляет резко вскочить на ноги; я бледная как труп, а сердце колотится в бешеном ритме. Вирджиния вздрагивает, испуганно открывает глаза и смотрит на меня в полном замешательстве.
Элайджа имел в виду именно это, когда утверждал, что ход событий невозможно изменить? Он знал, что все три знамения сбудутся так молниеносно? Знал, что Зло пробудится? Знал, что оно нанесет удар по дворцу?
– Спасибо, что напомнила, дорогуша, – огрызается один из солдат.
– Вы не понимаете… – Воздух со свистом покидает мои легкие. – Если Зло воскресло, чтобы отомстить королевской крови, это значит, что оно идет прямо сюда…
В ответ – никакой реакции. Словно всё, что я несу, – полнейший бред сумасшедшей.
Вирджиния берет кувшин и наливает воду в стакан. Затем протягивает его мне. – Зло не настолько тупое, чтобы соваться в место, под завязку забитое солдатами, Лавиния. На, выпей немного. На нервной почве и не такое привидится, не пережи…
– Нет! – кричу я. – Нет у меня никакого срыва, – шиплю сквозь стиснутые зубы. Они смотрят на меня как на умалишенную, несчастную девицу, у которой окончательно поехала крыша. – Как вы можете оставаться такими спокойными, зная, что дьявольское отродие собирается вырезать нас всех под корень?!
Вмешивается Габриэль: – Ну, наследник его остановит. Так написано в священных хрониках Жрецов, – размеренно объясняет он.
Наследник.
Эдоардо.
С трудом сглатываю вязкую слюну. – Как? Принеся себя в жертву? – Я абсолютно уверена, что Артур не позволит никому причинить брату вред. А это означает лишь одно: Артур умрет вместо Эдоардо.
Вирджиния опускает стакан на стол и тяжело вздыхает. – Знаешь что, марш отдыхать. Я тебя никогда такой взвинченной не видела. В последние дни ты вечно витаешь в своих облаках, совсем связь с реальностью потеряла.
Вскидываю ладонь: – Нет, я в порядке.
Она качает головой: – Не в порядке. Ты кричишь и бьешься во сне, а когда я тебя бужу, твои щеки мокрые от слез. Я настаиваю, Лавиния. Сама закончу твою вечернюю работу, а ты иди ложись.
Оглядываюсь по сторонам и ловлю на себе жалостливые взгляды спутников. Как мне объяснить им, что я не лишилась рассудка?
Вздыхаю. Мне безумно хочется рассказать им о кошмарах, которые меня истязают. Каждую ночь я просыпаюсь от удушья, убежденная, что сталь пронзила мою грудную клетку, и каждый раз Вирджиния приносит мне воду и помогает прийти в себя.
Выхожу из кухни, чувствуя себя заложницей слов Элайджи. Спускаюсь по лестнице, пересекаю вестибюль и бросаю короткий взгляд на экран на стене. Мать исходит истошным плачем над телом своего младенца. Я бы отдала всё, чтобы не видеть этого, уподобившись остальным слугам, которые проходят мимо не оборачиваясь. Но слишком поздно, и эти беззвучные крики уже разрывают мне барабанные перепонки. Быстрым шагом направляюсь к массивным дверям и распахиваю их. Лучи солнца касаются моей кожи, словно нежная ласка. Делаю глубокий вдох и выдох.
Охрана дворца усилена втрое, и некоторые гвардейцы смотрят на меня с подозрительным прищуром. Даже здесь мне не найти покоя. Ощущение такое, будто я на поле боя, застывшем в бесконечном, звенящем ожидании. Иду по дорожке, ведущей к флигелям персонала, но когда мой путь пролегает мимо оранжереи Артура, сердце испуганно замирает. Вздыхаю. Мне было так хорошо здесь в тот день. Сворачиваю с тропы и толкаю стеклянную дверь. Захожу внутрь, мгновенно утопая в буйстве сочных красок. Здесь время будто засыпает – это место абсолютно изолировано от внешней реальности, которая стремительно катится в ад.
И, должно быть, именно поэтому я чувствую себя здесь защищенной – оранжерея возвращает меня в те секунды, когда Артур был так близко, что я ощущала его каждой клеткой своего существа. Он нависал надо мной, смакуя моё тело, словно самый сладкий нектар. Прохожу мимо верстака, на который он меня уложил, и чувствую, как щеки обжигает румянец. Здесь всё осталось нетронутым с того самого дня. Горшки, которые он в спешке сдвинул, чтобы освободить место, до сих пор безмолвно хранят память о нашем безумии.
