Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

Глава 16

Весь этот бесконечный, выматывающий, проклятый вечер мы с Мирой петляли по коридорам Академии, как две загнанные крысы в лабиринте, но черная наглость, словно издеваясь над нами, испарилась. Растворилась в сыром, холодном воздухе, оставив после себя лишь липкое, тошнотворное чувство вины и нарастающей, захлестывающей паники.

Мы обошли все. Абсолютно все. Оранжерею с её влажными, удушливыми испарениями и длинными, дрожащими пальмовыми тенями, которые плясали на стенах в свете моего фонаря. Лаборатории, где до сих пор пахло озоном, горелой медью и серой – остатками дневных экспериментов. Мрачный, гулкий подвал с его высокими сводами, где каждый шаг отдавался эхом, заставляя сердце сжиматься. Котельную, откуда тянуло сухим жаром и угольной пылью, оседающей на языке. Столовую и кухню, где уже остыли огромные котлы и где пахло вчерашним хлебом и сыростью.

Я заглядывала в каждую щель, куда могла бы протиснуться кошка. Шарила руками под стеллажами, не гнушаясь паутиной, которая липла к пальцам. Распахивала створки шкафов, в которых теснились лабораторные склянки с мутными реактивами или столовые принадлежности, сваленные в беспорядке. Мира, сначала звавшая Багиру едва слышным, доверительным, почти интимным шепотом, перешла на полный голос, а потом, когда её горло сжал страх, снова сорвалась на испуганный, прерывистый шепот – ей казалось, что каждое громкое слово привлечет охрану.

Но кошка, это маленькое темное создание с серебряными рунами на ошейнике, которое две недели спало у подруги на коленях, не отзывалось. Тишина давила на уши, как вата. Густая, плотная, непроницаемая.

– Её здесь нет, – сказала я, когда мы в который уже раз вышли из столовой. Мой голос прозвучал глухо и устало. – Вообще нет. Мы зря теряем время, Мира.

– Не может быть, – прошептала она, и в её голосе задрожали слезы, которые она сдерживала последние два часа. – Она должна быть здесь. Где-то здесь. Она не могла уйти за пределы Академии, она же… она же домашняя. Она моя.

– Мира. – Я остановилась так резко, что она чуть не налетела на меня. Я развернулась к подруге, и в неровном, дрожащем свете магического фонаря, который я держала в руке, её лицо выглядело болезненно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени, волосы выбились из косы и растрепались, делая её похожей на испуганную девчонку, а не на студентку факультета некромантии. – Как ты вообще могла не проследить за тем, чтобы закрыть ее в клетке?

Мира отвела взгляд. Её плечи поникли, и вся она как-то сжалась, словно пыталась стать меньше.

– Ну я отвлеклась, – выдохнула она.

– Что? – Я заставила свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё вскипело, словно вода в пробирке над открытым пламенем. Мне потребовалось физическое усилие, чтобы не повысить тон. – Как вообще можно отвлекаться, когда у тебя в комнате запрещенная нечисть?

– Да если бы ты не вернулась так рано, я бы тебе ничего и не сказала бы, – проговорила Мира тихо, и её голос был таким маленьким, что мне стало почти больно. Она подняла на меня глаза – виноватые, блестящие. – Ты же всегда такая правильная. Правила, запреты, уставы. Ты в первый же день чуть не заставила меня её выкинуть.

– Я бы и дальше надавила бы, – сказала я, не отводя взгляда. В словах не было жестокости, только горькая правда. – Потому что это опасно. Потому что если бы её поймали, тебя отчислят без права восстановления. Потому что она – порождение хаотичной магии, Мира, и её инстинкты никто не отменял. Она может кого-нибудь покусать. Или поцарапать так, что рана начнет гноиться. Или…

– Я знаю! – перебила она, и в её голосе, наконец, прорвалось что-то живое, отчаянное. В глазах блеснули слезы, одна скатилась по щеке, оставляя влажный след. – Я знаю всё это, Эйра! Я не дура, я с первого курса помню, что говорят о нечисти. Но я не смогла! Я не смогла её развеять, понимаешь? Ты же видела её тогда и сейчас. Она была крошечной, мокрой и дрожала. А теперь она… она спит у меня на коленях, когда я читаю. Она мурлычет – настоящим, живым мурлыканьем! – когда я глажу её за ухом. Она смотрит на меня. Как я могла?

