Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
Он недовольно цыкает языком, вскидывает глаза, и я вижу звенящую пустоту, залегшую в тех медовых ирисах, которые когда-то считала своим единственным домом.
– За всем этим стоит колоссальная государственная машина, Эдоардо не просыпается поутру с навязчивой мыслью просто так резать людей на плахе. Ты и близко не соображаешь, какие шестеренки приходят в движение, поэтому закрой рот и прекрати эту чертову истерику.
В наступившей тишине слышится лишь рваный шум нашего дыхания, прежде чем я принимаюсь яростно хлопать в ладони – устраивая ему шутовские, полные концентрированной желчи рукоплескания. Жесткая ладонь Элайджи перехватывает моё запястье, заставляя остановиться.
– Давайте не будем терять самообладание. Мы прекрасно знали, что они нанесут ответный удар, теперь нам остается лишь приложить все силы, чтобы… не допустить непоправимого.
– Я знаю наверняка, что Эдоардо не пойдет на их казнь, он в жизни не содрет ни единого волоска с Придворной дамы. – Эта его слепая, фанатичная уверенность выводит меня из себя. До крови вонзаю ногти в ладони, я в полном бешенстве.
– Великолепно, теперь-то мне стало куда спокойнее, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.
Его тяжелый взгляд буквально пригвоздил меня к месту:
– Ты долго еще планируешь перебивать меня и исходить злобой?
– Я еще даже не начинала.
Элайджа приподнимает ладонь, призывая к порядку:
– Ребята, так мы ничего не решим. Лавиния, прошу тебя, позволь ему высказаться.
Делаю судорожный вдох и выдох; плечи натянуты как струны, губы сжаты в тонкую линию. Горько киваю, хотя внутри меня всё клокочет от ярости.
– Я убежден, что заявленная им казнь не состоится, поскольку брат послал мне скрытый сигнал между строк. Он подчеркнул, что завтра утром приговор будет оглашен перед Советом, верно?
Элайджа согласно кивает.
– Тут два неопровержимых маркера: во-первых, эта канцелярская деталь абсолютно излишня, мы никогда не вываливаем регламент процедур черни; во-вторых, у нас с Эдоардо есть вековая традиция отправляться на охоту перед каждым заседанием Совета. Раз уж он акцентировал внимание на том, что Совет вынесет вердикт утром…
– Он закидывает тебе удочку, – Элайджа задумчиво почесывает подбородок. – Где именно вы обычно охотились?
– В лесной чаще к востоку от цитадели дворца. Он жаждет встречи, и чтобы донести эту мысль, использовал код, который понятен лишь нам двоим.
Мне трудно поверить, что Эдоардо ищет рандеву с Артуром ради трогательного семейного примирения.
– Это может оказаться банальной засадой, мы не имеем права ему доверяться.
Артур демонстративно игнорирует моё замечание, его глаза намертво прикованы к Элайдже – так, словно я для него пустое место. Пытаюсь укротить панику, хотя дикий страх удерживает в заложниках каждую мою мысль. Стоит мне надавить сильнее, и они попросту оставят меня за бортом.
Элайджа – оберегая мою шкуру, а Артур – просто чтобы я не путалась под ногами. В конце концов, то омерзение, что он ко мне питает, очевидно без лишних слов. Обида, которая кромсает моё существо на самом интимном, глубинном уровне, но которую я упрямо пытаюсь оправдать. Он не ненавидит меня на самом деле. – Что ж, если принять все меры предосторожности… мы можем рискнуть, но исключительно ради спасения двух невинных душ. Мы будем строго и неотлучно следовать моим правилам, всем всё ясно? – Элайджа переводит тяжелый взгляд с меня на Артуру.
Мы синхронно киваем в знак согласия.
Элайджа возвращается к своему рабочему месту, протягивает руку к ящику слева и извлекает карту, размашисто расстилая её перед собой.
Прежде чем они принимаются чертить план операции, я вскидываю глаза на Артура и озвучиваю ту единственную думу, что мертвой хваткой вцепилась в мой разум.
– Знай: если Эдоардо действительно посмеет отправить их на плаху, я лично выпущу ему кишки.