Присаживаюсь на деревянный край верстака и провожу подушечками пальцев по его поверхности. Интересно, эту щемящую тоску проживаю я одна, или она так же выжигает разум ему? Потому что я мертвой хваткой цепляюсь за воспоминание о его руках на моей коже и о тех словах, сказанных в шелковые пряди.
«Что это?» «Что-то столь же прекрасное, ароматное и уникальное, как ты».
Подношу ладонь к волосам – точно к тому месту, куда он тогда вплел синий тюльпан. Натянуто улыбаюсь от избытка чувств, поворачиваясь к растениям за моей спиной. Подаюсь вперед и ложусь на живот. Беру один цветок, лаская лепестки почти с жадностью. Эти синие тюльпаны безупречны и мягки, а аромат, что они источают, одурманивает меня.
Кладу его рядом с собой, скрестив руки под головой. Убаюканная далеким щебетом птиц, я закрываю глаза, и впервые за долгое время меня не штурмуют апокалиптические видения.
Только абсолютный покой и память о поцелуях, выжженных на моей коже как неизгладимые клейма.
Артур
Верховный жрец с силой бьет кулаком по столу.
– Это единственный выход.
В ответ он получает согласный кивок от каждого из присутствующих, никто не смеет возразить. И пока он выбивает у знати зеленый свет для своего безумного плана, Король Давид, восседающий по левую руку от меня, хранит гробовое молчание.
Я бесцеремонно обрываю его монолог:
– Это ваш выход, Верховный жрец, но никак не наш.
Он хватает бокал с вином и осушает его залпом, словно это обычная вода. Кончив, он награждает меня раздраженным и полным спеси взглядом.
– При всём уважении, Ваше Высочество, принц Артур, – вмешивается один из вельмож, – вы не наделены правом решающего голоса. Этот выбор – прерогатива членов Совета.
Мои губы кривятся в едва заметной ухмылке. Мужчина осекается, в его глазах мелькает паника – словно он только в эту секунду осознал, какую глупость совершил, посмев мне перечить.
– Всем членам Совета надлежит принять решение, которое их самих никак не затронет, верно? Короновать Эдоардо, вынуждая его пойти войной на Зло, притом что ни одна тварь здесь не знает ни его обличья, ни имени. Я в чем-то ошибся?
Они без звука проглатывают мои слова. Втягивают головы в плечи, трусливо дожидаясь, пока кто-то другой впряжется за их шкуру.
– Я не позволю вам подставить его под удар ради вашего же блага. Вы этого не сделаете, – отчеканиваю я вновь.
Король Давид приподнимает ладонь:
– Не стоит пороть горячку на ровном месте. Нам и без того хватает хаоса, вам так не кажется?
– Но, Сир, в этот критический для монархии час мы обязаны возвести его на престол, чтобы защитить нацию! – Верховный жрец снова идет напролом.
«Чтобы защитить нацию?» Сжимаю челюсть, пока зловоние их лжи буквально выжигает мне легкие.
– Я согласен с Артуром в том, что это опрометчивый шаг. Вынуждать сейчас принца Эдоардо проходить Три испытания, чтобы ускорить коронацию, когда он еще не восстановил силы после изнурительных поединков последних недель, – значит обречь его на провал.
Голос Короля Давида слушают с благоговейным трепетом, даже Жрецы. Но в глубине души я прекрасно понимаю: отец подыгрывает мне лишь ради фасада. Эдоардо никогда не отличался успехами в этих испытаниях, поэтому Король просто пытается выиграть время, чтобы дать ему хотя бы подготовиться физически. Это не жест отцовской любви – его волнует лишь королевская фамилия, он панически боится ударить в грязь лицом. Провал Эдоардо уничтожит нашу репутацию, вот он и держит меня за руку.
Будь ему действительно не плевать на сына, он бы хоть раз навестил его за эти дни болезни.
– Сир, позволю себе не согласиться, – подает голос Верховный жрец. – У меня нет сомнений, что принц Эдоардо с легкостью преодолеет Три испытания после той невероятной демонстрации животной силы, которую мы лицезрели в дуэли с его братом. И, позвольте добавить, в самом худшем случае… у нас всегда остается принц Артур.
