Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

А потом, когда слезы наконец кончились – когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, – пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего – ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут – без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?»

Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна.

Глава 48

Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара – так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap'Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура – высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой – отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер.

Он смотрел на дверь.

Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал.

Она только что сказала ему уходить.

Голос Эйры – обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван – прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию.

В этом голосе не было истерики. Там не было слез. Там было нечто худшее – бездна, в которую Эйра уже шагнула, закрывая дверь перед его носом.

Именно этот звук – не громкий хлопок, а тихий, щемящий щелчок замка – разбил ему сердце. Окончательно. Без возможности восстановления. Лайам физически ощутил, как что-то в груди оборвалось и полетело вниз, куда-то под ребра, холодной, режущей льдиной. Ему казалось, что если он сейчас расстегнет мундир, то увидит на коже багровые кровоподтеки от внутреннего кровоизлияния. Ему было нечем дышать. Воздух застрял в горле колючим комком шерсти.

Он развернулся. Движение вышло механическим, ломким, как у сломанной куклы. Каблуки сапог – дорогих, начищенных до зеркального блеска, которыми он так гордился, – противно заскрипели по паркету, высекая звук, похожий на предсмертный писк мыши.

Он пошел прочь.

Коридор оживал, стоило ему ступить в полумрак. Двери по бокам приоткрывались бесшумно, словно лепестки хищных цветов, охотившихся на падаль. Оттуда выглядывали лица. Размытые пятна любопытства. Он чувствовал их взгляды кожей – липкие, оценивающие, голодные до скандала. Шепотки ползли за ним по пятам, извиваясь, как гадюки. «Видел? Сын лорда… Выгнали… Из женского крыла!.. Целительница… Говорят, он…»

Ему было плевать.

Раньше, в той, прошлой жизни, что закончилась четверть часа назад, его волновала репутация. Фамильная честь. Что скажут предки, глядя на него с парадных портретов в родовом замке. Сейчас все это превратилось в труху. В пыль под подошвами. Единственной реальностью, пульсирующей в висках набатом, была Она. И осознание того, что он только что, собственными руками, перечеркнул все.

Но прежде чем дать тьме поглотить себя, прежде чем пойти в башню и разнести там что-нибудь к чертям собачьим, он должен был сделать еще кое-что. Вендетта – это не право, это обязанность. Он найдет того, кто дернул за ниточки, из-за кого этот карточный домик рухнул Эйре на голову.

Общая гостиная боевого факультета встретила его запахом кожи, старого дерева и табачного дыма, въевшегося в гобелены за сотни лет. В камине догорали угли, окрашивая помещение в багровые, адские тона.

Его, когда-то друг, сидел на массивном диване, обитом потертым гобеленом, изображавшим битву при Черной Пустоши. Он сидел вальяжно, закинув ноги в грязных ботинках на журнальный столик красного дерева, и лениво перелистывал страницы «Вестника боевых искусств». На его губах играла та самая ухмылочка – расслабленная, сытая, которую Лайам годами принимал за дружескую иронию, а теперь, глядя на нее сквозь призму случившегося, видел лишь гнилые зубы шакала, забравшегося в чужой дом.

– О, Шайн! – он поднял руку в фамильярно-небрежном приветствии, даже не потрудившись убрать ноги со стола. – Ну как прошел бал? Удалось хлебнуть эликсирчика из уст нашей неприступной целительницы? Или ты уже получил свой выигрыш и теперь проставляешься?

Он не договорил. Потому что Лайам пересек комнату в три шага.

Это не была магия. Это была голая, животная физика. Пространство смазалось. Воздух взвыл, расступаясь перед его яростью. Лайам схватил друга за грудки – пальцы с хрустом сжали дорогую ткань мантии, вырывая серебряные нити вышивки. Он рванул его вверх. И парень, весивший килограммов девяносто, взлетел, как тряпичная кукла. Журнал отлетел в сторону, страницы захлопали, словно крылья подбитой птицы. Столик с оглушительным грохотом перевернулся, стеклянная пепельница разлетелась на тысячу осколков, зазвенев похоронным звоном.

Боевой маг оказался прижат к каменной стене. Его ноги болтались в воздухе, не доставая до пола добрых десяти сантиметров.

В его глазах – светло-карих, водянистых – мелькнул страх. Настоящий, глубинный, животный. Ужас загнанного в угол зверя, который вдруг осознал, что добыча сменила роль и теперь перед ним тот самый хищник, которого он так глупо дразнил. Правильно. Лайам ap'Шайн в ярости был страшен. Он сам это знал. Он чувствовал, как магия хаоса – та, что была у него в крови с рождения – начинает вибрировать под кожей, готовая вырваться наружу черным пламенем. Стены завибрировали в резонанс. Стекло в окнах жалобно зазвенело.