Вирджиния
Мои минуты сочтены; дежуривший на посту гвардеец был моим должником и пропустил меня тайком. Никому не дозволено посещать приговоренных – таковы новые порядки, установленные Верховным жрецом.
Я нахожу её там, за железными прутьями решетки. Она сидит на голом матрасе, облаченная в простую белую сорочку и скромные черные сандалии. Её голова вздернута к крошечному окошку под самым потолком, откуда пробивается жалкий лучик света. Это больше не та безупречная, величественная Придворная дама, чей стук баснословно высоких каблуков разносился на километры вокруг. Её волосы не собраны в строгую прическу, а тяжелыми волнами рассыпались по спине, и несколько седых прядей упали на плечи.
Прочищаю пересохшее горло:
– Дама.
Она оборачивается ко мне – собранная, царственная, словно находится не в леденящих, душных застенках, а в собственных покоях.
– Вирджиния, как дела во дворце? Моё отсутствие не наделало хлопот?
Отрицательно качаю головой:
– Вы не должны думать о нас, Дама. Мы вытащим вас отсюда, я… я говорила с Его Величеством. Я заставлю его одуматься, ведь он и сам не желает вашей казни за измену.
Она печально улыбается:
– Я знаю, Вирджиния. Абсолютно уверена, что Эдоардо в жизни не причинит мне вреда, я ведь вырастила его как собственного сына. – Она тяжело вздыхает. – Но ему позарез нужен человек, который будет напоминать, что у него есть выбор – кем и каким ему быть. Кто-то вроде тебя. Поклянись, что никогда не оставишь его, что бы ни случилось.
– Не говорите об этом, нам нужно вытащить вас на свобо…
– Поклянись мне. – Её голос мгновенно меняется, становясь суровым и непреклонным – точь-в-точь таким, каким она обычно отдавала приказы.
Испуганно моргаю, потрясенная тем, какая дикая, удушающая обреченность сквозит в её требовании. Словно речь идет о вопросе жизни и смерти. Собираюсь ответить, но тяжелый, размашистый грохот шагов заставляет меня оборвать речь.
Времени больше нет. – Говорят, у Совета есть запись, подтверждающая вину, неопровержимая улика. Верховный жрец лично возглавит заседание, и он настроен кровожаднее всех. Быть может, если… если вы объясните, что ничего не видели, а стража просто проявила халатность…
– Вирджиния, я не стану перекладывать свой грех на чужие плечи, – жестко обрывает она меня. – Я видела их побег и ни секунды не раскаиваюсь в том, что не кинулась наперерез. Схвати их гвардия – их бы давно предали лютой казни, а я бы не смогла коптить это небо, зная, что допустила такое.
Она на корню рушит любые мои попытки спасти её, полностью покорившись неизбежному року. И я не в силах взять в подкорку, откуда в ней эта звенящая легкость и полное отсутствие страха.
– Не смотри на меня так. – Её строгий тон смягчается едва приметной нотой нежности. – Всё хорошо.
Моя нижняя губа крупно дрожит, давая волю лавине эмоций, которую я больше не способна укротить.
– Ты просто сдалась, – осознаю я, и этот выдох сочится горькой обидой и отрицанием. В этой панике я окончательно забываю про этикет и перехожу на «ты». К горлу подступают слезы.
Скрежет проворачивающегося в замке ключа предваряет появление отряда солдат, вооруженных до зубов. Двое бойцов жестко перехватывают меня за плечи, пока третий распахивает решетку камеры.
– Что вы творите?! – ору я в полнейшем ужасе. – Суд назначен на завтрашнее утро! Что вы с ней делаете?!
В ответ – гробовое безмолвие. Даму с грубой жестокостью вытягивают на середину прохода и силой заставляют опуститься на колени прямо на песок. Едва я пытаюсь вырваться из тисков, как меня наотмашь дергают назад и волокут к выходу.
Взгляд Дамы на миг пересекается с моим, и её скорбная улыбка буквально убивает меня изнутри.
– Всё хорошо, Вирджиния, помни о нашей клятве.
Я готова поклясться чем угодно, что успела заметить одинокую слезу, покатившуюся по её щеке за секунду до того, как гвардейцы вышвырнули меня за дверь.
