Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

Глава 23

Свидание пошло не так не с первой минуты. Оно пошло не так еще до того, как началось. Оно было обречено в тот самый миг, когда вселенная, циничная и беспощадная шутница, столкнула меня с Лайамом ap'Шайном. Хотя, если уж быть до конца честной с самой собой – а этот день, кажется, настал, – я должна была ждать катастрофы. Обязана была. С Лайамом ap'Шайном ничто, никогда и ни при каких обстоятельствах не шло по плану. Это был незыблемый, высеченный в граните мироздания закон, такой же абсолютный, как закон магического притяжения, как невозможность воскрешения из мертвых или как правило трех ингредиентов в зельеварении, нарушив которое ты не просто испортишь отвар, а устроишь локальный апокалипсис в отдельно взятой лаборатории. Лайам – это синоним хаоса. Лайам – это гарантированные неприятности, упакованные в ослепительную улыбку и серые, как штормовое море, глаза. Лайам – значит, что твой идеально распланированный, выверенный до секунды день полетит в раскаленную бездну, рассыпаясь пеплом твоих иллюзий о контроле, и ты ничего, абсолютно ничего не сможешь с этим поделать. Оставалось только принять это как данность. Как погоду. Как смертную кару за неведомые грехи в прошлой жизни.

Мы вышли за кованые, увитые зачарованным плющом ворота Академии, и солнце, такое ласковое и обманчиво-нежное с утра, теперь припекало макушку с беспощадностью инквизитора, заставляя жмуриться и прятать глаза. Воздух плавился, дрожал над брусчаткой, и весь мир казался немного зыбким, нереальным. Я старалась держаться на расстоянии – жалкие полшага, не больше, мой крошечный островок безопасности, – но он каким-то дьявольским, противоестественным образом все время оказывался ближе. Это была не поступь, это была какая-то магия притяжения наоборот, работающая исключительно на мои нервы. То его плечо, твердое и горячее даже сквозь ткань рубашки, коснется моего – будто невзначай, но я-то чувствовала этот микроскопический электрический разряд. То его рука, сильная, с длинными пальцами, унизанными парой серебряных колец, заденет мою ладонь, посылая стайку мурашек от запястья прямо к затылку. То он наклонится, перекрывая путь и заставляя меня вдохнуть запах моря, грозы и сандалового дерева, чтобы указать на какую-то совершенно идиотскую витрину с антикварными астролябиями, и его дыхание – горячее, чуть влажное – пощекочет мне ухо, опалит шею, и я на секунду забуду, как дышать.

– Ты специально? – не выдержала я, отшатываясь, словно ошпаренная кошка. Мой голос прозвучал резче, чем хотелось, сорвавшись в хрипловатый фальцет.

– Что именно? – Его глаза, эти два серых омута, в которых плясали черти и отражалось летнее небо, были сама вселенская невинность. Просто образец добродетели на холсте мироздания. Акварельная святость.

– Нарушаешь мое личное пространство! Ты стираешь его в порошок, Лайам! Между нами должна быть дистанция!

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Он растянул губы в медленной, почти ленивой улыбке, от которой у любой нормальной девушки подкосились бы колени. И я поняла: знает. Еще как знает, змей искуситель. Он наслаждался каждой секундой этого неравного боя. Моим сбитым дыханием, моими пылающими щеками, моей жалкой, агонизирующей обороной.

Мы вышли на центральную площадь, где шумел, гудел и переливался всеми цветами воскресный рынок. Это была симфония жизни: торговцы надрывали глотки, расхваливая свой товар так, будто от этого зависела их судьба, воздух был плотным и пряным от запаха свежей выпечки, жареных каштанов, карамелизированных яблок, специй и чуть влажной шерсти. Дети, визжащие, словно стая диких фей, носились между лотками, пугая раскормленных голубей до полусмерти. Разноцветные навесы трепетали на ветру, создавая иллюзию праздника, карнавала, где можно просто быть собой. Я почти расслабилась. Почти позволила себе поверить, позволила этой дурацкой, хрупкой надежде прорасти сквозь броню моего скепсиса, что этот день может пройти нормально. Что мы просто два человека, гуляющие по городу. И в этот самый момент, когда моя защита дала крошечную трещину, Лайам замер на полушаге. Не просто остановился – он окаменел. Я физически ощутила, как пространство вокруг него сгустилось, наполнилось холодом, будто кто-то распахнул невидимую дверь в склеп.

