Текст книги "Опьяненная любовью (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)
Артур направляется к выходу, а я застываю со сжатой в руке тряпкой. Вирджиния протягивает мне ведро со всем необходимым и слегка подталкивает к двери. Медлю, сердце колотится в горле. Не знаю, откуда у меня берутся силы идти за ним; я вижу только его внушительную спину и широкие плечи. Следую за ним по узкому коридору в абсолютном молчании. Как он может быть таким спокойным? Почему не взорвется от ярости? Он останавливается перед деревянной дверью, поворачивает ручку, пригибается и входит.
Захожу следом и закрываю дверь. Это маленькая комната, где на столике разбросаны перевязочные средства, а в центре стоит медицинская кушетка. Вверху слева – крошечное прямоугольное окно, а круглый плафон на потолке освещает сероватые стены тусклым светом. Опустив взгляд, замечаю пятна крови на деревянном полу.
Ставлю ведро на пол, беру тряпку, щетку и моющее средство. Боковым зрением вижу, как Артур ложится на кушетку, закрывает лицо рукой и замирает в строгом молчании, будто спит. Поднимаю на него взгляд: его грудь медленно вздымается и опускается; он, должно быть, истощен после только что закончившейся битвы.
Надеваю перчатки и принимаюсь за дело. В голове теснятся тысячи вопросов, но я не смею произнести их вслух. Тряпкой стираю самые крупные пятна, затем лью на пол моющее средство и прохожусь щеткой по всем углам комнаты.
Слышал ли он слова Короля и Жрецов?
С силой тру место, где кровь уже успела засохнуть.
Наверняка слышал, так почему же… почему он молчит?
Пальцы крепко сжимают рукоять щетки, вожу ею взад-вперед.
Почему он не бунтует? Почему ничего не предпримет?
Взад и вперед.
Неужели он действительно готов позволить использовать себя как марионетку, позволить им заставлять его убивать, выставлять напоказ его навыки киллера?
Продолжаю повторять себе, что это не тот Артур, которого я знала. Это не тот человек, что чинил мой разваливающийся дом; не тот, кто слушал мои слезы; не тот, кто каждый вечер ждал меня после работы, чтобы вместе вернуться домой.
Перед глазами вспыхивают самые страшные сцены боя на Арене. Одна за другой. Снова и снова. Мольбы осужденных, покрытый кровью меч, предсмертные стоны, крики боли и та брутальная холодность, с которой Артур сметал каждого, кто оказывался перед ним.
Вздрагиваю – чья-то рука обхватывает моё запястье. Артур стоит передо мной, его пальцы касаются кожи, а кивком он указывает на опрокинутое ведро. Это я сделала? Удивленно приоткрываю рот – должно быть, я задела его, сама того не заметив.
Он изучает моё лицо, заглядывает внутрь, одним взглядом считывая слова, которые я не произношу. Будто почувствовав мои эмоции, он отпускает руку и отступает на шаг.
– Почему? – шепчу я.
Ответа нет.
– Почему, Артур? – Повышаю голос. – Ты не был таким… ты… ты не был этим человеком.
Горькая улыбка кривит его лицо: – В твоем мире.
– Да, в моем мире. И что с того? Кого я знала? Призрака?
– Ты снова меня судишь. У тебя это хорошо получается, – в его голосе сквозит сарказм.
Трясу головой: – Прости, я должна сказать, что ты герой? Этого желает Ваше Высочество?
Он смеется, и этот смех совсем не похож на тот веселый и полный жизни, что я помню – он мрачный и пустой.
– Я не чувствую раскаяния. Не чувствую стыда. Не чувствую, что совершил ошибку. Потому что… – он подходит ближе, наши тела разделяет лишь вздох, – …убивать для меня естественно. Совесть, отвращение и чувствительность в бою мне не знакомы. Либо я, либо они.
– Не знакомы? А вот ложь сидит на тебе как влитая.
Его лицо становится серьезным: – Поверь, я еще никогда в жизни не был так искренен.
– Они тебя умоляли, Артур. – Мой голос срывается, глаза наполняются влагой, и я впиваюсь ногтями в ладони. – Я ни на секунду не верю, что тебе действительно всё равно. Можешь носить эту бесстрастную маску сколько угодно, но рано или поздно… то, от чего ты бежишь, тебя догонит.
