Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

Глава 34

Мы возвращались в Академию не как герои древних баллад – с гордо поднятыми головами и развевающимися знамёнами. Нет. Мы тащились обратно всей группой – грязные, взмыленные, пропахшие озоном, кровью и той особой вонью, которую оставляет после себя боевая магия, выжегшая весь кислород вокруг. Воздух всё ещё потрескивал от остаточных эманаций, лип к коже, заставляя волоски на руках стоять дыбом. Дорога под ногами казалась бесконечной – старая мощёная тропа, ведущая от Полигона к воротам Академии, в сумерках напоминала русло высохшей реки. Где-то на границе сознания ещё гремело эхо разорвавшегося заклятия, а в ноздрях стоял запах горелого дерева и раскалённого камня.

Впереди, спотыкаясь о выбоины, ломились Грег, Маркус и Кайл – три башни из мышц, адреналина и юношеского идиотизма. Их голоса разносились над пустошью, гулкие и хриплые. Грег, размахивая руками так, будто всё ещё держал боевой топор, в лицах пересказывал момент, когда магический барьер пошёл рябью. Маркус, перебивая его на каждом слове, ржал в голос, вспоминая, как он, уворачиваясь от самонаводящегося сгустка тьмы, с разбегу впечатался лбом в силовую стену. Звук был такой, будто треснула спелая тыква.

– Я думал, у меня мозги через уши вытекут! – орал он, потирая всё ещё багровую шишку на лбу. – Но нет, я крепкий! Твердолобый – это у нас семейное!

Кайл заходился в приступе лающего хохота, хватаясь за живот. Их энергия била через край, выплёскиваясь в этот нервный, почти истерический смех. Так смеются люди, которые только что заглянули в глаза смерти и поняли, что пронесло. Что в этот раз – пронесло.

А позади всех шли мы с Лайамом. Вернее, шёл он, а я еле переставляла ноги, чувствуя себя пустой оболочкой, из которой выпустили весь воздух. Он держался на полшага позади, и я спиной, затылком, каждым позвонком ощущала его присутствие – молчаливое, тяжёлое, обволакивающее. Лайам молчал всю дорогу. Ни одной шутки, ни одного едкого комментария. Это было настолько не похоже на него, что тишина между нами казалась оглушительной, как крик. Я боялась повернуть голову. Боялась увидеть его рубашку. Я и так знала, что с ней. Тонкая ткань, когда-то белая, а теперь висевшая лохмотьями, была разорвана от ворота до рёбер и пропитана кровью. Его собственной кровью. Густой, тёмной, ещё не успевшей побуреть, крови, которая полчаса назад толчками выплёскивалась из раны на его груди, обжигая мне пальцы.

Я знала это точно. Знала, потому что мои ладони всё ещё хранили память об этой крови. Потому что именно я, Эйра Тайл, зажимала эту рану дрожащими руками, пока Грег орал в комлинк вызов медицинского портала, а Кайл прикрывал нас щитом. Потому что я, теряя рассудок от ужаса, направляла в его развороченную плоть поток за потоком исцеляющей магии. Золотистые нити моего дара вплетались в его рану, сшивая сосуды, восстанавливая мышечные волокна, выгоняя инородные осколки. Мои слёзы капали прямо на его разорванную кожу, смешиваясь с кровью, а он… он лежал, глядя в небо, и улыбался. Криво, через боль, но улыбался – мне. Словно это не его грудную клетку разворотило проклятым лезвием. Словно мы сидели в библиотеке, а не посреди кровавого месива Полигона.

«Ты плачешь, Тайл? Из-за меня? Какая честь», – прохрипел он тогда, и в его серых, подёрнутых болью глазах заплясали те самые чёртовы черти, которых я ненавидела и боялась больше всего на свете.

Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана – с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо – мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты – живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь.