– О нет, – выдохнул он. Это было даже не слово, это был тихий, полный смертельной обреченности стон, адресованный равнодушным небесам.

Я, холодея от нехорошего предчувствия, царапнувшего позвоночник, проследила за его взглядом. И мое сердце рухнуло в пятки. К нам, безжалостно рассекая толпу, словно ледокол – рыхлые воды, двигались трое. Парни в черных мантиях боевого факультета – не просто форме, а в тяжелой, усиленной защитной нитями броне, которая выглядела угрожающе даже на фоне мирных торговых рядов. Высокие, широкоплечие, настоящие скалы, с теми самыми нашивками – скрещенные мечи в языках пламени, – которые означали, что их обладатели способны разнести полгорода, не вспотев и даже не сбив дыхания. Я их узнала. Узнала сразу, с той самой животной, подспудной тоской, с какой жертва узнает приближающегося хищника. Они вечно крутились вокруг Лайама в коридорах Академии: этот их гогот, эти дурацкие хлопки по плечу, это вечное обсуждение «вчерашних тренировок», от которых, судя по их довольным лицам, у нормального человека все внутренности должны были превратиться в фарш.

– Шайн! – заорал самый высокий, рыжеволосый, чья шевелюра полыхала на солнце, как сигнальный костер. Его голос, усиленный, кажется, магией или просто природной луженой глоткой, разнесся над площадью, как боевой клич варваров перед атакой. – Какими судьбами⁈ Ты же говорил, что будешь занят весь день! Занят так, что даже на наши тренировки забил!

– Я занят, – отрезал Лайам. И в его голосе появился лед. Тот самый, страшный, полярный холод, который я слышала только раз – когда он без единой эмоции, с убийственной вежливостью вышвыривал Лейлу из аудитории. Интонация, не терпящая возражений и не оставляющая шанса на спасение. Только в этот раз она была направлена на своих.

– Занят? – Рыжий, явно не страдающий избытком инстинкта самосохранения, перевел взгляд на меня. Его наглые, светло-карие глаза прошлись по мне сверху вниз, словно оценивая товар на прилавке, и его рыжие брови поползли вверх, почти скрывшись под челкой. – О-о-о, так вот чем ты занят! А мы-то, дураки, думали, ты там демонов в клочья рвешь, тренируешься до седьмого пота, до кровавых мозолей, поддерживаешь честь факультета! А ты, оказывается… тактику сменил. В тыл врага проник.

– Мы не вместе! – выпалила я быстрее, чем успела подумать. Слова вырвались на инстинкте, на рефлексе самосохранения, подобно тому, как человек отдергивает руку от огня. Это был не голос, это был какой-то писк загнанного в угол зверька.

Трое парней уставились на меня. Их взгляды были осязаемы, как прикосновения. Лайам уставился на меня. И я почувствовала этот взгляд кожей: смесь изумления, иронии и какого-то странного, оскорбленного собственничества. Даже, кажется, голуби на площади – эти жирные, обнаглевшие от безнаказанности птицы, – замерли и уставились на меня своими бусинками-глазами. Я почувствовала, как мои щеки заливает предательский, обжигающий румянец. Он начинался где-то в ключицах, полз вверх, затапливая шею, уши, скулы, пока я не превратилась в один сплошной сигнал бедствия. И я добавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы интонация была как у профессора, объясняющего теорему, а не как у преступницы, пойманной с поличным:

– Мы просто… коллеги. Он помогает мне с одним исследованием. И мы как раз шли в библиотеку. За книгами. По целительству. Это чисто учебное взаимодействие. Исключительно академический интерес.

Лайам скрестил руки на груди. Это было такое медленное, почти угрожающее движение. Он смотрел на меня с выражением такого бездонного, неподдельного изумления, смешанного с сардоническим весельем, что мне захотелось провалиться сквозь брусчатку, в канализацию, в земное ядро, куда угодно, лишь бы не видеть эту ухмылку, которая еще не проявилась на его губах, но уже вовсю плясала в его глазах. В них читалось без всякой магии чтения мыслей: «Библиотека? Исследование? Ты сейчас серьезно это сказала? И ты реально думаешь, что они купятся?»