Он стискивает челюсть: – Поверь мне, когда я говорю, что мне плевать. Я убиваю всегда. Меня никогда не мучило чувство вины, и это делает меня отличным от тебя и от других. Так что суди меня сколько влезет, это ничего не изменит. – Он отворачивается ко мне спиной.
Что-то внутри меня гаснет. – Я тебя не узнаю, – признаюсь шепотом.
Он снимает верх костюма и бросает на кушетку, скрывая лицо от моего взгляда. Всё, что я вижу – его спина. Он не отвечает, не говорит ни слова. Молчит, будто ему совершенно наплевать.
Снова начинаю возить щеткой по полу и не замечаю, что в глазах стоят слезы, пока одна из них не скатывается по щеке. Торопливо вытираю её тыльной стороной ладони и продолжаю уборку. Еще не хватало, чтобы «мистер Холодность» увидел меня такой. Он, который без малейшего труда способен стереть даже тень эмоции.
Поднимаю взгляд и замечаю, что он сидит на кушетке с обнаженным торсом; его живот покрыт синяками и кровоподтеками. Округляю глаза, видя, как он снимает пропитанную кровью марлю с правой руки, чуть ниже плеча. Пытается одной рукой открыть антисептик, но у него не получается.
Тут же бросаю щетку и подхожу ближе. Забираю антисептик из его рук, лью его на чистую марлю под его взглядом, который пробирает до костей. Поворачиваюсь к столику с медикаментами и беру всё необходимое, прежде чем снова встать перед ним. Начинаю промокать рану – она довольно глубокая, и только сейчас я вспоминаю момент, когда один из осужденных ударил его ножом.
– Ты плачешь? – шепчет он, наклонив голову.
– Нет. – Мой голос дрожит. Влажные глаза выдают меня; я сильнее прижимаю марлю, которая тут же пропитывается кровью. Беру другую и снова прикладываю к коже.
Его дыхание касается меня, а аромат мускуса наполняет ноздри. Несмотря на то, что я видела ярость, с которой он убил больше десяти человек, мне не страшно быть рядом с ним.
– Плачешь, – повторяет он, но на этот раз это утверждение.
Изо всех сил стараюсь смотреть только на его плечо и не поднимать глаз. – Нужно было сразу сказать, что ты ранен, – бормочу я. Печаль от того, в каком он состоянии, омрачает моё лицо и тяжестью ложится на грудь.
– Когда я должен был тебе сказать? Когда ты смотрела на меня как на монстра?
С трудом сглатываю: – Я не смотрела на тебя так, я вовсе не считаю тебя монстром.
– Конечно, поэтому ты и не можешь смотреть мне в лицо, когда говоришь это.
Выбрасываю марлю и использую следующую, смоченную антисептиком. Краем глаза вижу, как он стискивает зубы от боли. Поднимаю взгляд на него и с предельной серьезностью нарушаю тишину:
– Я не считаю тебя монстром, но не жди, что я буду рукоплескать такой бойне. Я никогда не смогу этого сделать. Если бы ты не вмешался, я бы сама высказала Жрецам всё, что думаю.
Заканчиваю дезинфицировать и перебинтовываю ему руку. При этом я наклоняюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от его груди. Его губы почти касаются моего лба.
– Знаю, что высказала бы, у тебя это на лице было написано. Я вмешался специально, – шепчет он.
Его слова вызывают целую вселенную мурашек, которые пробегают от кончиков волос до кончиков пальцев ног. Он сделал это специально. Он наблюдает за тем, как я осознаю смысл сказанного. С бешено колотящимся сердцем закрепляю повязку пластырем.
– Почему? – спрашиваю я его.
– Скажи мне ты, почему ты решилась на такое безумие – пойти против Жрецов в одиночку? – В его словах слышится легкий упрек, который, не будь мы в такой ситуации, заставил бы меня улыбнуться.
– Ты не слышал их, они тебя… – осекаюсь. Как мне сказать ему? Что твой отец использует тебя как оружие и хвастался перед Жрецами, что умеет играть на твоих слабостях, заставляя убивать любого, кого он пожелает?
– Я слушаю.