Я смотрела на неё, и гнев постепенно отступал, уступая место тяжелому, выматывающему пониманию. Я знала эту историю. Мира всегда была той, кто приносил домой бездомных котят, даже когда мать запрещала. Она не умела проходить мимо чужой боли, и это было одновременно её силой и её проклятием.

– Ага, – сказала я, и в голосе моем прозвучала горечь, которую я не могла скрыть. – Очень милая. Особенно когда она уже несколько раз меня поцарапала. У меня на руке до сих пор шрам, если ты помнишь.

Мира виновато опустила глаза. Её губы дрогнули.

– Она просто испугалась, – прошептала она. – Ты появилась резко. Она не хотела, правда.

– Мира, – я вздохнула, потерла переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. – Она нечисть. Она не понимает, что такое «хорошо» и «плохо». У неё нет морали. Есть инстинкты. Если она испугается снова, она может поцарапать или укусить кого угодно. Не только меня. И тогда это будет не просто отчисление. Это будет уголовное дело по статье об использовании запрещенной магии.

– Я знаю, – повторила Мира, и теперь слезы потекли по её щекам уже не скрываясь. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом, но слезы всё текли. – Я знаю, Эйра. Я дура. Я полная, законченная дура. Но что мне теперь делать? Если её найдет охрана, её усыпят. Прямо на месте. Я слышала, у них есть приказ от ректора: любую нечисть на территории – уничтожать. И меня отчислят. Вышвырнут после трех лет учебы.

Я посмотрела на подругу. Она стояла передо мной в коридоре, подсвеченная тусклым магическим светом – растрепанная, заплаканная, с красным носом и дрожащими губами. В ней не было сейчас ничего от той уверенной, остроумной девушки, которая умела рассмешить меня в самый мрачный день. Она была просто напуганной девчонкой, которая совершила глупость из доброты и теперь не знала, как выпутаться.

Мы дружили три года. Три года, за которые она стала мне больше, чем соседкой по комнате. Она была единственной, кто не считал меня скучной зубрилкой, занудой, которая вечно торчит в библиотеке. Она тащила меня на студенческие вечеринки, когда я хотела зарыться в конспекты, и смеялась над моими протестами, но никогда – никогда! – не закатывала глаза, когда я начинала рассказывать о свойствах редких трав или тонкостях зельеварения. Она слушала, задавала вопросы, спорила. Она была мне подругой. Настоящей, верной, отчаянной.

И сейчас она нуждалась в моей помощи.

– Ладно, – сказала я, выдыхая так глубоко, что, кажется, выпустила из легких всю накопившуюся злость. – Прекрати. Не плачь. Я что-нибудь придумаю.

– Что? – Мира подняла на меня заплаканные глаза. – Мы уже всё обыскали. Каждую комнату, каждый закоулок. Её нигде нет. Она исчезла. Провалилась сквозь землю.

Я задумалась. Мысленно я вернулась в начало вечера, прокручивая маршрут, прикидывая, куда могла податься кошка. Мы проверили все тёплые места – оранжерею, котельную. Все тёмные – подвал, лаборатории. Все, где пахло едой – столовую, кухню. Всё, что пришло в голову двум перепуганным девушкам.

Но было кое-что ещё. Один уголок Академии, который мы не осматривали. Не потому, что забыли, а потому, что он даже не пришел нам в голову.

– Я знаю, к кому обратиться, – сказала я, и в моем голосе прозвучала новая, собранная интонация.

– К кому? – Мира насторожилась, вытирая лицо.

– К Феликсу.

Мира уставилась на меня так, словно я предложила призвать демона.

– К старшекурснику? – переспросила она, и в её голосе смешались ужас и недоверие. – Ты хочешь просить помощи у выпускника? Эйра, он же… он странный. Он с мертвыми на коротком поводке.