– Будешь совать нос куда не просят – отправишься вслед за ней! – рявкает Сафир, тот самый стражник, которого я умоляла о пропуске.
– Что они задумали, Сафир?! Ты ведь в курсе, да?! Завтра утром её обязан судить Совет, так почему именно сейчас…
Слова застревают у меня в горле. Жуткий, свистящий мотивчик заставляет меня резко обернуться: из глубины коридора чеканным, уверенным шагом шествует Верховный жрец в окружении штурмовиков, сжимающих в руках винтовки. Преодолев разделяющее нас расстояние, он толкает тяжелую дверь, ведущую в самый глухой подвальный сектор казематов, но перед тем как спуститься, на миг застывает, гипнотизируя меня взглядом.
Он подмечает мои влажные от слез глаза, шок и дикую дрожь, бьющую моё тело, словно сухой осенний лист. Видит, что я принципиально не склоняю перед ним голову, лишенная малейшего подобострастия или уважения. Он фиксирует каждую деталь, но не роняет ни слова. Лишь кривит губы в едва заметной, порочной ухмылке и скрывается в темноте спуска. Солдаты тенью следуют за ним.
Зачем… зачем он спускается в подвалы в такой поздний час? Вскидываю глаза на Сафира, но тот трусливо прячет взор – точь-в-точь как убийца, бегущий от призраков собственного разума. И до моего сознания наконец доходит страшная догадка. Я могла бы закричать, орать до тех пор, пока весь дворец и вся нация не пробудились бы от моего вопля.
Гром. Резкий выстрел с корнем вырывает тишину подземелья.
Вздрагиваю всем телом.
Гром. Второй выстрел.
Воздух намертво застревает в моих легких, а пульс сумасшедшим набатом бьет по барабанным перепонкам.
Гром. Третий выстрел.
Я застываю, точно пригвожденная к каменным плитам пола, мышцы натянуты как скрипичные струны.
Тяжелая дверь распахивается, и из темноты выходит Верховный жрец, совершенно буднично поправляя обшлага своей белоснежной сутаны. Он двусмысленно подмигивает мне и как ни в чем не бывало удаляется прочь вместе со своим конвоем.
Я не знаю, из каких потаенных глубин выковыриваю крупицы мужества, чтобы ступить на эти ступени, но ноги сами несут меня вниз – прежде чем рассудок успевает сложить фрагменты той чудовищной картины, которую я до конца дней мечтала бы развидеть.
Изнанка этого склепа полностью опустошает меня.
Мой истошный, безумный крик разрывает каменные своды тюрьмы.
Артур
Солнце еще не взошло, непроглядная тьма окутывает лесную чащу, а ветер лениво шуршит по траве и кронам вековых деревьев. «Эдоардо до сих пор нет».
Элайджа, застывший по правую руку от меня, бдительно сканирует каждый куст тяжелым, суровым взором. Он не двигается. Я прижимаюсь к нему ближе, распластавшись на животе, впрессовав грудную клетку в сырую землю и вытянув ноги. Мы затаились за массивным стволом поваленного дерева, удерживая безопасную дистанцию в строгом соответствии с планом, который начертили в убежище.
Слегка приподнимаю голову: Лавиния примостилась на ветке исполинского дерева прямо над нами, крепко сжимая в пальцах бинокль. Я позволил ей отправиться с нами лишь на одном условии – она займет позицию дозора. Это безопасная высота, неуязвимая для внезапных атак и идеальная для перехвата любого подозрительного движения.
Её лоб прорезала глубокая складка, а плечи окаменели. Обида удерживает её сердце в заложниках, а тревога сковала каждую черточку бледного лица. По тому, как крупно дрожит её нижняя губа, а кончик носа заалел, я безошибочно понимаю: она замерзает. Напрягаю всю свою волю, чтобы отвести взгляд до того, как наши глаза встретятся.
– Элайджа, – шепчу я едва приметным выдохом, чтобы она сверху меня не услышала. Сбрасываю с плеч тяжелую черную куртку, оставаясь в одной толстовке. – Лавиния жутко замерзла.