– Изъясняйтесь яснее, Верховный жрец, – шиплю я ледяным тоном.
Он поправляет очки на носу и одаривает меня дежурной улыбочкой, которая заставляет меня перебрать в уме тысячу способов разнести ему череп к чертям.
– Я лишь имел в виду, что если Эдоардо не справится с Тремя испытаниями, нам повезло иметь двоих преемников. Принц Артур взойдет…
– Нет, – выплевываю я.
Резко поднимаюсь с места; стул покачивается и с грохотом валится на пол. Ярость струится по моим венам как бензин, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Жрецы сверлят меня взглядами, словно я окончательно потерял контроль над собой.
– Эдоардо взойдет на престол, но не ценой своей жизни ради вашего чертова комфорта. Я ясно выразился?
Никто не рискует возразить. В гробовой тишине они лишь обмениваются многозначительными взглядами.
– Прекрасно. С вашего дозволения.
Разворачиваюсь, гвардейцы распахивают двери, и я выхожу в сопровождении личной охраны.
Расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, судорожно пытаясь набрать воздуха. Свора шкурников, которые видят в нас исключительно пушечное мясо, – вот кто они такие. – Что у нас по северному сектору? – спрашиваю я своих людей.
Гвардеец справа от меня зажигает экран планшета и оперативно докладывает:
– Мы доставили гуманитарный груз: медикаменты, воду, продовольствие и чистую одежду, семьи в безопасности. Эвакуационные лагеря развернуты в каждом населенном пункте. Всё строго по вашему приказу, Ваше Высочество.
Распахиваю дверь кабинета, подхожу к закрепленной на стене карте и упираюсь указательным пальцем в южные и западные рубежи:
– Мы обязаны проделать то же самое в этих районах.
– Ваше Высочество, Жрецы не утвердили эти расходы…
Пронзаю его тяжелым взглядом:
– Я сказал – мы проделаем то же самое. Мне нужно повторить приказ?
Они покорно склоняют головы без лишних слов. Опускаюсь в кресло за рабочим столом, размашистым движением сдвигаю в сторону документы прошлых дней. Достаю черную ручку из ящика – я готов регистрировать очередной список мертвецов, хоронить младенцев и выписывать пособия разоренным семьям.
Когда сработало Третье знамение, я разделил гвардию на четыре крупных отряда, каждый из которых круглосуточно мониторит свой сектор страны, чтобы снабжать меня жесткой, правдивой информацией без прикрас.
– На востоке людям нечего жрать, мародерство стало обычным делом, а полиция почти покинула улицы из-за неуправляемого уровня насилия.
Записываю сводку:
– Отправьте туда батальон королевской армии для восстановления порядка. Но прежде чем применять силу… организуйте бесплатную медицинскую помощь, доставку еды, питьевой воды и палатки для тех, кто остался без крыши над головой. Не смейте бросать их на улице, обеспечьте людей всем необходимым.
– Ваше Высочество, госпиталь на западном побережье фиксирует массовые случаи выкидышей.
Ручка выпадает из моих пальцев. Несколько раз моргаю, прочищая горло. Святые угодники, теперь они гибнут, даже не успев увидеть свет? Мало им было вырезать детей в колыбели? – Контакты больницы у тебя?
Он кивает.
– Запланируй визит. Отправляйся туда и узнай… – вздыхаю, и слова застревают в горле. В эти дни я только и делаю, что шлю фальшивые соболезнования, дежурные слова поддержки и жалкие транши денег. Чувствую себя ничтожным, немощным и бесполезным куском дерьма. – Узнай, в чем они нуждаются, и передай, что все расходы на лечение матерей дворец берет на себя.
Голос Придворной дамы доносится до меня как глоток свежего воздуха в душном склепе. Она созерцает меня с порога кабинета, изогнув бровь и сжав губы в строгой гримасе упрека.
– Оставьте нас на минуту. Принц освободится через час, – приказывает она.
Гвардейцы безропотно склоняют головы и спешно покидают комнату.
Дама закрывает дверь, подходит ближе и присаживается на край моего стола, не сводя с меня тяжелого взгляда.
– Это действительно твоя обязанность, Артур?