– У него опыта с нечистью больше, чем у кого-либо в Академии, – ответила я, и в моем голосе не было ни капли сомнения. – Это их профиль. Они знают, как нечисть мыслит, куда прячется, чем приманивается. Если кто-то может подсказать, где искать Багиру, или даже помочь её найти магическим способом, так это он.

Мира сглотнула.

– Ты с ним знакома?

– Шапочно, – призналась я. – Мы пересекались пару раз в библиотеке. Он помогал мне достать книги по запретным разделам для курсовой. – Я помолчала, подбирая слова. – Он странный, это правда. Но не злой. Просто… другой. Думаю, он согласится помочь.

Мира смотрела на меня с надеждой, которая отчаянно боролась в ней с сомнением. Её губы были плотно сжаты, брови нахмурены.

– А если он не захочет? – спросила она тихо.

– Тогда будем думать дальше, – ответила я твердо. – Но сидеть сложа руки и ждать, пока Багиру поймает охрана, мы не можем. Время работает против нас.

– Я пойду с тобой, – сказала Мира и вытерла щеки уже более решительным жестом.

– Нет, – отрезала я, и в моем голосе прозвучала та жесткая нотка, которая не терпела возражений. – Ты иди в комнату и жди меня там. Если Багира вернется сама – а кошки всегда возвращаются, даже нечистые, если привыкли к месту, – ты должна быть на месте. Закрой дверь на все замки, не выходи никуда и жди.

– Но, Эйра…

– Мира, – я взяла её за плечи, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Я посмотрела ей прямо в глаза. – Если ты пойдешь со мной в мужское общежитие в таком состоянии – растрепанная, заплаканная, с красными глазами – мы привлечем к себе внимание, которого нам сейчас меньше всего нужно. Дежурные заметят, начнут расспрашивать. А нам нужна тишина и незаметность. Я схожу одна, поговорю с Феликсом и вернусь. Хорошо?

Мира колебалась. Я видела, как в ней боролись желание помочь и понимание, что я права. Наконец она кивнула, и её плечи обмякли под моими руками.

– Хорошо, – выдохнула она. – Но ты будь осторожна. Феликс этот… и вообще, мужское общежитие ночью.

– Буду, – пообещала я. – Иди.

Мы вышли из столовой. В коридоре было тихо и пусто. Мира бросила на меня последний благодарный и тревожный взгляд и направилась в сторону женского корпуса, то и дело оглядываясь. Я смотрела ей вслед, пока её фигура не растворилась в полумраке, а потом глубоко вздохнула и повернула в противоположную сторону.

Впереди было мужское общежитие. И разговор, который, как я подозревала, будет стоить мне больше, чем я готова была заплатить.

Глава 17

Ночь была тёмной, безлунной. Тяжелые, свинцовые тучи затянули небо, и даже звезд не было видно – ни одной, словно кто-то накрыл мир черным покрывалом. В Академии царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже самые шумные студенты уже спят, а преподаватели разошлись по своим покоям. Ветер шуршал листвой старых дубов, растущих вдоль главной аллеи, и где-то вдалеке, со стороны конюшен, тоскливо, надрывно лаяла собака.

Я шла по аллее быстрым, решительным шагом, кутаясь в плащ. Осенний ветер пробирался под одежду ледяными пальцами, заставляя ежиться и втягивать голову в плечи. В голове я прокручивала предстоящий разговор, прикидывая, как лучше объяснить Феликсу ситуацию. Мы не были близко знакомы – несколько разговоров в библиотеке, пара одолженных книг, один совместный обед в столовой, когда больше негде было сесть. Он всегда казался мне человеком, который держится на расстоянии. Не грубым, нет – просто… закрытым. Словно за его бледным лицом и спокойными серыми глазами скрывалось что-то, что он не спешил показывать миру.

Я надеялась, что он не откажет. Потому что других вариантов у меня не было. Совсем.

Мужское общежитие встретило меня тишиной и запахом старых ковровых дорожек и дешевого табака. На первом этаже горели дежурные светильники – тусклые магические шары, встроенные в стены через каждые несколько метров. Дежурного в холле не было – то ли ушел курить, то ли спал где-то в подсобке. Я скользнула внутрь, стараясь ступать как можно тише, чувствуя себя воровкой в собственном доме.