Протягиваю ему вещь, и Элайджа без лишних расспросов перехватывает ткань и поднимается во весь рост.
– Лавиния, накинешь еще одну куртку?
– Спасибо, Элайджа, ты буквально читаешь мои мысли. На этой ветке форменный ледник. – Чистый, хрупкий голосок, способный воспламенить каждую клеточку моего существа.
Элайджа снова ложится на землю рядом со мной, принимая прежнюю позу, и пристально всматривается в мое лицо.
– И долго ты еще планируешь внушать ей, будто питаешь к ней лютую ненависть?
«Внушать ей, будто питаю к ней лютую ненависть».
– Ни в одной из прожитых жизней, ни в одном из миров или обличий я бы в жизни не смог возненавидеть эту девочку.
– О, в этом я уверен лучше кого бы то ни было… поверь мне, – отзывается он тихо, и его голос звучит как единственный свидетель моих самых потаенных чувств. – Так зачем ты выстраиваешь этот фарс? В этом нет ни капли смысла… если только ты не отталкиваешь её ради того, о чем я думаю.
Он касается моего плеча, я поворачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются на миг. Я выкладываюсь на полную, чтобы замаскировать тот океан боли, в котором заживо тону, но он без труда проходит сквозь мои заслоны и добирается до сути.
Его лицо мгновенно озаряется догадкой. Я снова устремляю взор на пустой горизонт.
– К тебе возвращается память. – Он осознает это с ликованием, которого я не разделяю. – Почему ты скрыл это от меня?
Мой разум действительно затопила лавина воспоминаний из прошлых перерождений – обрывки картин и звуков моей сущности в других сотнях прежних воплощений. Меня буквально разрывает от этих образов.
– Это лишь отдельные вспышки, ничего цельного.
Он недовольно качает командой:
– Твоя память еще не восстановилась до конца, иначе ты бы уже слился в единое целое с тем, кем являешься на самом деле – со Злом. Но это уже колоссальный прорыв! А значит… – он делает секундную паузу. – Ты обязан был увидеть её. – Он чеканит последнее слово, безошибочно нащупав самое слабое, уязвимое звено в моей броне.
Она. Лавиния.
– Закрыли тему, давай сосредоточимся на операции.
– Ты держишь её на дистанции лишь потому, что боишься намертво сковать её со своим проклятым роком. Ты задыхаешься от вины из-за нее.
Хмурю брови. С какого перепугу он читает мои мысли, словно раскрытую книгу? Он ухмыляется, будто услышал мой немой вопрос.
– Артур, я нянчил твое самое первое воплощение, я был твоим тюремщиком, кормил тебя и врачевал твои раны. Ты можешь перерождаться хоть сотню раз подряд, но твоя логика ни на йоту не изменилась с пор того десятилетнего мальчишки, которого собственный отец заживо замуровал за железной решеткой.
Меня пробирает ледяная дрожь.
– Я – это не он. – Я чеканю каждое слово с мучительной медлительностью. – Вбей это в свой кусок черепа и навсегда выжги любые безумные надежды на эту вендетту.
Я не помню ничего из тех событий, что развязали этот ад, и не испытываю ни малейшего желания вспоминать. Я до последнего вздоха буду противиться тому, чтобы вновь нажать на тот внутренний спусковой крючок, который лишает меня рассудка и позволяет инородной твари управлять моими действиями.
Что бы за скверна ни обитала внутри моей плоти, я никогда в жизни не позволю ей прорваться наружу.
Элайджа тяжело вздыхает:
– Я наивно полагал, что ты примирился со своим истинным «я», но мы слишком далеки от слияния того, кем ты был, с тем, кто ты есть сейчас.
– Я не намерен устраивать новые кровавые бойни.
Детали последних секунд жизни Короля Давида преследуют меня по пятам; что бы я ни делал, я физически вижу бурую кровь, стекающую по моим ладоням, и не важно, сколько часов я провожу под горячими струями воды… эти багровые пятна остаются на коже, равно как и этот удушающий запах. Хрип последнего вздоха Короля, паника, исказившая его старческие черты, и та неукротимая, звериная жажда мести, что вихрем неслась по моим венам.