Вздыхаю: – Забудь.
– «Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата». – Я округляю глаза. – Они ведь это говорили, верно?
В моем взгляде отражается замешательство: – Ты их слышал?
Он кивает: – Я слышал всё. Эти разговоры сопровождают меня с самого детства. Я прекрасно знаю, как легко им мной манипулировать. Но я не понимаю одного – почему ты хотела вмешаться?
Моргаю: – Чтобы заставить их замолчать! Они же животные… мне противно видеть, как они говорят о вас… как… как они тебя воспринимают. Ты не машина. Ты – Артур.
В его медовых глазах вспыхивает искра, озаряющая всё лицо. Он приоткрывает губы, удивленно вскидывая брови. Затем опускает взгляд и улыбается.
– Что такое? – спрашиваю я. – Почему ты смеешься?
– Приятно, когда есть кто-то, кто напоминает мне об этом, понимаешь? Иногда я и сам об этом забываю.
Гнев, что кипел во мне раньше, сменяется нежностью. Он слезает с кушетки, подходит к столу и берет мазь. Начинает втирать её в синяки круговыми движениями; пытается достать до самых болезненных мест, а те, до которых не дотягивается, оставляет как есть. Качаю головой и вздыхаю. Забираю мазь из его рук, на что он бросает на меня озадаченный взгляд. Его растили с одной целью – сделать способным на хладнокровное убийство. И теперь он сам с трудом понимает, где его предел.
Осторожно наношу крем на его обнаженную спину. Сначала он вздрагивает, но затем упирается руками в кушетку и позволяет мне продолжить. Я касаюсь каждого сантиметра израненной кожи, и он не отстраняется – напротив, мышцы под моими пальцами расслабляются.
– Артур, ты ведь покрасил папину скамейку в мой любимый цвет и вернул её в сад, – шепчу я.
Он поднимает голову и смотрит на меня искоса.
– Я буду напоминать тебе о каждом твоем добром поступке всякий раз, когда они будут обращаться с тобой как с машиной войны. Чтобы ты не забыл, кто ты такой, – обещаю я.
Потому что, даже став свидетелем бойни, даже не увидев на его лице тени сожаления за содеянное, я, глядя на него, не могу видеть никого другого, кроме юноши, который не хочет терять тех, кого любит. Он ложится на кушетку, погружаясь в глубокое молчание, словно смакуя мои слова. Вздыхаю. Он бы сделал всё ради брата. Всё что угодно, невзирая на мораль. У его преданности близким нет границ, и Жрецы знают это слишком хорошо.
Я заканчиваю дезинфицировать комнату, пол теперь буквально сияет. Оборачиваюсь и вижу, что Артур уснул прямо на кушетке. Его ангельское лицо, расслабленное во сне, вызывает у меня непроизвольную улыбку. Что-то внутри заставляет меня остаться рядом, что-то отказывается уходить.
Существо с ангельскими и невинными чертами, превращенное в безжалостного убийцу с самого детства – он похож на прекраснейшее из плотоядных растений, способное сожрать любое насекомое, заманив его к себе.
Дверь открывается, и сердце замирает в горле. Анна смотрит на меня с раздражением и жестом велит выйти. Оставляю Артура одного, стараясь запечатлеть в памяти этот чистейший образ, почти сверхъестественный в своей красоте.
Выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. Анна стоит, скрестив руки на груди, челюсть плотно сжата. Порезы на её лице заклеены пластырями, на лбу и скуле темнеют синяки. Мой взгляд падает на её забинтованное запястье.
– Это первый раз, когда ему удалось уснуть после схватки на Арене. Что ты ему дала?
Растерянно моргаю: – Ничего, леди Анна.
Что я должна была ему дать? И что значит – «первый раз удалось уснуть»?
– Хочешь сказать, он просто взял и заснул? Без кошмаров, без криков? Совсем ничего?
Киваю: – Я убиралась, как мне и велели. Принц прилег на кушетку отдохнуть.
– Хорошо, – бросает она, но тон остается раздраженным. – Я останусь на часах. Можешь возвращаться к остальным. – Она садится на пол прямо перед дверью Артура.
Выгибаю бровь: – На часах? Не совсем понимаю, – признаюсь я.