Лестница скрипела под ногами – старые деревянные ступени, помнившие поколения студентов. Я поднялась на второй этаж, потом на третий. На четвертом стало темнее – здесь горел только каждый второй светильник, экономя магический ресурс. На пятом этаже, где обитали старшекурсники и, в частности, некроманты, было совсем тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Здесь пахло иначе. Не табаком и старыми вещами, а сухими травами – я узнала полынь и лаванду – и старой бумагой. И чем-то ещё, что я не могла определить. Чем-то холодным, отстраненным, заставлявшим кожу на затылке слегка сжиматься. Наверное, это был запах некромантской магии – такой же неуловимый и пугающий, как и сами её адепты.

Я шла по коридору, разглядывая одинаковые двери из темного дерева с медными табличками. На каждой была выгравирована фамилия и инициалы жильца. Феликс Стоун жил в самом конце, в комнате 517.

Я остановилась перед дверью, перевела дыхание. Сердце колотилось где-то у горла – от быстрой ходьбы, от волнения, от того, что я вообще делаю в мужском общежитии почти в полночь. Ладони вспотели под перчатками. Я одернула плащ, поправила выбившуюся из косы прядь – словно эти маленькие, ничего не значащие жесты могли придать мне уверенности. Потом подняла руку и постучала.

Тишина. Я постучала ещё раз, громче. Костяшки пальцев глухо ударили по дереву.

– Кого принесло в такой час? – раздалось из-за двери, и голос был недовольным, но скорее усталым, чем злым.

Дверь открылась.

На пороге стоял Феликс. Высокий – даже выше, чем я помнила, – худой до угловатости, с длинными тёмными волосами, которые сейчас были распущены и падали на плечи, обрамляя бледное, почти фарфоровое лицо. На нём была простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая бледную шею и выступающую ключицу, и домашние штаны. Босой. Он выглядел так, будто его вытащили из кровати, но глаза – тёмно-серые, почти чёрные в полумраке – смотрели ясно и внимательно.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление – быстрое, как проблеск молнии, – и тут же сменилось чем-то более сложным. Любопытством? Беспокойством? Я не успела понять.

– Эйра? – спросил он, и его брови слегка приподнялись. – Ты?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что за спиной Феликса, в глубине комнаты, я увидела его.

Лайам ap'Шайн сидел в потертом кожаном кресле у окна, положив длинные ноги на пуфик, и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, с закатанными до локтя рукавами, открывающими сильные предплечья, и тёмные брюки. Волосы были взлохмачены сильнее обычного – тёмные пряди падали на лоб, словно он несколько раз провел по ним рукой, – и выглядел он так, будто сидел здесь уже давно, возможно, несколько часов. Кружка стояла на низком столике рядом с креслом, рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, и весь этот уютный, домашний беспорядок говорил о том, что он здесь не случайный гость, брошенный на минуту.

Он поднял голову, услышав мой голос, и, когда наши взгляды встретились, его брови поползли вверх, а на губах замерло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Он не выглядел удивлённым моим появлением – скорее заинтригованным. В его серых глазах, которые в тусклом свете комнаты казались почти серебряными, вспыхнуло любопытство. Он медленно откинулся в кресле, скрещивая руки на груди, и в этом движении было что-то расслабленно-хищное, словно он приготовился наблюдать за развитием событий со стороны.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Между нами стоял Феликс, переводивший взгляд с одного на другого с явным, хотя и сдержанным интересом. В воздухе повисло напряжение – не злое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовала, как щёки начинают заливать жаром – от неожиданности, от растерянности, от того, что меня застали здесь, в мужском общежитии, почти в полночь, и застал именно Лайам, который, я была уверена, не упустит возможности позлорадствовать. Или сделать какие-то свои, непонятные мне выводы.

Я слышала, как стучит моё сердце – так громко, что, казалось, этот стук разносится по тихому коридору. Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь – объяснить, спросить, потребовать, – но слова не шли. Они путались в голове, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь, не успев сложиться в связную фразу. Я пришла к некроманту за помощью, рискуя быть замеченной, а нашла своего главного раздражителя, который чувствовал себя здесь как дома. И теперь стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его насмешливые серебряные глаза.