– Рано или поздно ты примешь каждую часть своей души. – Та слепая убежденность, с которой звучит его голос, заставляет меня окаменеть от ужаса.
Кончики пальцев немеют от пугающего отстранения. Хаос, бушующий в моем разуме, подобен свирепому смерчу, который заживо сжирает любые крупицы уверенности, – яростный поток ветра, без конца путающий карты моих воспоминаний.
Мне тяжело сообразить, что из этого принадлежит мне, а что – чужое. Где истина, а где грандиозная ложь.
Картины прошлых воплощений намертво сплетаются с реальностью настоящего, а лавина противоречивых чувств застилает взор плотным туманом.
Но посреди этого безумия лишь одна деталь не сдвинулась со своего места ни на миллиметр – мои воспоминания об Эдоардо.
«Мы ведь братья, Эдоардо».
Тот день, когда он только явился на этот свет; его первые робкие шаги по бесконечным переходам дворца; день, когда я лично учил его держать эфес меча, и даже наша самая первая тайная вылазка за пределы замковых стен. Всё это высечено в моей памяти во всех деталях: наши распри, его строптивое упрямство, то, как неуклюже он пытался просить прощения, и даже та едкая ирония, которой он то и дело жалил каждого вокруг.
«Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться – и я окажусь рядом. Всегда».
Моё обещание до сих пор в силе, оно намертво впечатано в мою кожу и течет вместе с кровью. Оно не аннулируется ради мести Зла.
– Ни за что на свете… – шепчу я каждой клеточкой своего существа. – Ни за что на свете я не соглашусь пустить кровь собственному брату.
Элайджа делает резкий жест, повелевая мне заткнуться.
Гробовая тишина принимает мои слова, придавая им еще более священное, обрядовое звучание.
– Там кто-то есть… – голос Лавинии едва приметно царапает воздух над головой. – Кажется, всадник.
Напрягаю зрение, но ничего не вижу в утренних сумерках. Цель еще слишком далеко. Элайджа перехватывает винтовку, с щелчком досылает патрон в патронник и застывает в позе снайпера. Один его глаз прильнул к оптическому прицелу, левая ладонь подпирает ствол, а указательный палец замер на спусковом крючке. Знаю, что всё это – регламент нашего плана, но мне жизненно необходимо убедиться, что он принял мои условия.
– Не смей стрелять в Эдоардо.
В ответ – ни слова; он неподвижен как каменное изваяние, точно солдат на передовой.
– Элайджа, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Если ты посмеешь задеть его хоть вскользь…
– Я исполню твою волю, – цедит он, не отрывая взгляда от прицела. – Буду лишь уповать, что ты не проклянешь себя за это решение. А теперь – марш, твой брат уже на месте.
«Он пришел. Я знал, я был в этом уверен».
Киваю:
– Спасибо. – Поднимаюсь на колени. Вскидываю глаза на Лавинию и замечаю, что она неотрывно буравит меня взглядом, а в её лазурных радужках полыхает искра дикого страха. Склоняюсь к самому уху Элайджи, роняя финальный приказ: – Если дело запахнет керосином, уволакивай её отсюда силой.
Лавиния
Артур награждает меня последним, тяжелым взглядом, который медленно скользит по каждой черточке моего тела, и меня мгновенно затапливает волна той обжигающей дрожи, на которую способен лишь он один. Мне хочется выплеснуть ему тысячу слов, но он не оставляет мне ни единой секунды. Едва слышно шепчет что-то Элайдже; тот покорно кивает в ответ, после чего Артур стремительным шагом покидает наше укрытие.
Провожу глазами его удаляющийся силуэт. Дурное предчувствие ледяной змеей сворачивается в груди. Элайджа, в отличие от меня, собран и хладнокровен. Он сжимает в руках оружие, впившись глазом в оптику, а его указательный палец замер на спуске.
Прижимаю бинокль к глазам и ловлю фигуру Эдоардо, спешивающегося с коня. Он шагает вперед – судя по всему, без оружия – прямиком навстречу Артуру. Они замирают в нескольких шагах друг напротив друга.