– Ты знал, – прорычал Лайам. Голос его шел откуда-то из глубины диафрагмы, низкий, рокочущий, как звук надвигающегося обвала. Каждое слово было тяжелым, будто булыжник. – Ты, мразь, знал, что она нас слышит.

– Я… я не… – его еще и товарищ по команде захрипел, пытаясь ослабить хватку, дергая кадыком над жестким воротником. Пальцы его беспомощно царапали запястья Лайама.

– Не ври мне! – Лайам встряхнул его с такой силой, что голова Кевина глухо стукнулась о камень. – Ты специально! Ты бил по больному! Ты вывернул все так, чтобы выставить меня ублюдком, который играет на чувствах! Ты хотел, чтобы она услышала каждое грязное слово! Зачем⁈

Внутри бывшего друга что-то сломалось. Не кость – дух. Страх сменился безумной, истерической злобой. Лицо его, обычно приятное и располагающее, исказилось гримасой, обнажившей суть: зависть, разъедавшую его годами, как кислота.

– Затем, что ты меня достал! – выкрикнул он, брызгая слюной. – Достал, понял, идеальный ты выродок⁈ Лайам ap'Шайн – лучше всех! Лучший боевой маг курса, гений, наследник, сын лорда! У тебя все есть с рождения – сила, деньги, внешность! Тебе все достается легко, стоит только пальцем пошевелить! Любая девка в Академии твоя! Победы? Да ты дышишь на полигоне – и тебе засчитывают баллы! Преподаватели смотрят на тебя, как на божество! А тут еще и эта… эта целительница! Ты смотрел на нее так… так, будто она единорог, насравший радугой! Будто кроме нее в мире никого нет! А ты подумал о других⁈ О тех, кому не все достается по праву рождения⁈

Лайам слушал. Его хватка не ослабла, но взгляд, горящий пламенем, на мгновение стал холодным, аналитическим. Он пропускал этот поток грязной зависти через себя и вдруг понял. Вся эта тирада – лишь дымовая завеса. Он вспомнил, как Кевин вечно ошивался рядом с трибунами, когда тренировались группы поддержки. Вспомнил его плотоядные взгляды, которые он бросал на одну конкретную фигуру.

– Ты о Лейле, – сказал Лайам. Это не был вопрос. Это была констатация факта, спокойная и оттого еще более уничтожающая.

– Да! – Кевин почти плевался словами. Глаза его налились кровью. – О Лейле! Она совершенство! Она богиня! А она, идиотка, сохнет по тебе уже два года! Два гребаных года, Шайн! Она вышила твои инициалы на своей ленте! Она плачет в подушку из-за тебя! А ты даже не смотришь в ее сторону! Променял ТАКУЮ девушку на эту… эту…

Воздух в комнате загустел. Лайам перестал дышать. Мышцы на его скулах вздулись желваками.

– Договаривай, – процедил он ледяным тоном, в котором звенел смертный приговор. Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного олова. – На эту – кого?

Кевин дернулся, захлебнувшись воздухом. До его затуманенного ревностью и ненавистью мозга наконец дошло, что он только что пересек черту. Ту самую, за которой прощения не будет. Он увидел свое отражение в расширенных зрачках Лайама – жалкое, бледное, перепуганное. Он сжался, пытаясь вжаться спиной в стену, слиться с камнем.

– Если она тебе так нравится, – сказал Лайам, и голос его обрел ту самую спокойную, светскую интонацию, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от крика, – то забирай. Забирай эту Лейлу. Можешь прямо сейчас идти утешать ее. Можешь жениться на ней, расплодить десяток таких же фарфоровых детей. Куклами я никогда не интересовался. Они красивые, спору нет. У них правильные черты, идеальные локоны и голоса, настроенные на нужную тональность. Но внутри – опилки. Мне нужна женщина. Настоящая. Живая. Та, от которой искры летят. Та, которая не боится мне в лицо сказать, что я идиот и самодур. Понимаешь? Та, которая спасает жизни, пока мы, боевые маги, их калечим. Та, что стоит на полигоне под градом моих заклинаний, когда я промахиваюсь, и даже не вздрагивает, потому что верит в мою защиту. А Лейла – статуэтка из дорогой лавки. Красивая оболочка.

Он сделал паузу, наклоняясь ближе. Нос к носу. Лайам смотрел прямо в душу и видел там лишь серую, чавкающую грязь.