– Ага, – протянул рыжий, и в этом одном слоге поместилась вся мировая ирония. Он переводил взгляд с меня, пунцовой и взъерошенной, на Лайама, застывшего в позе статуи разочарования. – В библиотеку. В воскресенье. Вдвоем. Без книг. По целительству. Ну-ну. Шайн, у тебя там, в библиотеке, видимо, особый читальный зал открыли. С личным ассистентом.

– У нас очень сложное исследование, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как последние остатки достоинства осыпаются с меня, словно осенняя листва. Я мечтала, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. С костями, с туфлями, с этой дурацкой сумочкой.

– Угу. – Второй парень, темноволосый, с глазами цвета темного шоколада, явно не обделенный ни чувством юмора, ни желанием поиздеваться, усмехнулся так масляно, что мне захотелось его ударить. – Шайн, а ты, оказывается, у нас книжный червь. Ходишь в библиотеку. А мы и не знали. Может, тебе еще и читательский билет выдали? Премию «Лучший читатель года»?

– Завидуйте молча, – бросил Лайам. Но я видела, я кожей чувствовала, как уголки его губ предательски подрагивают. Он наслаждался этим. Моим унижением, смешанным с яростью, моими жалкими, шитыми белыми нитками попытками оправдаться, всей этой дурацкой, гротескной ситуацией. Он упивался ею, как дорогим вином.

– Ладно, мы пойдем, – резюмировал рыжий, смачно хлопая Лайама по плечу так, что тот даже не покачнулся. – Не будем мешать вашему… углубленному исследованию. Удачи, Шайн. И тебе, таинственная незнакомка из библиотеки. Надеюсь, твое исследование пройдет… плодотворно.

Они ушли, гогоча, как стадо диких жеребцов, их смех, грубый и раскатистый, еще долго звенел у меня в ушах, ввинчиваясь в мозг. Я стояла, сжимая кулаки до побелевших костяшек, до боли от впивающихся в ладони ногтей, и мечтала только об одном: чтобы в учебной программе появилось заклинание, стирающее память. Массово, прицельно, желательно с выжиганием участка мозга, отвечающего за чувство юмора.

– Библиотека? – переспросил Лайам, когда они скрылись за шатром с восточными сладостями. Его голос сочился весельем, как переспелый фрукт – соком.

– Замолчи, – процедила я, не разжимая зубов. Казалось, если я их разожму, изо рта вырвется струя пламени.

– Сложное исследование по целительству?

– Я сказала – замолчи! Заткнись, Лайам!

– А ты умеешь врать на ходу. Я впечатлен. – Он театрально прижал руку к груди, туда, где билось его сердце, и чуть поклонился, как странствующий менестрель. – Это было виртуозно. Может, тебя в разведку отправить? Будешь легенды придумывать для агентов под прикрытием. «Эйра Тайл – повелительница импровизации».

Я метнула в него убийственный взгляд. Если бы взгляды могли убивать, Лайам ap'Шайн рухнул бы замертво с дымящейся дырой в груди. Я развернулась на каблуках и зашагала прочь, не дожидаясь, пока он отсмеется. Он догнал меня через несколько шагов, и я спиной чувствовала волны исходящего от него самодовольства.

Мы прошли еще квартал, миновали улицу Ювелиров и свернули к более тихому району. Я почти успокоилась, убеждая себя, что хуже уже быть не может. Глупая, наивная девочка Эйра. Я не знала, что вселенная только разминалась. И тут, как гром среди ясного неба, как удар молота судьбы по моей многострадальной голове, раздалось:

– Эйра! Эйра, это ты⁈

Я резко обернулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ко мне, чуть ли не бегом, спешили две девушки. Мои одногруппницы с целительского факультета. Та самая компания, Марта и Лин, два самых вездесущих, всезнающих и остроглазых информатора, чей талант к плетению сплетен мог бы посоперничать разве что с заклинаниями высшей магии разума. Их способность раздуть из мухи дракона и за один день превратить невинный взгляд в историю о тайной беременности и побеге из дома была легендарной. Я мысленно застонала так громко, что это, наверное, услышали в соседнем королевстве.