Пульс срывается в сумасшедший галоп. «Сколько бы я отдала за то, чтобы просто услышать их разговор».
– Артур ведь будет следовать плану, верно? – повышаю я голос от нарастающей паники.
– Только теперь ты соизволила за него испугаться?
Опускаю на него тяжелый взгляд сверху вниз:
– Я боялась за него каждую чертову секунду, – отчеканиваю я. И это чистая правда… Вопреки всей моей ярости и его леденящей жестокости, разбросавшим нас по разные стороны баррикад, я физически задыхаюсь от удушья, зная, что его жизнь висит на волоске. – Он ведь не замышляет никакого безумства, скажи? Вы ведь не плетете заговоров у меня за спиной… Потому что клянусь – я способна разнести весь этот чертов чертеж к чертям.
– Лавиния, – его голос резко срывается, в нем проступает надлом. – Немедленно слезай вниз.
Почему? Хватаю бинокль и снова устремляю взор на горизонт. Шеренга из более чем сотни вооруженных до зубов всадников королевской гвардии лавиной несется прямиком к точке, где застыли Артур и Эдоардо.
– Спускайся, кому сказано!
Вздрагиваю всем телом. Опускаю ладонь на сырую ветку и одним рывком цепляюсь за ствол, спешно съезжая на землю. Эдоардо притащил за собой хвост, я так и знала.
Элайджа вскидывает винтовку, и оглушительный выстрел громом разносится по лесной чаще. Согласно нашему чертежу, это условный сигнал, призванный предупредить Артура о присутствии незваных гостей.
Снова приникаю к окулярам бинокля: Эдоардо активно жестикулирует руками, он явно взвинчен и паникует, в то время как Артур стоит неподвижно. С этой позиции он застыл ко мне спиной, и я не в состоянии разглядеть выражение его лица.
– Почему он не бежит?! – ору я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла.
Гробовое молчание Элайджи лишь сильнее подливает бензин в этот адский пожар, но я отчаянно пытаюсь сохранить остатки веры.
– Стреляй еще раз! – Дыхание становится рваным, а удушающий страх давит на лопатки. – Давай же, Элайджа!
Элайджа снова вскидывает ствол и давит на спуск. Артур даже не вздрагивает.
«Он демонстративно нас игнорирует».
Мертвой хваткой сжимаю пластик бинокля от бессильной ярости, как вдруг замечаю, что впереди всей кавалерийской лавины на коне несется Верховный жрец. На крупе его лошади поперек седла переброшено безвольное тело, укутанное в белоснежную простыню. Подрываюсь на ноги, Элайджа зеркально повторяет моё движение, и его жесткая ладонь мертвой хваткой перехватывает мое предплечье еще до того, как я успеваю сделать шаг.
Жрец плавно осаживает жеребца с порочной, садистской ухмылкой на лице, после чего победоносно вскидывает руку вверх – и вся кавалерийская армада за его спиной застывает как вкопанная.
С гримасой глубокого, шкурного презрения он пинком сбрасывает укутанное тело на землю, и оно бесформенным мешком валится в грязную траву прямо к их копытам.
– Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! – орет он во всё горло, так что его истошный лай эхом разносится даже до нашего укрытия.
Простыня сбивается в сторону, обнажая нижнюю часть тела, и вид двух безжизненных, мертвенно-бледных ног заставляет меня мгновенно заледенеть от ужаса. Дрожащими пальцами судорожно кручу колесико фокуса, выкручивая увеличение на максимум: ногти на пальцах мертвой женщины покрыты аккуратным лаком того самого алого цвета, который я уже видела во дворце. Резкий порыв ветра взметает верхний край полотна, полностью являя лицо.
И я ломаюсь.
Мой истошный, безумный крик разрывает воздух лесной чащи – так кричит новорожденный младенец, делая свой самый первый глоток кислорода: дикий, первобытный, скованный животным террором и полностью неуправляемый. Я ору до тех пор, пока легкие не начинает выжигать острая боль, ору, вонзая ногти глубоко в сырую землю, пока слезы бешеной ярости градом катятся по моим щекам.
Я не помню, чтобы когда-либо в жизни испытывала настолько чудовищную муку, способную с мясом дробить кости.