Делаю вид, будто не слышу, беру папку из стопки справа и раскрываю её. Нахожу страницу со сводкой смертей за неделю. Провожу пальцем по строчкам – цифры перед глазами продолжают неумолимо расти.
Она бесцеремонно вырывает отчет из моих рук.
– Эта этот вечный подсчет мертвецов тебе не поможет.
– И что мне, по-твоему, делать? Уподобиться знати? Или Жрецам? Какой из вариантов тебе больше по душе, Дама? Первые внаглую грабят дворцовые склады, жрут в три горла и утопают в роскоши, вообще не думая о том, какой ад творится за стенами. Другие строят скорбные мины и без конца треплются о спасении нации, хотя на деле палец о палец не ударили. Когда они не торчат в телевизоре со своими лживыми заявлениями, они нежатся в термальных источниках и жрут деликатесы, запивая их коллекционным вином. – Смотрю на неё, чувствуя в груди выжженную пустыню. – Какой из вариантов, Дама?
Забавная улыбка озаряет её лицо – точно такая же, какую я видел в детстве, когда наотрез отказывался подчиняться правилам дворца. Под её взглядом я снова кажусь себе тем самым упрямым мальчишкой, который умел мастерски орудовать мечом, но напрочь игнорировал разум.
– Я бы сказала, что тебе стоит делать то, что подобает принцу.
Хмурюсь.
– Я именно это и делаю.
Она укоризненно качает головой:
– Нет. Ты делаешь работу Короля.
Её голос заметно крепнет на последнем слове. Знаю я это выражение лица, прекрасно понимаю, куда она клонит. Отодвигаюсь от неё, поднимаюсь с кресла и подхожу к окну.
– Королем станет Эдоардо, – отчеканиваю я. – Только не начинай еще и ты, Дама.
Она пожимает плечами:
– Я ничего не сказала, Артур. Понятно, что тебе удобнее отрицать очевидное, но ты рискуешь потерять нечто по-настоящему важное, если твой разум будет забит исключительно заботами о государстве.
Не улавливаю её мысль:
– Я всего лишь пытаюсь не отворачиваться от своего народа, пока сам пользуюсь благами, которые мне даны по праву.
– От своего народа? – переспрашивает она с ядовитой насмешкой. – И скажи мне, Артур, ради этого ты ничем не жертвуешь?
Хмурюсь в полном замешательстве:
– Часами сна, обедами… – лениво перечисляю я.
– А девчонка, которую я нашла спящей на верстаке в твоем ботаническом саду, тебе ни о чем не говорит?
Лавиния.
Лавиния
Шелест воздуха ласкает мои волосы, затем скользит по щекам и настолько пробуждает чувства, что вырывает у меня невольную улыбку. Я потеряла счет времени… мне так хорошо в этом уединении. Вокруг разливается свежий аромат, точь-в-точь как у Артура, – это место будто навсегда впитало в себя его суть.
Мне нельзя оставаться здесь на весь вечер, нужно возвращаться во дворец. Медленно открываю веки, пробуждаясь от сна, и обнаруживаю прямо перед собой две медовые радужки, которые успела изучить слишком хорошо. Снова зажмуриваюсь и тру глаза пальцами. Может, я всё еще сплю.
– Доброе утро, Лавиния, – бормочет он, заставляя меня вздрогнуть.
Этот голос.
Артур лежит рядом со мной, подперев подбородок ладонью, а на его лице играет забавленная улыбка.
– Что с тобой?
– Что со мной? – повторяю я, едва не поперхнувшись воздухом. – Что ты здесь делаешь? – Сажусь на верстаке; он смотрит на меня снизу вверх, слегка наклонив голову набок.
– Вообще-то, если ты забыла, это мой питомник.
К щекам приливает румянец. Он вечно разыгрывает эту карту. Готова поспорить, сейчас он спросит, зачем я пришла сюда без видимой причины, ведь он прекрасно понимает: я тоскую по нему и ищу его там, где еще живо воспоминание о его тепле. Собираюсь спуститься с деревянной поверхности, но он жестко перехватывает моё запястье.
– Я пришел ради тебя, а ты сбегаешь?
Пришел ради меня?
– Кто тебе сказал, что я здесь? Гвардейцы?
– У меня свои источники. – Он порочно подмигивает, лаская мою руку. И делает это с такой щемящей нежностью, что я буквально таю.