– Девочки, привет, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, легко, как летний бриз. Получилось, судя по всему, как надтреснутый крик чайки.

– А ты чего это в городе? Выходной, а ты… Ой. – Марта, блондинка с идеальной укладкой и глазами-рентгенами, поперхнулась на полуслове. Ее взгляд, скользнув по мне, наткнулся на Лайама, стоявшего в полушаге, и ее зрачки расширились, как у кошки, увидевшей добычу. Того самого Лайама ap'Шайна. Грозы боевого факультета, героя всех запретных девичьих грез, человека-легенды, который стоял, небрежно прислонившись плечом к фонарному столбу, и смотрел на моих одногруппниц с вежливой, но ледяной, светской улыбкой, которая яснее слов говорила: «Я здесь только ради нее, а вы – никто». – Ой-ой-ой. Эйра, это то, что я думаю?

– Это не то, что вы думаете, – выпалила я, выставляя вперед руки, словно защищаясь от нападения.

– А что мы должны подумать? – Вторая, Лин, брюнетка с хитрым лисьим личиком, прищурилась так ехидно, что мне захотелось зажмуриться. – Вы вместе? Вы гуляете вдвоем в воскресенье? Вас видели выходящими из Академии вместе? Ты краснеешь, как маков цвет?

– Нет! Мы не вместе! – почти прокричала я, чувствуя, как петля лжи затягивается на моей шее.

– Мы случайно встретились, – спокойно, обволакивающе, с ноткой скуки добавил Лайам. И я бросила на него благодарный, полный отчаянной надежды взгляд. – Я как раз шел по своим делам, а Эйра – по своим. Решили немного прогуляться вместе, обсудить кое-какие академические вопросы. Ничего особенного. Обычная коллегиальная прогулка.

– Ничего особенного, – повторила Марта, и в ее голосе было столько скепсиса, столько концентрированного яда, что им можно было бы наполнить целую лабораторию, отравить городской водопровод и еще осталось бы на пару бутылочек для личных врагов. – Ну-ну. Лайам ap'Шайн гуляет по городу и обсуждает «академические вопросы». Ладно, мы пойдем. Не будем вам мешать обсуждать эти ваши… коллегиальные вопросы.

Они удалились, сцепившись под локотки, шушукаясь с такой скоростью, что слова сливались в ультразвук, и то и дело оглядываясь. Их взгляды жгли мне спину, и я знала с леденящей, тошнотворной уверенностью, что к понедельнику, к первой же паре, вся Академия – от ректора до привидения в женском туалете – будет обсуждать, как скромница Эйра Тайл гуляла по городу с самим Лайамом ap'Шайном, «случайно» встретившись с ним. Прекрасно. Просто грандиозно. Моя репутация тихони, которую я строила годами, только что рассыпалась в пыль.

– Почему все, кого мы встречаем, думают, что мы вместе? – простонала я, потирая виски кончиками пальцев. Голова начинала гудеть. – Это что, заговор? Мировой комплот?

– Потому что мы вместе? – предположил он с такой убийственной, простодушной логикой, что я чуть не взвыла.

– Мы не вместе! Это не свидание!

– Ну да, – он улыбнулся уголком рта, и в этой улыбке было все знание мира. – Мы просто коллеги по очень сложному исследованию. В библиотеке. Которой здесь даже нет. И которой даже на карте этого района нет.

Я застонала в голос, не сдерживаясь, и пошла дальше, мечтая только о том, чтобы найти темный угол и умереть там от унижения.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, полную социальных пыток, город вокруг нас стих. Мы вышли к тихому, словно заколдованному, кварталу, где росли огромные, вековые липы, их кроны смыкались над мостовой, создавая живой, благоухающий медом и зеленью тоннель. Вдоль улицы тянулись уютные особнячки с палисадниками, полными гортензий и роз. Здесь даже свет был другим – мягким, золотистым, льющимся сквозь листву, как растопленное масло. Я почти расслабилась. Почти позволила себе вдохнуть полной грудью и наслаждаться этой неожиданной тишиной. Солнце ласково грело плечи, ветер, шаловливый и нежный, шевелил волосы у висков. И рука Лайама, которая иногда, как бы невзначай, касалась моей – мизинец к мизинцу, – больше не вызывала острого, панического желания отдернуть ее. Его присутствие перестало быть угрозой. Я даже поймала себя на мысли, крамольной, опасной, затаившейся на самом дне души, что идти с ним рядом вот так… приятно. Уютно. Будто мы два недостающих фрагмента одной головоломки, наконец-то соединившиеся.