Лайам чуть склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка – та самая, от которой у меня всегда поднималось раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Он, кажется, прекрасно понимал моё замешательство и не спешил его развеивать. Напротив, он наслаждался им – каждой секундой моего молчания, каждым моим неуверенным вздохом.

Феликс кашлянул, привлекая внимание, и я наконец перевела взгляд на него, но так и не смогла выдавить из себя ни звука.

В коридоре было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и ветер за окном шуршал листвой, но все эти звуки доносились словно из другого мира. Мой мир сейчас сузился до этого дверного проёма, до бледного лица Феликса и тени, отбрасываемой лампой из комнаты, до фигуры Лайама, удобно устроившейся в кресле и смотревшей на меня с выражением, которое я не умела читать.

Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда.

Глава 18

Лайам ap'Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна – она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей – всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско.

Он сидел в низком, продавленном кожаном кресле у окна комнаты Феликса, и остывший чай на дне кружки – темный, горький, с маслянистой пленкой сверху – казался идеальным символом его же потухших надежд. За окном мужского общежития выл промозглый, пронизывающий до костей ветер, сотрясая голые ветви дубов, а в голове Лайама – монотонно, заезженной пластинкой – стучала одна и та же мысль, не давая покоя. Он пришел к лучшему психологу из всех, кого знал, к некроманту, способному разобрать человеческую душу на атомы и собрать обратно, с простым, как удар меча, вопросом: как понять, что ты ей не безразличен? Что за ее колкостями, за ее закатываниями глаз, за этим ледяным «отстань от меня» – не только раздражение? Что где-то глубоко, под слоями брони, есть что-то еще?

Феликс, как всегда, был само спокойствие. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и его бледное, бесстрастное лицо не выражало ни сочувствия, ни насмешки. «Поговори с ней. Прямо. Скажи: „Я хочу быть с тобой“. Без игр, без подколов, без этих твоих фирменных улыбочек». Лайам тогда лишь горько усмехнулся, представив ее реакцию. Легко говорить «поговори», когда она смотрит на тебя так, будто ты – личное оскорбление, насланное темными богами ей в наказание. Когда каждое твое слово она воспринимает как провокацию, а каждый твой шаг – как вторжение.

Они уже заканчивали, когда в дверь постучали. Коротко, решительно, без тени сомнения. Лайам не придал бы этому значения – у Феликса иногда бывали гости, странные типы с темными кругами под глазами, с которыми они обсуждали запретные ритуалы, – если бы не голос. Низкий, чуть хрипловатый от быстрого бега, но четкий, как удар хлыста.

– Феликс, открой. Я знаю, ты там.

Он замер с кружкой на полпути к губам. Эйра. В мужском общежитии. В почти полночь. У двери его друга. Этого не могло быть. Или – это была та самая насмешка судьбы, которой он от нее постоянно ждал. Та самая, что подсовывала ему её лицо в каждой толпе, её голос в каждом разговоре, её имя в каждом списке.

Лайам поставил кружку на стол так резко, что чай плеснул через край на резные костяшки шахматных фигур, расставленных на доске. Феликс лишь молча вытер пальцы белоснежным платком, глядя на Лайама с тем специфическим, изучающим любопытством, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Усилием воли он все же заставил себя остаться в кресле, приготовившись к актерской игре. Пусть думает, что он спокоен. Пусть никто не видит, как грохочет сердце.

За дверью и правда стояла она. В распахнутом плаще, с растрепанными ветром волосами, которые она даже не пыталась поправить. Щеки горели морозным румянцем, а глаза… глаза горели решимостью человека, который пришел штурмовать неприступную крепость в одиночку.

Она смотрела на Феликса.

Даже не глянула в сторону Лайама. Будто его не существовало. Будто он – пустое место, призрак, чья-то неудачная шутка. Она смотрела на некроманта и… улыбалась. Тепло. Почти доверительно. Так не улыбаются просто знакомому – так улыбаются тому, от кого ждут чуда.