Она вздыхает: – Он страдает бессонницей, а те редкие разы, когда ему удается забыться сном, он просыпается с криком. Впрочем, тебе этого знать не обязательно. Можешь идти. – Ядовитая улыбка напоминает мне о жестокой стороне характера Анны.
На мгновение я забыла об этом, видя её в таком состоянии и зная, к чему её принуждали с малых лет. Киваю – сейчас не время с ней спорить. Отворачиваюсь и иду прочь. Я не знала о бессоннице Артура. Пытаюсь вспомнить моменты, когда видела его спящим: он никогда не казался измученным, и я ни разу не слышала его криков посреди ночи.
Может, это просто предлог, чтобы выставить меня? Но зачем? Она могла просто приказать, и я была бы обязана подчиниться без лишних слов.
Делаю несколько шагов, но останавливаюсь. Оборачиваюсь и смотрю на неё: она выглядит изможденной и опустошенной, лишенной привычного высокомерия и спеси. Сидит, прислонившись затылком к стене, обхватив себя руками.
– Леди Анна, – шепчу я. Возможно, ей, как и Артуру, нужен кто-то, кто напомнит, что она человек. Ей, которая, вероятно, завидует таким девушкам, как я – выросшим без мысли о том, чтобы отнимать чужую жизнь.
Она фыркает: – Ну и что еще? – огрызается она.
– Вы не были рождены для того, чтобы убивать.
Никакой реакции. Она лишь закатывает глаза и снова начинает меня игнорировать. «Что ж, я хотя бы попыталась». Иду дальше по коридору, и когда уже собираюсь свернуть за угол, бросаю на неё последний мимолетный взгляд. Могу поклясться – в этот миг внутри меня что-то надламывается.
Анна плачет, содрогаясь от рыданий.
Глава 23
Лавиния
Эти циклы были мучительными: четыре дня подряд повторялся один и тот же сценарий. Океан крови и жестокости, который затихает лишь после вмешательства Артура и его меча. Аплодисменты, громкие анонсы, официальные заявления…
С каждой схваткой трое аристократов покрываются всё новыми ранами и синяками, но Короля и Жрецов это не волнует. Для них достаточно того, что Артур демонстрирует в прямом эфире свой потенциал. Физическое или ментальное состояние этих молодых людей не имеет значения – важны лишь удовлетворение народа и экстаз толпы, ликующей перед экранами.
После завершения второго цикла меня вызвали в перевязочную под тем же предлогом, что и накануне: отмыть кровь с пола. Артур лежал на кушетке, избитый, с такой пустотой в глазах, которая способна поглотить любой свет.
– Ты провожал меня домой каждый вечер после работы, чтобы мне не пришлось идти одной.
Я увидела изумление в его глазах, а затем, наконец, искру живой эмоции. Его губы растянулись в слабой улыбке.
Так продолжалось и в последующие дни, вплоть до сегодняшнего – предпоследнего. Открыв дверь, я застаю его за попыткой перебинтовать руку. Забираю марлю из его пальцев и помогаю продезинфицировать свежую рану.
– Артур, всего лишь одним взглядом ты понял, что в прошлом кто-то касался меня без моего согласия. И благодаря этому я почувствовала себя менее грязной и менее виноватой.
Он замирает, и его лицо озаряется человечностью, бесконечно далекой от этой ненасытной жажды насилия.
Остался всего один. Всего один день, и этот ад закончится. Иду по коридору, ведущему к общежитиям вспомогательного здания. Сегодня последний цикл – мне больше не придется смотреть, как он хладнокровно убивает, не придется видеть, как он угасает. С ним обращались как с машиной смерти, и он подавляет в себе малейшие намеки на чувства, чтобы просто пережить эту боль.
Отворяю дверь в общую комнату; девушки уже собрались у телевизора. Сажусь на диван. На экране показывают Арену, а в дверях появляются королевские гвардейцы – они рассаживаются в креслах, обсуждая исходы предыдущих боев. Анна хромает, Артур и Эдоардо поддерживают её под руки.
Габриэль разочарованно качает головой, закинув руки за голову и не отрывая взгляда от экрана. – Они на пределе, им нужно остановиться.