– Но ты тоже не получишь Лейлу, – добавил он почти шепотом. – Даже если она упадет в твои объятия от горя. Ты вообще никому не интересен. Дело не в титулах и не в деньгах. Ты – завистливая, мелочная душонка. Ты – червь, который жрет чужое счастье, потому что не способен слепить свое. Ты не умеешь созидать. Ты умеешь только пакостить. Ты разрушил то, что я строил с такой осторожностью. Растоптал.

Он резко разжал пальцы. Не оттолкнул – именно отпустил, брезгливо, словно выкинул мусор.

Тело парня мешком рухнуло вниз, сползло по стене. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. По его подбородку стекала струйка слюны, смешанная с кровью из прокушенной губы.

Лайам посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни капли сочувствия. Только бескрайнее, космическое презрение, смешанное с усталостью.

– Слушай меня внимательно, – произнес он, поправляя манжеты. Голос его снова стал ровным, официальным. – Ты сейчас встанешь и уберешься отсюда. Если ты приблизишься к Эйре ближе чем на сто метров, если ты посмотришь на нее косо, если ты, упаси боги, скажешь хоть слово о ней или попытаешься ей навредить еще раз… – Лайам сделал шаг назад, и пламя в камине за его спиной взметнулось вверх, отражаясь в его зрачках. – Я тебя уничтожу. Это не метафора. Я использую все ресурсы моего Дома, все свои магические способности, все связи. Я сотру тебя в порошок. И мне будет плевать на исключение, на трибунал и на твою жалкую жизнь. Ты понял меня?

Парень судорожно закивал головой, не в силах вымолвить ни слова. От него пахло страхом – резко, кисло, по́том и мочой.

Лайам развернулся и вышел. Мундир трещал на плечах от напряжения мышц. Спина была прямой, как клинок. За его спиной в гостиной сгустилась тишина, нарушаемая лишь жалкими всхлипами Кевина.

Башню боевого факультета продувало всеми ветрами. Это было самое высокое строение в Академии, мрачное и величественное, с узкими окнами-бойницами и вечно гудящими от потоков воздуха коридорами.

Райана он нашел в одной из смотровых ниш на седьмом этаже. Тот сидел на широком каменном подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел в ночное небо. В руке он лениво крутил незажженную сигарету – простую, без магических примесей, пахнущую сухим табаком и вишней. Райан не курил, говорил, что бережет легкие для бега, но сигареты вертел постоянно. Это успокаивало нервы.

Луна за окном была огромной, медово-желтой, заливавшей силуэт Райана призрачным светом.

– Она знает, – сказал Лайам от двери.

Голос его дрогнул, сорвался. Он больше не мог держать лицо. Перед Райаном маски были не нужны. Два слова, но они вместили в себя всю катастрофу, весь крах его личной вселенной. Они прозвучали как приговор, зачитанный палачом.

Райан даже не обернулся. Только пальцы, крутившие сигарету, замерли на секунду.

– Про спор, – продолжил Лайам, входя внутрь и прислоняясь спиной к холодной кладке стены. – Про дурацкое пари. Про всё. Она слышала разговор. Слышала, как я не отрицал. Она решила, что наш танец, наш разговор, каждое мое прикосновение – это был розыгрыш.

Райан медленно кивнул, убирая сигарету за ухо.

– Я слышал, – произнес он своим обычным, чуть насмешливым тоном, который сейчас звучал трагично. – Пол-Академии уже гудит, как растревоженный улей. Сплетни расходятся быстрее чумы. Я предупреждал тебя насчет всего и особенно твоего друга.

– Я не думал, что он…

– И что ты с ним сделал?

– Приложил об стену. Дал ему шанс почувствовать себя букашкой.

– Надеюсь, достаточно сильно.

– Достаточно, чтобы он обгадился от страха, – без тени хвастовства ответил Лайам. – Но это не вернет ее.

Они замолчали. Тишина была густой, прерываемой лишь воем февральского ветра за окном. Стекла дребезжали в свинцовых переплетах, и этот звон походил на похоронный колокольчик. Где-то в глубине замка пробили часы – низкий, утробный бой. Два часа ночи. Время, когда ведьмы выходят на шабаш, а сердца разбиваются вдребезги.

– Райан, – голос Лайама сел. Он смотрел в пол, на стертые тысячами ног плиты. – Ты должен ей рассказать. Ты – ее брат. Тебе она поверит. Расскажи, как все было на самом деле. Что я, как дурак, просто не знал, как к ней подступиться, и использовал это как предлог. Что я… – он сглотнул колючий ком, – люблю ее до умопомрачения.