Мне так отчаянно не хватало его всю эту неделю, что сейчас я с трудом верю, будто он действительно стоит передо мной. С этими золотистыми кудрями, небрежно рассыпавшимися по лбу, с безупречной белизной зубов, которая ослепляет меня всякий раз, когда мы говорим, с его дурманящим парфюмом и ямочками, что проступают на щеках, когда он искренне смеется.
Он прямо передо мной, но я всё равно чувствую эту глухую дистанцию. Возможно, дело в темных кругах, выдающих его крайнее истощение, или в том, что порезы и гематомы после последнего поединка на Арене еще слишком отчетливо видны на его лице.
– Что такое? – спрашивает он.
Молча качаю головой. Не знаю, через какой ад он сейчас проходит, но мне всем сердцем хочется оградить его от любых терзаний, выжигающих тот чистый свет, что всегда в нем жил. Вижу, каких нечеловеческих усилий ему стоит маскировать своё изнеможение, и от этого чувствую себя абсолютно бесполезной.
Он привлекает меня к своей груди; одна его ладонь смыкается на моей спине, а другая бережно стягивает резинку, распуская мои волосы и перебирая пряди.
– Мне жаль, что я не мог побыть с тобой все эти дни. Не хочу, чтобы ты думала, будто я о тебе забыл.
Он произносит эти слова виноватым шепотом, от которого моё сердце начинает крупно дрожать. Задерживаю дыхание, и он, заметив это, продолжает:
– Я бы никогда не смог забыть тебя, Лавиния. Меня с головой затянула работа, ассамблеи, эти внутренние распри, от которых я предпочитаю держать тебя как можно дальше. Рядом со мной сейчас слишком опасно, я не хотел… втягивать тебя в свои кошмары. – Касаюсь пальцами его лица, и его взгляд мгновенно теплеет.
– Мне не хватало тебя, Артур, – признаюсь я. Его глаза вспыхивают, окутывая меня обжигающим жаром. Он прижимается щекой к моей ладони, взирая на меня так, словно я – единственный источник жизни, которым он питается. – Я понимаю, что ты поглощен делами, судьбой королевства… но я не хочу, чтобы это уничтожило тебя.
– Прости меня, – торопливо повторяет он, оставляя невесомый поцелуй на тыльной стороне моей кисти, прежде чем переплести наши пальцы. – Ты прекрасна до безумия, – шепчет он.
Смущенно опускаю глаза и замечаю сорванный ранее синий тюльпан, лежащий неподалеку. Беру его в руку и улыбаюсь.
– Придвинься ближе.
Артур послушно подчиняется, и я бережно закрепляю цветок у его уха. Его радужки так близко, что я готова раствориться в них и утонуть; я замираю, завороженная абсолютным совершенством его черт. Белизна кожи делает насыщенный цвет лепестков еще ярче, резко контрастируя с золотом кудрей.
Он наклоняет голову, прослеживая траекторию моего взгляда.
– Уверен, на тебе он смотрелся бы куда лучше.
Пытаюсь протестовать, забавно морща нос. Мы тихо смеемся вместе, совсем как в прежние времена. Потому что Артур наделен этой безумной силой – заставлять меня чувствовать себя в безопасности, даже когда весь мир катится в ад, дарить ощущение дома везде, где бы он ни находился, и стирать любые болезненные воспоминания одним лишь прикосновением.
Но меня страшит мысль, что он – часть неотвратимого, древнего проклятия. Меня приводит в ужас понимание того, что, пока мы заперты в этой вселенной, я бессильна его защитить. В памяти вспыхивает картина, как на Арене он позволил Эдоардо превратить себя в месиво, затягивая бой лишь ради того, чтобы доказать Совету силу брата. Тяжелая судорога в желудке вынуждает меня сделать судорожный вдох. Он хмурится, но прежде чем он успевает что-то сказать, я обвиваю руками его шею и мертвой хваткой прижимаюсь к нему. Я просто впитываю аромат, который источает его кожа.
– Ты вел себя как безумец на этой Арене. Ты вечно заставляешь меня сходить со ума от страха… – упрекаю я его.
Мои слова заставляют его сжать объятия еще крепче.
– Я знаю, прости меня. Тебе, должно быть, было невыносимо на это смотреть… но я был обязан. Я должен защитить Эдоардо.