Парень рядом с ним кивает: – Ну, сегодня последний день. Кто знает, какое безумие припасли Жрецы, чтобы пощекотать нервы публике.
– Но это же их уничтожит. Они уже более чем достаточно доказали, на что способны, не понимаю, зачем их так гнать, – комментирует Вирджиния.
Габриэль вздыхает: – Потому что это работает. На улицах больше нет паники. Внимание граждан переключилось на события на Арене, а не на Первое знамение. Жрецы отвлекают их, чтобы те забыли о серьезности ситуации снаружи.
Подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками. Принцы и Анна не выдержат новых боев, они истощены и покрыты ранами, которые не успевают заживать.
– Это правда… как бы ни было горько это признавать, – шепчет Джесс, сидя на ковре. – Это работает. Тревога из-за пробуждения Зла утихла, все чувствуют себя в безопасности, зная, что королевские потомки так сильны.
Хмурюсь. Сильны? Это их определение силы? Доводить до крайности, бросать в ситуации жизни и смерти, принуждать к нечеловеческой жестокости. Какая мерзость. Дрожь пробегает по всей спине, пока в кадре Король Давид и Жрецы проходят по трибунам к своим обычным местам. Массивная стеклянная преграда отделяет их от возможных атак, поэтому они спокойны – они знают, что защищены. Гвардейцы окружают их со всех сторон.
Артур и Эдоардо, кажется, обсуждают стратегию. Они держат Анну за своими спинами – она выглядит слабее всех. Оба принца закрывают её собой от любой угрозы.
Тревога молотит в груди. Это финальный раунд, последний цикл. Всё будет хорошо, мне просто нужно успокоиться. Массирую шею рукой. Дурное предчувствие перехватывает дыхание: оно преследует меня с самого утра, будто тело знает что-то, чего не осознает разум.
– Всё будет как обычно, верно? – шепчу я Вирджинии.
– Ну… я бы не стала слишком доверять Жрецам, – признается она. – Но принцы справятся, не волнуйся. – Она поворачивается и дарит мне нежную улыбку.
Киваю и с трудом растягиваю губы в ответном жесте. Я даже не пытаюсь скрыть тоску и отвращение, которые вызывают у меня эти глупые бои. Я уже несколько дней смотрю их в тишине, а в самые брутальные моменты отворачиваюсь и закрываю глаза, зажимая уши, пока не стихнут крики. Затем я неизменно встаю и с замирающим сердцем иду в перевязочную. И только когда вижу его живым на кушетке, облегченно вздыхаю.
Он всегда там, покрытый чужой кровью.
Но сегодня под кожу вползает этот липкий страх, рисуя в воображении катастрофические картины, где Артур не сидит на кушетке, а лежит бездыханным посреди Арены.
Габриэль прибавляет звук: – Начинается!
В комнате воцаряется глубокая тишина. На экране появляются более десяти бойцов. Хмурюсь, глядя, как они точат оружие.
– Начинают с размахом, – вздыхает Джесс.
Привычный сигнал к началу – и снова резня, вопли и жаждущее крови оружие. Эдоардо берет на себя осужденных справа, Артур – тех, что слева. Анна остается за их спинами, но не сидит сложа руки: она достает ножи и с предельной точностью метает их в каждого, кто пытается ранить принцев. Она прикрывает им тылы и предупреждает, если кто-то заходит со спины.
Они подготовились на совесть. Бой идет без заминок: Артур не останавливается ни на секунду, он орудует мечом с такой ловкостью, что тот кажется легким как перышко. Камеры показывают Жрецов – они выглядят слишком спокойными. Один из них взмахивает рукой, и из ворот выходит группа людей, непохожих на тех, кого мы видели в эти дни. Они вооружены до зубов.
– О нет… – бормочет один из гвардейцев.
– Ч-что п-происходит? – от тревоги я начинаю заикаться. – Кто это?
– Это не приговоренные к смерти. Это… это солдаты королевской армии.
Моё сердце пропускает удар. Я приоткрываю рот и изумленно вскидываю брови. Когда я снова перевожу взгляд на экран, камера показывает Артура и Эдоардо. Несмотря на то что их лица скрыты масками, я читаю в их глазах глубокое отчаяние. Эдоардо крепче сжимает меч, Анна качает головой. Артур склоняется к ней и что-то шепчет на ухо, успокаивая её.