Сначала это было почти незаметно – лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно я слишком долго держала их в ледяной воде. Я машинально сжала и разжала кулаки, списывая всё на холодный вечерний ветер, пробирающийся под мантию. Но через минуту дрожь поднялась выше, захватывая запястья, впиваясь в локти мелкими иглами. Мои руки начали трястись уже не мелко, а крупно, ощутимо, так что пришлось спрятать их в складках мантии. Чёртов ветер. Чёртов холод. Но внутри меня, под рёбрами, разрасталась ледяная пустота, и я вдруг осознала с пугающей ясностью: это не холод. Это не физическая усталость, не боль в натруженных от заклинаний пальцах. Это паника. Ужас. Чистый, концентрированный, сжатый в тугую пружину страх, который я держала в себе на протяжении всего боя. Я запретила себе бояться там, на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри.

Я остановилась. Просто встала посреди дороги, в этом чёртовом поле, на полпути к безопасности. Ноги перестали меня слушаться – они стали ватными, чужими. Я обхватила себя руками изо всех сил, вцепилась пальцами в плечи, пытаясь унять крупную, почти конвульсивную дрожь, которая колотила всё тело. Зубы выбивали громкую, позорную чечётку, и мне казалось, что этот стук слышно даже в башнях Академии. В висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло – не от слёз, а от резкого, невыносимого спазма, сдавившего горло. Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, горло сжало стальным обручем. Я начала задыхаться.

– Эйра? – его голос раздался не сзади, а прямо надо мной, близко, тревожно. Он возник мгновенно, материализовался из воздуха, как будто телепортировался. В его серых, как грозовое небо, глазах погасли все черти. Осталась только острая, режущая тревога. – Эйра! Что с тобой? Посмотри на меня!

Я открыла рот, чтобы выдать стандартное, годами отработанное «всё в порядке, не твоё дело, я просто устала». Но вместо слов из горла вырвался только жалкий, сдавленный, животный звук – не то всхлип, не то стон. Это был звук человека, который долго держался и наконец сломался. Меня трясло так, что я не могла удержать равновесие. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания, превращаясь в размытое пятно. Я не могла взять себя в руки. Не могла приказать себе успокоиться, как делала это сотни раз до этого. Не могла сделать вид, что всё хорошо, потому что всё было не хорошо. Всё было ужасно. Он был на волосок от смерти.

Лайам понял всё без слов. Он бросил короткий, как удар хлыста, взгляд в сторону ушедших вперёд парней. Грег как раз обернулся, и его круглое, обычно добродушное лицо вытянулось, когда он увидел меня. Лайам не дал ему и рта раскрыть.

– Идите вперёд, – его голос прозвучал жёстко, с той непреклонной командирской интонацией, которую я слышала от него только на тренировках. Сталь, завёрнутая в бархат. Не терпящая возражений. – Мы вас догоним. Быстро.

Грег, умница, всё понял мгновенно. Он не стал задавать дурацких вопросов, не полез с ненужной помощью. Просто кивнул, схватил всё ещё гогочущего Маркуса за шиворот, с силой дёрнул его вперёд, что-то коротко шепнул на ухо Кайлу – и они ушли. Растворились в сумерках почти бегом, не оглядываясь. Оставили нас одних на пустой, продуваемой всеми ветрами дороге.

И тогда он повернулся ко мне. Весь мир сузился до его фигуры, заслонившей собой и серое небо, и Академию, и всё остальное.

– Эйра, – сказал он тихо. И как же чудовищно, несправедливо ласково прозвучал его голос! Мягкий, тёплый, обволакивающий – как шерстяной плед, как кружка горячего шоколада в ледяной день. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плескалось такое неприкрытое, мучительное нежность, что у меня перехватило дыхание. – Иди сюда, моя хорошая. Иди ко мне.

Он не ждал ответа. Не спрашивал разрешения. Лайам никогда не спрашивал разрешения – он просто брал то, что ему нужно. И сейчас он взял меня. Притянул к себе – властно, но в то же время невероятно бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от одного неловкого движения. Его руки сомкнулись у меня на спине – крепко, надёжно, не оставляя ни миллиметра зазора. Он прижал меня к своей груди, и я уткнулась лицом прямо в те самые лохмотья, которые ещё хранили запах пролитой крови. Но сейчас я не чувствовала запаха крови. Я чувствовала только тепло. Его тепло, проникающее сквозь слои моей мантии, сквозь мою ледяную кожу, сквозь крупную дрожь – туда, в самое ядро, где внутри меня сжался чёрный ледяной ком ужаса. Это тепло было как магия, но сильнее любой магии. Он начал мягко, ритмично поглаживать меня по спине широкими, успокаивающими движениями.