Я не помню, чтобы когда-либо кричала с такой силой, готовая в клочья разорвать собственные голосовые связки.
Я не помню, чтобы во мне когда-либо просыпалось это первобытное, бешеное желание выпустить кому-то кишки.
Я забыла, как дышать.
Я перестала слышать.
Я перестала видеть.
Я напрочь забыла, какой вообще была моя жизнь до того, как в ней появилась она. Придворная дама.
Глава 40
Артур
Я прокручивал в мыслях эту встречу такое бесчисленное количество раз, что сейчас попросту не нахожу подходящих слов. Я неотрывно гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания намертво выжечь в своей памяти каждую деталь: залегшие под глазами тяжелые тени, багровую сетку лопнувших сосудов у склер, иссушенные щеки, резко очертившие скулы, и окаменевшие плечи.
Пустая, обнаженная и леденящая оболочка.
Он застывает в нескольких метрах от меня, и его тяжелый взор прошивает моё нутро насквозь. Я не в силах разгадать это выражение лица – он словно сбросил прежнюю кожу и облачился в незнакомую мне, монолитную броню. На его голове камнем покоится помпезный венец, усыпанный искрами бриллиантов.
– Ты пришел, – выдыхаю я едва слышно. – Ты… в порядке? – повышаю я голос.
– И ты действительно смеешь меня об этом спрашивать?
Его голос – единственное, что я еще способен узнать в этом человеке, хоть он и отравлен глухим подозрением, которое намертво пригвождает меня к земле.
– Зачем ты здесь? – цедит он. – Разве у тебя нет при себе меча, чтобы пронзить мою грудь ради своей великой мести?
Его слова баллистическими снарядами вонзаются мне прямо в сердце. Жгучий стыд и полное бессилие закипают внутри меня.
– Ты действительно веришь, будто я способен поднять на тебя руку?
В этих застывших, суровых чертах лица не проскальзывает ни единой живой ноты. Словно он намертво прирос к маске, которую наотрез отказывается срывать. Он высоко задирает подбородок, его глаза буквально обыскивают меня, будто он с величайшим трудом узнает во мне родного брата, который его вырастил.
– Это всё еще я. – Я приподнимаю открытые ладони вверх. – Почему ты смотришь на меня так, словно перед тобой чужак?
– Потому что ты не видел того, свидетелем чего стал я. – Его голос крупно вибрирует от ярости. – Я видел монстра, упивающегося собственной кровавой баней.
Судорожно моргаю, и волна вины заживо хоронит меня под собой. Делаю тяжелый шаг назад.
– Ну конечно, теперь-то до твоего разума, наверное, дошло, почему я так на тебя смотрю… Ты хладнокровно зарезал нашего отца прямо у меня на глазах!
Скрежещу зубами; те багровые картины бойни вновь берут мой разум в заложники, а истошные крики умирающих намертво сливаются с реальностью. Ловлю себя на том, что покрываюсь липким потом, превращаясь в пороховую бочку, готовую сдетонировать в любую секунду. Вот кто я такой на самом деле.
– Ты не прочел…?
Он удивленно вскидывает бровь.
«Письмо». Но я не успеваю договорить – оглушительный выстрел винтовки с корнем вырывает тишину леса. Условный сигнал Элайджи. Эдоардо мгновенно опускает ладонь на эфес меча, приготовившись к атаке.
– Не смей обнажать клинок, – умоляю я его.
Мои широкие плечи полностью закрывают его от окуляров Элайджи и Лавинии; заметь они, что он схватился за оружие, ни один из них не колеблясь ни секунды ринулся бы мне на выручку. А это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете.
– С кем ты явился? Это она, верно? Лавиния. – То, с каким шкурным презрением он выплевывает её имя, заставляет меня содрогнуться. – С первой секунды её появления во дворце начались все наши беды.
Если еще мгновение назад в его глазах покоилась лишь ледяная апатия, то сейчас чистая ярость воспламеняет его темные радужки.
– Эдоардо… – Второй выстрел обрывает мою речь, прахом развеивая любые попытки достучаться до него. Брат перестает меня слушать, лихорадочно отступает на пару шагов и озирается по сторонам, контролируя периметр.
– Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! – Словно гром среди ясного неба, монументальный мужской бас взрывается у него за спиной. Эдоардо резко оборачивается к вершине холма. Замечаю всадника в белоснежной сутане, окруженного плотным кольцом вооруженной стражи.
Даже если я побегу, выкладывая остатки воздуха из легких, нам не уйти от этой атаки. Их слишком много, не меньше пятидесяти, а то и больше.
Перевожу взгляд на спину своего брата.
– Это ведь не твоих рук дело, скажи? – прошу я. Он молчит, замерев в двух шагах передо мной и упорно не поворачивая головы. Элайджа и Лавиния свято верили, что это банальный капкан, но я отказывался в это верить. Он бы в жизни так не поступил, я был в этом уверен. – Отвечай мне! – Пытаюсь перехватить его за руку, чтобы силой заставить повернуться, но в секунду каменею.
Истошный, безумный крик разрывает утреннее безмолвие, заставляя каждую молекулу в моем теле содрогнуться. Этот вопль штурмует моё подсознание и мгновенно воспламеняет кровь в венах. Лавиния. Оборачиваюсь, лихорадочно выискивая её глазами в той точке, где оставил их, – и застываю: она согнулась пополам от осязаемой, нечеловеческой муки.
Вздрагиваю всем телом и, проследив за вектором её взгляда, чувствую, как неукротимый, инородный жар затапливает моё существо. Мои глаза дико расширяются: на сырой траве покоится безвольное тело, укутанное в белую простыню и начисто лишенное каких-либо признаков жизни.
Безумный крик Лавинии превращается в удушающий набат, под аккомпанемент которого я заживо проваливаюсь в бездонную пустоту. Испачканные в грязи волосы, не успевшие сомкнуться веки, посиневшие губы и мертвенно-серая кожа… тело, у которого с корнем вырвали остатки человеческого достоинства, бросив в грязь как постыдную, гнилую вещь.
Тело женщины, которая меня вырастила и вынянчила. Той, что бережно направляла каждый мой робкий шаг в стенах этого дворца, чья мудрость и благородное изящество заставляли трепетать любого, кому доводилось её знать.
– Нет! – Воздуха критически не хватает, я прижимаю ладонь к груди, пока кожа начинает полыхать так, словно её окатило волной раскаленной лавы.
Наглый хохот ублюдков, празднующих триумф, – так, словно этот труп является трофеем, достойным их шкурных рукоплесканий, – детонирует внутри меня яростную, монструозную реакцию, которая станет их приговором. Сжимаю кулаки, наблюдая, как они хрипят, испуская дух, готовый вырезать их всех до единого без капли жалости.
Но внезапная пуля сносит левое плечо Эдоардо; он с глухим стоном валится на землю, судорожно впиваясь дрожащими пальцами в рану, чтобы унять кровотечение. Выстрел прилетел прямиком из нашего укрытия, и у меня нет ни единого сомнения в том, кто спустил курок. Лавиния мертвой хваткой сжимает в руках винтовку Элайджи, полностью ослепленная бешеной яростью.
«Знай: если Эдоардо действительно посмеет отправить их на плаху, я лично выпущу ему кишки».
Эти слова громом грохочут в моей голове, как никогда прежде. Элайджа пытается перехватить оружие, но она, не колеблясь ни секунды, досылает следующий патрон в патронник.
– Закройте собой Его Величество! – Истошный вопль Жреца срывает гвардию в атаку.
Лавина вооруженных до зубов людей несется, чтобы взять меня в кольцо, но самым опасным существом во всей этой вселенной сейчас является девчонка с глазами цвета грозового неба. Девочка, которая не остановится, потому что полностью лишилась рассудка. В эту секунду ничто на свете не способно укротить её гнев.
Она ни за что не поверит мне, кричи я ей, что Эдоардо никогда в жизни не желал смерти Дамы. Не поверит, скажи я, что мой брат прямо сейчас захлебывается слезами – и вовсе не от боли из-за пробитого плеча, а от чего-то бесконечно более глубокого, имеющего те же самые корни, что и её безумный крик.