– Что это значит? – спрашиваю я. – Они должны убивать невиновных?
Никто из гвардейцев не может мне ответить: они переглядываются, избегают моего взгляда, кто-то качает головой, кто-то чешет затылок. Даже Габриэль собирается что-то сказать, но передумывает. Будто правда слишком ужасна, чтобы произносить её вслух.
Вскакиваю на ноги: – Они не могут этого сделать!
Кто-то сжимает мою руку; опускаю голову и встречаюсь с печальным взглядом светло-карих глаз Вирджинии. – Они могут сделать что угодно. Даже это.
– Но…
Звон скрестившихся мечей и стоны боли возобновляются с новой силой. Эдоардо с трудом сдерживает противников, Анна уже на ногах и тоже сражается рядом с принцами. Она бьет яростно, но она уже не так ловка, как раньше, и с трудом выдерживает темп, хотя и не сдается. Пятеро мужчин навалились на Артура, они пытаются атаковать его со всех сторон, не давая ни секунды на передышку. Они знают, что только он может решить исход боя, и хотят устранить его любой ценой.
Они эксперты – сильные и свежие. Они совсем не похожи на осужденных – изнуренных и часто неуклюжих. Эти люди – высококвалифицированные военные, и сейчас преимущество на их стороне.
– Лавиния, возможно, тебе лучше не смотреть. – Голос Джесс доносится до меня как далекий шепот.
Трясу головой. Как я могу притвориться, что ничего не происходит?
Вирджиния загораживает мне обзор. – Может, выйдем? Глотнем свежего воздуха.
Смещаюсь вправо, но на этот раз Габриэль не дает мне смотреть. Он встает передо мной, а на фоне раздается мужской крик, от которого в венах стынет кровь. Артур. Вскакиваю, сердце в горле, а лихорадочный стук пульса бьет по барабанным перепонкам.
Приоткрываю губы, я не вижу его. Где он? Вирджиния обхватывает меня за плечи, будто я могу рухнуть в обморок в любой момент. Не понимаю, почему они все так встревожены, пока камера не ловит нужный ракурс. Минимум шесть солдат ожесточенно бьют Артура ногами в грудь и по спине, пока он лежит на земле без движения. Воздух застревает в легких.
– Артур, – шепчу я.
Анна на земле, она пытается подняться, но один из противников придавливает её голову к полу подошвой. Эдоардо пытается противостоять мечу другого солдата, который раза в пять больше него. Он опускается на колени, из последних сил удерживая клинок нападавшего, который, кажется, вот-вот одержит верх без особых усилий. Эдоардо стонет от боли, кричит от отчаяния. Его ноги подкашиваются… это почти конец.
На трибунах Король Давид встает с места, на его лице промелькнула тень беспокойства, он вцепился в край кресла перед собой. Эдоардо теряет равновесие, падает, его обезоруживают. Солдат с издевательской ухмылкой наставляет на него меч и заносит его для смертельного удара.
Я в ужасе. Гвардейцы вокруг опускают головы, кто-то закрывает глаза, кто-то затыкает уши. Слеза ярости катится по моей щеке, бессилие накрывает меня, как неодолимая волна.
Эдоардо размыкает губы, закрывает глаза и выкрикивает лишь одно слово: – Артур!
Ситуация меняется мгновенно. Артур хватает солдата, который его избивал, за ногу и валит на землю. Он снова вскакивает на ноги; пятеро гвардейцев, уже похоронивших его, смотрят на него с суеверным ужасом, как на привидение. Прижимаю руку к груди – моё сердце снова начинает биться.
Артур с яростью, которую я не считала возможной, расправляется с ними один за другим. Один из солдат заносит меч, но Артур перехватывает лезвие голой рукой и, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из ладони, вырывает оружие и отшвыривает его в сторону.
– Но как… – потрясенно шепчет Габриэль.
Я бросаюсь к двери и бегу изо всех сил. Все слишком заняты зрелищем боя и не замечают моего внезапного исчезновения. Мне плевать, что Эдоардо запретил мне приближаться к Арене – я должна его видеть.