И тут, в этот самый момент хрупкого, почти благоговейного спокойствия, раздался голос. Женский, звонкий, как серебряный колокольчик, и радостный до невозможности:

– Лайам? Святые угодники, Лайам ap'Шайн, это правда ты⁈

Я вздрогнула всем телом. Обернулась, уже готовая к худшему. Из увитой диким виноградом калитки ближайшего дома – очаровательного, пряничного домика с голубыми ставнями – выбежала женщина. Высокая, стройная, с копной роскошных каштановых волос, убранных в элегантный, но чуть растрепавшийся пучок, из которого выбивались непослушные завитки. На ней было струящееся светло-голубое платье, испачканное мукой на боку, а в руках она сжимала плетеную корзинку, полную румяных, истекающих соком яблок. Она смотрела на Лайама с такой чистой, незамутненной, сияющей радостью, будто встретила давно потерянного и горячо любимого родственника, восставшего из мертвых.

– Сесиль? – Лайам, кажется, удивился. Искренне, без тени наигранности. Его брови дрогнули.

– Так и знала, что это ты! Я тебя за три квартала узнаю по этой твоей разболтанной походке! – Женщина подбежала к нам, цокая каблучками по брусчатке, и, не церемонясь, не спрашивая разрешения, крепко и порывисто обняла Лайама, прижав к себе так, что корзинка с яблоками врезалась ему в спину. Он замер на секунду, превратившись в соляной столп, его глаза на долю мгновения беспомощно расширились, а потом он неловко, деревянно похлопал ее по спине в ответ. – Ты совсем к нам не заходишь! Марк постоянно спрашивает, где его несносный младший брат! А дети! Дети тебя уже забыли, представляешь⁈ Им пришлось напоминать твое имя по буквам!

Младший брат. Я уставилась на женщину. Потом на Лайама. Потом снова на женщину. В моей голове что-то щелкнуло, встало на место, и картина мира дрогнула и перевернулась.

– Сесиль, – сказал Лайам, и в его голосе появилась та самая натянутая, звенящая, как тетива лука, нотка, которую я научилась распознавать безошибочно. Нотка, предвещающая бурю. – Я как раз… гуляю. Занят. С человеком.

– Гуляешь? – Сесиль, наконец, отпустила его и перевела взгляд на меня. И ее глаза – теплые, ореховые, в сеточке смешливых морщинок – загорелись. Засияли, как два маяка. – О! А это кто? Погоди, дай угадаю! Лайам, неужели ты привел девушку⁈ Настоящую, живую девушку⁈ Марк! Марк, иди сюда скорее, тут чудо случилось!

– Нет, я… – пискнула я, пятясь. – Я Эйра, – сдалась я, понимая, что бежать некуда, эта женщина перекроет любой выход. – Мы с Лайамом учимся вместе. Просто учимся. Коллеги. По проекту.

– Учитесь вместе! – всплеснула руками Сесиль, и яблоки в корзинке подпрыгнули. – Какая прелесть! Коллеги! Это так мило! Вы обязательно должны зайти к нам! Прямо сейчас! Никаких отговорок! Марк будет просто на седьмом небе! Он только сегодня утром, за завтраком, жаловался, что ты совсем забыл семью, что мы для тебя – пыль на подошвах, а ты – одиночка, который умрет в своей башне из слоновой кости!

– Сесиль, мы правда не можем, – начал Лайам, и я услышала в его голосе панику. Самую настоящую, животную панику. – У нас… дела. Очень важные дела.

– Какие могут быть дела в воскресенье⁈ – Сесиль уперла свободную руку в бок, и ее поза, ее горящий взгляд, ее аура неоспоримой правоты были настолько монументальны, что я поняла: с этой женщиной спорить бесполезно. Она сметет любое сопротивление, как цунами. – Никаких отговорок! Вы идете к нам, и это не обсуждается! Я как раз испекла пирог! С яблоками и корицей! Самый воздушный бисквит в городе! Откажетесь – обидите меня на всю жизнь!