Осознание того, что он всегда будет ставить брата на первое место – выше меня и даже выше собственной жизни, – затапливает душу горькой обидой. Эту нить, связывающую его с Эдоардо, мне никогда не постичь до конца, и я не уверена, что он когда-нибудь сможет испытать ко мне нечто хотя бы отдаленно похожее.
Но где-то в самых потаенных глубинах я отчаянно на это надеюсь. Надеюсь, что он выберет спасение.
– Знаю, этого никогда не случится, но… однажды… хотя бы на один единственный день… – шепчу я, убаюканная его размеренными поглаживаниями. – Ты выберешь меня, Артур?
Он каменеет.
Знаю, он понял мой вопрос. Понимаю, что моя просьба продиктована чистым эгоизмом: я просто не хочу видеть его в смертельной опасности. Мне хочется, чтобы он думал обо мне, а не швырял себя на алтарь ради спасения брата.
Думал обо мне – и о том, что я снова останусь в гробовом одиночестве, если с ним что-то случится. Думал обо мне – и о том, что я разобьюсь в прах, если он исчезнет. Думал обо мне – и о том, что я уничтожу себя, если его не станет. Думал обо мне и выбрал меня.
Сможешь ли ты когда-нибудь сделать это, Артур?
Мы застываем в гробовом безмолвии. Он не произносит ни звука. Словно я никогда и не задавала этого проклятого вопроса.
Глава 32
Лавиния
Мать в полнейшем оцепенении прижимает к груди бездыханное тело маленького сына; её бьет крупная дрожь от пережитого шока. Рядом с ней еще две женщины исходят беззвучным плачем, погруженные в пучину безграничного горя. Несмотря на то что это уже пятая по счету больница, которую мы посещаем за сегодня, я не нахожу в себе сил сохранять то же ледяное хладнокровие, что демонстрирует стража. Черствые и натянутые как струны, гвардейцы сопровождают Его Высочество Эдоардо, безукоризненно исполняя свои обязанности и не выдавая ни малейшего намека на душевный надлом.
Я же вынуждена плестись следом за ними, отчаянно подавляя подступающие к глазам слезы, от которых невыносимо жжет веки.
Мне никогда прежде не поручали сопровождать законного наследника престола, но сегодня утром верховное руководство распорядилось именно так. Вирджинию вместе с остальными девушками приставили к охране Артура, а в свиту Эдоардо из всего женского персонала включили только меня. Моя задача предельно проста – держать в руках охапки цветов и протягивать их несчастным семьям.
Эдоардо размеренно произносит дежурные слова соболезнования; его лицо остается неподвижным, а голос ни разу не дрожит.
– Я знаю, что в этот скорбный час никакие слова не способны утешить вас после столь невосполнимой потери, но хочу, чтобы вы знали: мы разделяем ваше горе и сделаем всё возможное, чтобы искоренить это зло любой ценой. – Едва его монолог подходит к концу, я делаю пару шагов вперед и бережно опускаю цветы на постель.
Прежде чем двинуться дальше, принц на несколько секунд смиренно опускает голову в знак почтения. Когда он выпрямляется, стража провожает его в следующую палату.
Личное присутствие преемника престола, выражающего соболезнования простым гражданам, – одна из излюбленных стратегий Жрецов. И надо признать, что, несмотря на исключительно политический подтекст, эта уловка действительно работает, даруя измученным людям хоть какую-то крупицу утешения.
У выхода из каждого госпиталя нас со звериным голодом поджидают репортеры. Стоит нам переступить порог, как вокруг образуется неистовая давка: толпа пытается выудить из Эдоардо хоть каплю свежих новостей. Гвардейцы смыкают кольцо, жестко удерживая зевак на расстоянии. Но кое-кто всё же пытается прорвать оцепление, чтобы привлечь к себе внимание принца. Среди них оказывается старик – явно не журналист, на вид ему под восемьдесят, в руках он сжимает деревянную трость. Вытянув руку, он цепляется за край рубашки Эдоардо, но начальник охраны резко толкает его в грудь, отчего несчастный валится навзничь на землю.
Замираю как вкопанная. Пока разъяренная толпа подается вперед, я торопливо пробираюсь к упавшему старику. На его лбу пролегла глубокая складка, он болезненно потирает ушибленный локоть.