Сбегаю по лестнице в подземелья, едва не спотыкаясь на каждом шагу. Чем ближе я, тем громче и неистовее становятся крики. «Нужно спешить». Сворачиваю за угол, охранники смотрят на меня с недоумением; я замедляю шаг, избегая их взглядов. Я не знаю, что соврать, если меня остановят.
Оказываюсь перед воротами Арены, распахиваю их и делаю несколько шагов вперед. Глаза отчаянно ищут Артура. Нахожу его быстро: он стоит посреди бездыханных тел, направив меч на человека, который держит Эдоардо в заложниках.
– Что ты здесь делаешь?
Вздрагиваю.
– Тебе здесь не место, Лавиния.
Придворная дама, находящаяся здесь вместе с немногими допущенными слугами, вскидывает руку, подавая знак гвардейцу вывести меня.
– Прошу вас… дайте мне досмотреть… я должна…
Внезапный тяжелый удар, а затем – тишина. Все замирают. Я резко оборачиваюсь, страх скручивает желудок. Артур стоит над телом человека, ранившего его брата; его меч вонзен тому прямо в грудь. Предсмертная судорога вибрирует в воздухе и затихает.
Артур поворачивается к последнему оставшемуся противнику – тому, кто удерживает Анну. Тот видел всю резню своими глазами, видел, на что способен принц, поэтому он хватает Анну за волосы и приставляет нож к её горлу.
– Не двигаться, или я убью её! – угрожает он. – Бросайте оружие.
Она медленно моргает; она истекает кровью, и силы покинули её. В обычном состоянии ей не составило бы труда защититься, но сейчас она не может даже стоять: она виснет на своем враге, с трудом открывая глаза.
Делаю шаг вперед, но Дама преграждает мне путь рукой. – Стой. Хочешь, чтобы тебя прирезали? – в её тоне звучит презрительный упрек.
– А какая теперь разница? – шепчу я сквозь стиснутые зубы. Запускаю пальцы в волосы, глядя, как Артур и Эдоардо медленно опускают оружие.
Дама не отводит взгляда; она сильно напугана, но умеет скрывать это с изысканным изяществом.
Артур обменивается взглядом с Эдоардо, затем делает несколько осторожных шагов вперед. – Возьми меня, я более ценный заложник. Угрожать Анне, когда она не может даже защититься… это недостойно такого солдата, как ты.
Тот качает головой. – Думаешь, я идиот? – Он вдавливает острие ножа в шею Анны, по коже бежит тонкая струйка крови.
– Я не буду сопротивляться, обещаю, – продолжает Артур. Солдат смотрит на него с недоверием; его лоб покрыт испариной, он постоянно переводит взгляд с трибун на принцев. И именно в тот неуловимый миг, когда его глаза устремляются на Жрецов, Артур вырывает Анну из его хватки и толкает её в руки брата. Но солдат успевает вцепиться Артуру в горло и со всей силы прижимает его к земле.
Нет! Я порываюсь бежать к нему, но Дама крепко хватает меня за руки, лишая возможности пошевелиться. С расширенными от ужаса глазами я беспомощно наблюдаю за происходящим.
Артур пытается освободиться, хватается руками за шею, но хватка солдата намного сильнее. Артур задыхается, жадно ловит ртом воздух, лихорадочно бьет ногами по полу, а его лицо становится багровым.
Я понимаю, что плачу. Анна лежит на земле, совершенно обессиленная; Эдоардо же замер в оцепенении. Почему он ничего не делает? Он медлит, не помогая брату: может, он напуган, может, изнурен боем, а может… просто хочет, чтобы всё это наконец закончилось.
– Эдоардо! – кричу я во всё горло. Он поворачивает голову ко мне, наши взгляды встречаются, и террор, который я читаю в его глазах, заражает каждую мою клетку. Его глаза потухшие, пустые и темные. Они пугают меня, он сам на себя не похож. Слезы быстро катятся по моим щекам, и он смотрит на них словно завороженный. И тут же, будто зажигалка, которая с щелчком обретает пламя, глаза Эдоардо вспыхивают. Он подхватывает свой меч и яростным ударом вонзает его в спину последнего солдата.
Тот падает прямо на Артура, из его губ вытекает темная кровь. Эдоардо отталкивает тело и бросается на помощь брату. Только когда я слышу кашель Артура, ко мне возвращается способность дышать.