– Тш-ш-ш, тише, – его шёпот щекотал мне макушку, его дыхание путалось в моих спутанных, грязных волосах. – Всё закончилось, Эйра. Всё позади. Ты в безопасности. Я здесь. С тобой. Я держу тебя. Слышишь? Я тебя держу.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Всхлип, рвущийся из груди, застрял комом в горле, но я не плакала. Я вдавливалась лицом в его твёрдую, как камень, грудь, в эту чёртову разорванную рубашку, которая пахла озоном, его кровью, а ещё – почему-то – мятой. Его вечным, сводящим с ума мятным ароматом, который преследовал меня в коридорах, в библиотеке, даже во сне. И сквозь этот запах, сквозь ткань, пропитанную всем ужасом этого дня, я слушала. Слушала, как бьётся его сердце. Тук-тук. Тук-тук. Ровно. Сильно. Спокойно. Этот ритмичный, уверенный стук был единственной реальной вещью во всей Вселенной. Он живой. Он здесь. Он не умер у меня на руках. Его сердце бьётся. Бьётся. Бьётся.

Я слушала этот гулкий, утробный стук, и дрожь начала отступать. Не сразу, нет. Сначала она ушла из пальцев, которые до этого впивались в его плечи как когти. Потом отпустило запястья, переставшие выбивать нервную дробь. Затем расслабились плечи, которые были сведены судорогой так, что болели мышцы. Я перестала стучать зубами, и челюсть наконец разжалась, отпуская ноющую боль. Перестала дрожать, как осиновый лист на ураганном ветру. Моё дыхание, сбитое на рваные всхлипы, начало выравниваться, подстраиваясь под ритм его сердца. Я сделала первый глубокий, нормальный вдох с тех пор, как прозвучал сигнал об окончании практики. И вместе с этим воздухом в лёгкие хлынуло его тепло, растапливая ледяной ком внутри.

– Вот так, – шептал он, не переставая гладить меня, ощупывая мой позвоночник сквозь одежду, словно проверяя, вся ли я здесь. – Вот так, моя храбрая, моя невероятная девочка. Ты справилась. Ты сделала это. Ты была великолепна. Ты слышишь меня? Великолепна. Ты спасла меня. Ты спасла всех нас. Своими руками. Мы живы только благодаря тебе.

Я не отвечала. Я не могла. Мои голосовые связки, казалось, атрофировались. Просто стояла, прижавшись к нему, как утопающий к спасательному кругу, и впитывала его. Его запах. Его тепло. Его спокойствие, которое окутывало меня как кокон. Сколько прошло времени – минута, две, десять? – я не знала. Я потеряла счёт времени, потеряла ощущение пространства, потеряла себя. Я полностью растворилась в нём, в этом моменте, в этом спасительном безмолвии, нарушаемом только биением его сердца под моей щекой. Мир перестал существовать. Не было ни холодного ветра, ни грязной дороги, ни далёких голосов парней. Были только его руки на моей спине и его сердце под моим ухом.

А потом он поцеловал меня.

Это случилось так мягко, так непредсказуемо естественно, что я даже не сразу осознала, что происходит. Сначала его пальцы скользнули по моей скуле – горячие, чуть шершавые подушечки коснулись мокрой от высохших слёз кожи, заставляя меня замереть. Его ладонь легла на мою щёку, приподнимая моё лицо вверх, заставляя оторваться от его груди. Я посмотрела в его глаза – серые, потемневшие от пережитого волнения, с расширенными зрачками, в которых, как в омуте, отражалось моё собственное бледное лицо. В них читалось что-то глубокое, первобытное, невысказанное. А потом он наклонился – медленно, давая мне возможность отстраниться, передумать, отвернуться. Но я не отстранилась. Не смогла. И его губы коснулись моих.