Лайам бросил на меня взгляд. В его серых глазах, всегда таких непроницаемых и насмешливых, сейчас плескалась совершенно несвойственная ему смесь паники, обреченности и какой-то мальчишеской беспомощности. Я лишь пожала плечами, не в силах сдержать злорадную улыбку. Это была его семья, не моя. Пусть сам выкручивается. Это была карма, и она была прекрасна.

– Ладно, – выдохнул он, как идущий на эшафот. – Но только ненадолго. Буквально на одну чашку чая.

Дом Сесиль и Марка оказался не просто домом – это был портал в иной мир. Уютный, светлый, пропитанный любовью и заботой, с огромным камином в гостиной, на полке которого стояли смешные детские поделки и фотографии в деревянных рамках. В воздухе витал божественный, сводящий с ума запах свежей выпечки, ванили и топленого молока. Нас буквально втянули внутрь, усадили за большой дубовый стол, покрытый вышитой скатертью, и через минуту на меня обрушился целый ураган из звуков, эмоций и мелькающих лиц.

Сначала прибежали дети. Двое мальчишек, вихрь из коленок и локтей, лет семи и пяти. У них были такие же светлые, пшеничные волосы, как у Лайама, но в отличие от его холодной красоты, их лица сияли веснушками и беззубыми улыбками. Они с диким, восторженным визгом «ДЯДЯ ЛАЙАМ!», который, казалось, поднял на дыбы вековую пыль на люстре, бросились ему на шею, повиснув гроздьями. И он – Лайам ap'Шайн, человек-айсберг, наследник древней магии, гроза демонов и разбиватель сердец – рассмеялся. Это был не его обычный сардонический смешок. Это был низкий, вибрирующий, искренний смех, и он, недолго думая, подхватил обоих пацанов на руки, закружив по комнате. У меня перехватило дыхание. Потом в гостиную, вытирая руки полотенцем, вошел Марк – старший брат Лайама. И я замерла, пригвожденная к месту этим зрелищем.

Они были из разных вселенных. Там, где Лайам был угловатым, резким, опасным, с вечной тенью сардонической улыбки на губах и пугающей грацией хищника, Марк оказался спокойным, мягким, с добрыми, чуть усталыми глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Его движения были плавными, обволакивающими, голос – тихим баритоном, от которого веяло покоем. Он смотрел на жену, суетящуюся у плиты, с такой абсолютной, щемящей нежностью, что у меня защемило сердце. Это была любовь – тихая, уверенная, навсегда.

– Лайам, – сказал он, подходя и пожимая брату руку. Не похлопывая по плечу, как те придурки на площади, а именно пожимая – крепко, по-мужски. – Рад тебя видеть. Ты совсем пропал. Мы уж думали, ты завербовался в какой-нибудь тайный орден.

– Дела, – коротко, сухо ответил Лайам, и я мгновенно заметила, как он напрягся. Как вся его фигура, только что расслабленная в игре с детьми, снова обрела жесткость клинка.

Марк перевел взгляд на меня, и его глаза, усталые, но проницательные, потеплели. Он улыбнулся мягко, по-отечески.

– А вы, должно быть, Эйра? Сесиль уже прожужжала мне все уши. Проходите, чувствуйте себя как дома. Вы – первая девушка, которую этот отшельник привел в наш дом.

Меня усадили за стол, словно почетного гостя, вручили огромную, горячую чашку ароматного чая и кусок того самого яблочного пирога, который таял на языке. Дети, забравшись к Лайаму на колени, требовали, чтобы дядя Лайам показал им боевые приемы, обещая, что никому не расскажут. Сесиль, подливая мне чай, без всякого стеснения расспрашивала, как мы познакомились, какая у Лайама успеваемость и не обижает ли он меня. А Марк просто сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с легкой, понимающей, чуть грустной улыбкой человека, который знает то, что не знают другие.

Лайам сидел напротив меня, и я видела, чувствовала каждым атомом, как он напряжен. Его плечи, обычно развернутые, были сведены, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Он отвечал на вопросы коротко, почти сухо, отводя глаза. Он был здесь чужим. В этом уютном, кристально-чистом доме, среди любящей, открытой семьи, за столом, ломящимся от вкусной еды и смеха. Он сидел в центре этого тепла, как черная дыра, поглощающая свет, не способная его принять. И это зрелище, этот контраст, разбивало мне сердце на мелкие осколки.