И Лайама полоснуло по нервам. Не ревностью – на ревность у него не было права. Чем-то более острым и унизительным: пониманием, что для нее он – всего лишь раздражающий фактор. А Феликс – человек, который может помочь. С ней это работало всегда: либо помощь, либо польза. Он же, Лайам, был ни тем, ни другим. Просто надоедливым приложением к ее жизни.

– А он что здесь делает? – спросила она, и голос ее, обращенный к Феликсу, прозвучал с искренним недоумением. И лишь когда она перевела взгляд на Лайама, в нем вспыхнуло привычное раздражение.

Она не спросила, как он. Не поинтересовалась, почему он здесь. Спросила – из-за него ли у нее проблемы.

Лайам сжал челюсть так, что заныли зубы. Он хотел ответить чем-то ядовитым – например, что она не единственная, кому нужны советы. Но Феликс смотрел на них с неприкрытым интересом, и Лайам понял: любое резкое слово сделает его ревнивым идиотом. А он не идиот. И не ревнивый. Просто его вывернуло наизнанку от того, как легко она его игнорирует.

Эйра объяснила причину. Кошка-нечисть Миры сбежала прямо из клетки. Лайам едва сдержал усмешку. Мира – вечно хихикающая авантюристка, которая смотрит на него так, будто читает неприличную книгу про него и Эйру. Конечно, это была она.

– Твоя подруга всегда знала, как сделать жизнь вокруг хуже, – усмехнулся Феликс, но в его голосе не было осуждения, скорее – усталая констатация факта.

Эйра кивнула, все так же не глядя на Лайама. Она стояла вполоборота к нему, выстроив между ними невидимую стену из своего невнимания. Говорила только с Феликсом. Строила планы только с ним. Будто Лайам был частью интерьера – тем самым креслом, в котором он только что сидел.

И это бесило до зубовного скрежета. Не потому, что ему нужно было ее внимание. А потому, что такое демонстративное «тебя нет» было оскорбительнее любой пощечины. Обычно девушки смотрели на него. Заглядывали в глаза, поправляли волосы, искали его одобрения. Эта же делала вид, что он – прозрачный. Абсолютно. Будто его магическая сила, его внешность, его репутация – все это был просто шум, который она научилась отфильтровывать.

Феликс слушал, кивал, а потом сказал фразу, от которой Лайам напрягся всем телом:

– Я готов помочь. Но и ты мне кое-что должна будешь.

Что? Феликс никогда не торговался. Он был из тех редких существ, которые помогают просто потому, что могут. Услуга за услугу – это было не в его стиле. Что-то пошло не так. Лайам перевел взгляд на Эйру. Она не возражала. Стояла, смотрела на Феликса, и в ее глазах не было страха – только согласие. Она была готова на любые условия, лишь бы найти эту чертову кошку. Даже на то, чтобы быть должной некроманту.

Лайама накрыло. Не ревность. Не злость. Что-то первобытное, горячее, нетерпеливое – то, что всегда заставляло его бросаться в драку, когда кто-то трогал его людей. А она… она не была его. Но чувство было именно таким: «не трогай, это мое».

Он встал с кресла. Резко, одним движением, так, что ножка с противным скрипом проехала по паркету. Эйра вздрогнула и наконец-то повернулась к нему. В ее глазах мелькнуло настоящее, не наигранное удивление – будто заговорил стул. Или стол.

– Лайам? – В ее голосе появилось напряжение, которого не было минуту назад.

– Я помогу найти пропажу, – сказал он. Голос прозвучал тверже, чем он планировал – жестко, почти приказным тоном. – Прямо сейчас.

– Что? – Она не поняла. Или не поверила своим ушам.

– Кошку. Нечисть. Я помогу. Без всяких долгов.

Он не смотрел на Феликса. Не искал его одобрения. Он смотрел только на нее – на ее удивленные, распахнутые глаза, на приоткрытые от изумления губы, на то, как она хмурится, пытаясь просчитать его мотивы.

– Тебе не нужно ничего ему обещать, – Лайам кивнул в сторону некроманта, не отводя взгляда от Эйры. – Я справлюсь сам.