– Всё закончилось? – спрашиваю я, чувствуя сердце в горле.
Дама кивает, и в то же мгновение пронзительный свист провозглашает завершение циклов на Арене победой принцев. Жрецы встают и удовлетворенно аплодируют, пока вереница врачей и медсестер спешит на помощь троим молодым аристократам, чтобы вывести их оттуда.
– Как они могут аплодировать? Им не стыдно? – выпаливаю я, вытирая глаза.
– Молчи. – Дама прикладывает указательный палец к губам, её лоб прорезают морщины недовольства. – Тебе нужно уйти отсюда. Ты явно не умеешь справляться со своими эмоциями, ты опасна.
Я почти смеюсь от нервного напряжения. – Это я опасна? Конечно, давайте осуждать невиновных и позволять безумцам заставлять троих ребят убивать, чтобы выжить.
Она быстро оглядывается, а затем впивается в меня взглядом. – Ты хочешь, чтобы тебя убили? – повторяет она. – Не ты одна печешься об Артуре.
– Ах, неужели?! Что-то не похоже, чтобы кто-то здесь его защищал! – шиплю я.
К нам подходит гвардеец, Дама жестом велит мне замолчать, чтобы не подставлять её. Пока они обсуждают детали королевского банкета, я прижимаюсь к стене и тихо ускользаю из её поля зрения. Бегу не оглядываясь к перевязочной.
Поворачиваю ручку и открываю дверь: пусто. Оглядываюсь и иду на гул голосов из коридора, пока не достигаю просторного зала, заполненного суетящимися медиками. Замечаю несколько кушеток: на одной лежит Анна без сознания, к её запястью подключена капельница; на второй – Эдоардо, он стискивает зубы, пока врач накладывает швы. Артур? Пробегаю глазами по залу, но его нигде нет.
Сердце колотится в груди от тревоги.
– Запасной выход из дворца, Лавиния. – Голос Эдоардо заставляет меня резко обернуться. – Он там, – добавляет он, словно с легкостью читая мои мысли. Я не задерживаюсь и не благодарю его. Проношусь мимо тележек с медикаментами и пустых кушеток к двери. Распахиваю её и вылетаю на улицу. Ветер ласкает мои щеки; я бегу по аллее, освещенной фонарями, к задним воротам.
Щурюсь, вглядываясь в темноту: передо мной стоит черная машина с открытой дверцей. Я подхожу достаточно близко, чтобы увидеть того, кто сидит внутри, и дыхание спирает в груди.
Артур на заднем сиденье, глаза полуприкрыты, дыхание прерывистое. Его грудь лихорадочно вздымается и опускается, лицо бледное и мокрое от пота.
– Ты меня опередила. – Голос Придворной дамы парализует меня. Поднимаю голову – она стоит за моей спиной. Вижу, что она несет одеяло. Протягивает его мне. – Садись, водитель отвезет вас к Ранталу.
Рантал? Её отец?
Хмурюсь. – Но… разве они не заметят, что он исчез?
Она вздыхает. – Сейчас принцу Артуру лучше отдохнуть подальше от козней Жрецов. Я что-нибудь придумаю, не смотри на меня так. Всего несколько минут назад ты готова была сама броситься на Арену ради него.
Сажусь рядом с Артуром, Дама подходит ближе. – Не ты одна печешься о нем, Лавиния, – повторяет она. Не успеваю я ответить, как она захлопывает дверцу, машина трогается и покидает пределы дворца. В окне её образ отдаляется.
Накрываю грудь Артура одеялом, которое дала Дама, и он, словно узнав меня, утыкается лицом в изгиб моей шеи. Он прижимается ко мне, его дыхание щекочет кожу, а я боюсь пошевелиться хотя бы на сантиметр.
– Изрядно они его потрепали, – бормочет Рантал, входя в лазарет. В руках он держит таз с водой, а через плечо перекинута белая тряпка. Он поудобнее устраивается на стуле, окунает ткань и хорошенько её выжимает.
Артур, растянувшись на кровати, спит глубоким сном, будто не отдыхал годами. Он вздрагивает, когда Рантал прикладывает мокрое полотенце к его лбу.