– Лайам редко к нам заходит, – сказал Марк, перехватив мой взгляд и обращаясь прямо ко мне, будто они с Лайамом были одни в комнате. – Все больше в Академии. Тренировки, соревнования, турниры, дежурства на Границе. Я уж думал, он так и будет жить на полигоне, как призрак. Ему всегда нужно быть лучшим, всегда доказывать. Даже когда некому.

Повисла тишина. Лайам смотрел в свою чашку, и его пальцы, сжимавшие фарфор, побелели.

– У него хорошо получается, – сказала я, и мой голос разорвал эту тишину, как колокол. Я сама не знала, зачем я это говорю, зачем я защищаю его перед его же семьей. – Он один из лучших на курсе. И не только по боевой магии. У него светлая голова.

Лайам резко поднял на меня глаза. В их серой, штормовой глубине мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, – сложная, быстрая, как молния, эмоция. Удивление? Благодарность? Укол давней, забытой боли? Это было обнаженное, чистое чувство, и оно пронзило меня насквозь.

Вечер пролетел, как одно мгновение. Когда мы, наконец, вырвались из теплых объятий этого дома, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в немыслимые, драматичные цвета: розовый, переходящий в пурпур, и золотой, тающий на горизонте. В сумерках воздух стал прохладным и сладким. Мы долго шли молча.

– Прости, – сказал Лайам, когда вдали показались шпили Академии. Его голос был глухим, уставшим. – Я не планировал этого. Я вообще не хотел, чтобы ты… видела все это.

– Я знаю, – ответила я, и мой голос был мягче, чем шелк. – Но было… мило. Правда.

Он посмотрел на меня с недоверием, будто ожидая насмешки.

– Твоя семья – замечательная, – добавила я, глядя прямо перед собой. – Твои племянники тебя обожают, ты для них герой. И Сесиль чудесная, у нее золотое сердце. И Марк…

– Марк – идеальный, – резко, с горечью перебил Лайам. В его голосе звенела старая, заржавевшая сталь. – Всегда был идеальным. Правильным. Не то что я.

Я не знала, что ответить на эту боль, выплеснутую так внезапно. Любые слова были бы фальшивыми, жалкими. И поэтому я просто промолчала. Но я не отстранилась. Я продолжала идти рядом, плечом к плечу, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче фраз.

У ворот Академии, под мерцающим светом магических фонарей, он остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, заслоняя собой весь мир. Взял мою руку – медленно, почти нерешительно, будто спрашивая разрешения, – и поднес к губам. Его поцелуй был легким, невесомым, как прикосновение крыла бабочки или как падение лепестка на водную гладь. Но он обжег меня до самого основания души.

– Спасибо, – сказал он, и его дыхание согрело мою кожу. – За сегодня. За… все. Было… хорошо. По-настоящему.

– Я же обещала, – ответила я севшим голосом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая говорить и дышать.

Он выпрямился, и в его глазах, которые только что были бездонными озерами боли, снова загорелся тот самый опасный, дьявольский огонек. Он вернулся. Мой Лайам-хаос.

– Следующее свидание, Эйра, пройдет строго по плану, – сказал он тоном, не терпящим возражений. В его устах это звучало как клятва и как угроза одновременно. – Я обещаю. Никаких неожиданностей.

– Что? – Я замерла, и мой голос взвился на октаву выше. – Какое еще следующее свидание⁈ Мы не договаривались о следующем!

Но он уже уходил. Засунув руки в карманы, он удалялся в сгущающуюся тьму Академии – насвистывая какую-то до жути жизнерадостную, раздражающую мелодию. Я смотрела ему вслед, в его широкую спину, в его растрепанные ветром волосы, и в голове, перекрывая все разумные мысли, билась одна-единственная, выжигающая все остальное мысль, полная паники и какого-то обреченного восторга.

Какое еще, к демонам, свидание? Я на это не подписывалась. Я буду сопротивляться.

Но сердце, мое глупое, предательское, абсолютно недисциплинированное сердце, колотилось о ребра с такой силой и с таким щенячьим, ликующим восторгом, что я сама себе не верила. И это было самое страшное.