– Лайам, – начал Феликс с ноткой предостережения, но Лайам перебил его, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово лед:

– Ты же не против?

Он повернулся к другу. Вопрос прозвучал как утверждение. И Феликс, этот старый лис, понял всё без слов. В его темных глазах мелькнуло узнавание – и легкая, едва заметная насмешка. Он поднял руки в жесте капитуляции.

– Я не против, – сказал он. – Помогай.

Лайам кивнул и шагнул к Эйре. Он отодвинул Феликса с дороги – не грубо, но так, чтобы не осталось сомнений: теперь это его территория. Его битва.

– Идем.

Он схватил ее за руку выше запястья. Пальцы сомкнулись на ее ледяной коже, и по его телу пробежала электрическая волна – от кончиков пальцев до самого позвоночника. Она вздрогнула. Он сжал руку крепче, чтобы она не вырвалась. Не даст. Не отпустит.

– Лайам! – Она попыталась остановиться, уперлась ногами в пол, но он уже тащил ее к двери. – Что ты делаешь⁈

– Помогаю.

– Я не просила тебя о помощи!

– А я и не ждал просьбы.

Он выволок ее в коридор, почти на руках. Она шла следом – не добровольно, но и не вырываясь, и это было важно. Ее рука в его руке. Ее дыхание за спиной. Ее запах – ветер, мороз и что-то горькое, вроде полыни.

– Отпусти, – сказала она, когда они дошли до лестничной клетки, освещенной тусклой дежурной лампой.

– Нет, – твердо ответил он.

– Лайам! – она чуть повысила голос, но не сильно, чтобы никого не будить.

– Что? – он все еще не обернулся. Не мог, хотя до безумия хотелось снова на нее взглянуть.

– Ты ведешь себя как полный идиот!

Он наконец обернулся. Она стояла в двух шагах, раскрасневшаяся, злая, с глазами, в которых горело пламя. Красивая. Злая. Живая. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное и опасное.

– Я всегда себя так веду, – ответил он негромко, почти ласково. – Ты только начала замечать?

Она дернула руку. Он не отпустил. Тогда она замахнулась свободной – и он перехватил и ее. Теперь он держал обе ее руки, притянув ее ближе, чем следовало.

– Не надо, – сказал он, и в голосе его вдруг исчезла насмешка, осталась только правда. – Я правда хочу помочь. Без условий. Без долгов. Просто так.

Она замерла. Смотрела на него в упор, пытаясь разглядеть ложь. В свете лампы ее глаза казались черными, бездонными, и в них было столько всего – недоверие, злость, растерянность. И еще что-то. Что-то, отчего у Лайама пересохло в горле.

– Зачем? – спросила она тихо.

– Потому что ты не должна быть никому обязанной, – сказал он. – Особенно из-за чужой кошки.

Она молчала долго. Так долго, что Лайам начал считать удары собственного сердца – слишком частые, слишком громкие.

– Отпусти руки, – сказала она наконец.

Он отпустил. Сразу. Без споров. Она потерла запястья, разглядывая красные следы от его пальцев.

– Ты сильный, – сказала она. Это не было комплиментом.

– Знаю.

– Это не комплимент.

– Я и не принял.

Она выдохнула. Провела рукой по волосам, и это движение – усталое, почти беспомощное – ударило его под дых сильнее любого заклинания.

– Ты правда можешь помочь? – спросила она.

– Могу.

– Как?

– Я боевой маг. – Он сунул руки в карманы, чтобы не тянуться к ней снова. – Я умею искать. Не только демонов. У меня есть амулеты, заклинания. Если твоя кошка в Академии – я ее найду.

– Не моя. Мирина.

– Какая разница, – сказал он. – Идем?

Она кивнула.

И Лайам пошел вниз по лестнице, чувствуя ее шаги за спиной. Внутри пульсировало одно-единственное чувство – горячее, нетерпеливое, обещающее. «Я рядом», – сказал он ей без слов. И это была чистая правда. Он будет рядом. Сколько бы она ни пыталась его оттолкнуть. Он докажет ей, что он – не пустое место. Не приложение. Не раздражающий фактор.

Он – тот, кто всегда придет.