Мягко. Нежно. Почти невесомо, как дуновение тёплого ветра, как касание лепестка. Это не был жадный, требовательный поцелуй, которого можно было ожидать от такого, как он. Это было обещание. Вопрос. Молитва. Его губы были тёплыми, чуть солоноватыми от пота и крови, но под этой солью я почувствовала вкус мяты. Его вкус. Вкус, который я представляла тысячу раз в своих запретных снах и от которого у меня всегда подкашивались колени. Мир вокруг вспыхнул и погас, схлопнулся в одну точку. Не стало ничего – ни дороги, ни неба, ни земли. Всё растворилось в небытии. Были только его губы на моих и моя душа, которая, сорвавшись с якоря, летела в пропасть.

И я ответила. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка целительского факультета, гордость курса, девочка-лёд, которая три чёртовых года избегала его магнетического поля, которая сто раз клялась подругам, что никогда не поддастся его дешёвому обаянию, – я ответила на этот поцелуй. Мои губы дрогнули под его, неуверенно, неопытно, но они раскрылись навстречу. Мои руки, только что висевшие плетьми, сами собой взметнулись вверх, пальцы мёртвой хваткой вцепились в остатки его рубашки, сминая грязную, окровавленную ткань. Я притянула его ближе, вжимаясь в него, словно пытаясь врасти, стать его частью. На это одно бесконечное, украденное у реальности мгновение я позволила себе всё. Забыть о правилах. Забыть о своей чёртовой гордости. Забыть о страхе, который сидел во мне годами. Был только он – Лайам, который целовал меня так, будто я была воздухом, а он задыхался. Будто я была смыслом всей его жизни.

А потом реальность обрушилась. Не постепенно, а разом, как ледяной водопад, как вылитое за шиворот ведро ледяной воды, заставившее меня захлебнуться воздухом. Осознание произошедшего ударило под дых с силой боевого заклятия.

Я отскочила от него, вырываясь из его объятий, как дикий зверёк из капкана. Отлетела на два шага, прижимая дрожащую ладонь к губам. Они горели. Пылали адским огнём, пульсировали, как живая рана. Я чувствовала его вкус у себя во рту. Вкус мяты и чего-то запретного. Сердце колотилось не в груди – оно подскочило к самому горлу, застряло там сумасшедшим пульсом, не давая дышать. Щёки залило таким жаром, что, казалось, кожа сейчас воспламенится. Мысли, словно стая перепуганных птиц, метались в панике, ударяясь о стенки черепа.

– Что… – выдохнула я, и мой голос сорвался на сиплый, почти неузнаваемый фальцет. Глаза, расширенные до предела, смотрели на него с ужасом и… нет, только ужасом! Только ужасом. – Что ты делаешь⁈

Он стоял в двух шагах от меня – расслабленный, свободный, словно ничего особенного не произошло. Засунул руки в карманы брюк, отчего края его разорванной рубашки разошлись, обнажая полоску загорелой, поджарой кожи и тот самый розовый шрам – мою работу. Он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда предательски слабели колени, а мозг превращался в кашу. Но теперь в этой улыбке не было ни грамма привычной насмешки, ни капли вызова. Только в ней было что-то другое – тёплое, нежное, щемяще-грустное. Что-то, от чего моё сердце забилось ещё быстрее.

– Это благодарность, – сказал он, и его голос звучал спокойно, мягко, почти ласково. Он выговаривал слова медленно, как будто наслаждался моей реакцией. – За моё спасение. Ты спасла мне жизнь, Тайл. Вытащила меня с того света. Я должен был тебя отблагодарить. По-моему, неплохой способ.

– Благодарность⁈ – взвизгнула я, и мой голос эхом разнёсся над пустошью. Я всё ещё прижимала ладонь к губам, словно пытаясь стереть его прикосновение, но было поздно. Он впечатался в меня намертво. – Благодарность не выражают таким способом, придурок ты самоуверенный!

– А каким выражают? – он склонил голову набок, и в его серых глазах заплясали те самые черти. Те самые, которых я боялась и ждала. – Рукопожатием? Как деловые партнёры на сделке? Или, может, словесной похвалой? «Спасибо, Эйра, вы были очень профессиональны»? – он скривился, пародируя официозный тон. – Мне показалось, что поцелуй – куда более подходящий вариант для выражения всей глубины моей признательности. Особенно учитывая, что ты ответила.

– Я не… я не отвечала! – выкрикнула я, чувствуя, как краска стыда и ярости заливает даже шею.

– Отвечала. – Он шагнул ко мне – мягко, но неумолимо, и я инстинктивно сделала шаг назад. – Ещё как отвечала, Тайл. Я почувствовал. Твои губы дрожали. Твои руки вцепились в меня так, будто я был последней опорой во всём мире. Ты думаешь, я не заметил?

– Тебе показалось! – Я ткнула в него пальцем, всё ещё отступая, как загнанный в угол зверёк. Он наступал, засунув руки в карманы, и эта его вальяжная, расслабленная грация выводила меня из себя сильнее любых слов. – Это был рефлекс! Простая защитная реакция организма на внезапный раздражитель! Ты застал меня врасплох в момент слабости! Этим всё и объясняется!

– Рефлекс, значит, – он остановился, давая мне передышку, и его улыбка стала ещё шире, обнажая идеальные зубы. Он смотрел на меня с видом учёного, изучающего редкий, забавный вид. – Интересный у тебя рефлекс, Тайл. Очень… убедительный. Глубокий. Изучил бы я тебя всю. Может, повторим? Чисто в научных целях. Проведём эксперимент с несколькими контрольными группами… ну, то есть, попытками. Чтобы проверить, был ли это рефлекс или что-то более… личное.

– Нет! – выкрикнула я, чувствуя, как воздух вокруг накаляется до предела. – Никаких «научных целей»! Никаких повторений! Это было… это было ошибкой, Лайам! Ты понял? Ошибкой! Временным помутнением рассудка на фоне посттравматического синдрома!

– Понял, – сказал он, и его голос вдруг потерял все игривые нотки. Он стал серьёзным, тихим, обволакивающим. В нём не было ни обиды, ни разочарования. Только тепло. Бесконечное, обезоруживающее тепло. – Ошибкой. Рефлексом. Благодарностью. Называй это как хочешь, Тайл, придумывай любые оправдания. Но ты ответила. Твои губы, твоё тело, твоя душа – они мне ответили. И этого ты не сможешь отрицать. Даже себе.

Я открыла рот, чтобы возразить – и закрыла. Воздух застрял в горле, потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был абсолютно, стопроцентно прав. Я ответила. Я хотела этого поцелуя так же сильно, как боялась его. И он это знал. И я это знала. И эта тишина между нами была громче любых криков.

– Ты невыносим, – прошептала я одними губами, сдаваясь.

– Ты тоже, – ответил он с той же нежностью, глядя мне прямо в глаза. – Но я к этому уже привык, Эйра. И знаешь что? Мне это нравится.

Он развернулся первым. Медленно, словно давая мне время сбежать или окликнуть его. Но не оглядываясь. Он зашагал вперёд – туда, где в сгущающихся сумерках уже скрылись наши друзья. А я стояла на дороге, как соляной столб, всё ещё прижимая ладонь к горящим губам, и смотрела ему вслед. Его спина, обтянутая лохмотьями, была прямой. Сердце колотилось в горле, заглушая все разумные мысли. Я не знала, что чувствую – злость, стыд, страх или что-то совсем другое. Что-то, чему я больше не могла и, самое страшное, больше не хотела сопротивляться. Что-то, что расцвело во мне буйным цветом прямо посреди выжженной пустоши.

Я догнала его через минуту. Сердце всё ещё грохотало, ноги заплетались, но я догнала его. Он ничего не сказал. Просто покосился на меня, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой тёплой улыбке. И мы пошли дальше вместе – плечом к плечу, не касаясь друг друга, но между нами больше не было той стены, которую я строила три года. Его поцелуй разрушил её до основания, разнёс в пыль, и я стояла посреди этих руин, не зная, хочу ли я её восстанавливать. И с ужасом осознавая, что ответ на этот вопрос – нет.