Райан спрыгнул с подоконника. Звук его шагов эхом разнесся по пустой башне. Он встал напротив Лайама – такой же высокий, такой же широкоплечий, но с печатью мудрой печали на лице. Он покачал головой. Медленно, обреченно.

– Не могу.

– Почему⁈ – Лайам рванулся вперед, и в его крике было столько отчаяния, что даже пламя свечи в углу испуганно метнулось. – Трус⁈ Боишься влезать в наши дрязги⁈

– Потому что она моя сестра! – резко оборвал его Райан. Его голос, всегда спокойный и расслабленный, зазвенел металлом. – И я знаю Эйру. Я знаю ее уже много лет. Не тебе мне рассказывать о ее упрямстве! Если я сейчас, ночью, приду к ней, постучу в дверь и скажу: «Сестренка, послушай старшего брата, тот спор был глупой шуткой, Лайам весь вечер сверкал глазами, потому что он тебя любит, дурочка», – как ты думаешь, что будет?

Лайам молчал, тяжело дыша.

– А будет вот что, – продолжил Райан, чеканя слова. – Она посмотрит на меня своими огромными глазищами, в которых будет пустота, и скажет: «Ты с ним заодно. Ты покрываешь друга. Вы, боевые маги, всегда друг друга прикрываете, а девушки для вас – просто развлечение». Она вычеркнет и меня. Понимаешь? Я останусь для нее не братом, а соучастником. Ей сейчас больно так, что она не различает правды. Она видит только предательство. Ты предал ее доверие. И я, явившись адвокатом дьявола, стану предателем номер два.

Лайам закрыл глаза. Веки, казалось, весили тонну. Райан был прав. Тысячу раз прав. Эйра была упрямой – до безумия, до зубовного скрежета. Если она вбила себе что-то в голову, даже боги не смогут переубедить ее простыми словами. Она хлебнула предательства полной грудью, и сейчас любое эхо, любой отголосок того разговора будет казаться ей продолжением насмешки.

– Тогда что мне делать? – спросил Лайам.

Это был вопрос, заданный не Райану. Он смотрел в потолок, обращаясь к Вселенной. К Судьбе, что плела свои нити так бездарно. К богам, если эти сволочи вообще существовали и смотрели сейчас вниз, давясь смехом от человеческой глупости.

Райан не ответил. Да и что тут ответишь?

Лайам заметил стол у стены. На нем, покрытая пылью, стояла початая бутылка виски – судя по этикетке, огненный, выдержанный, припрятанный с прошлой пирушки в честь победы на межфакультетских соревнованиях. Жидкость в бутыли была янтарной, как расплавленное солнце, но Лайаму сейчас нужно было не солнце. Ему нужна была анестезия.

Он подошел, схватил бутылку за горлышко. Пальцы дрожали так сильно, что стекло стучало о край стакана. Он налил полный, до краев. Янтарная волна пошла пузырями. Лайам опрокинул стакан в рот, не вдыхая. Виски обожгло гортань, прокатилось по пищеводу жидким огнем, упало в пустой желудок тяжелым, горячим камнем.

Он налил еще. И еще. Алкоголь затуманивал зрение, но не мог заглушить ту садистскую киноленту, что крутилась под веками: вот Эйра в серебристом платье смотрит на него с надеждой, а вот ее взгляд меняется, когда она слышит за дверью грязные слова Кевина. И его молчание. Его, мать его, идиотское молчание!

– Прекрати, – раздался резкий голос.

– Не могу, – прохрипел Лайам, снова поднося бутылку к губам.

– Прекрати, я сказал! – Райан в три шага пересек комнату и грубо вырвал бутылку из рук Лайама. Часть виски выплеснулась на манжеты, испортив дорогую ткань. – Напиваться до состояния свиньи – это не решение! Это путь в пропасть, и Эйра тебя оттуда вытаскивать не прибежит! Ты нужен ей трезвый. Живой. С ясной головой. Способный бороться, а не пускать сопли в стакан! Возьми себя в руки, лорд ap'Шайн!

– Она не хочет меня видеть, – Лайам рухнул на шаткий деревянный стул, тот жалобно скрипнул. Он закрыл лицо ладонями, вдавливая основания пальцев в глазницы так, чтобы перед глазами вспыхнули звезды вместо ее образа. – Она сказала мне уходить. Ты бы не слышал ее голос, Райан. Он был… пустой. Словно я выпотрошил ее. Своими руками. Из-за меня она сейчас там одна, и ей кажется, что весь мир – грязная ложь.

– Да, – не стал спорить Райан. Он поставил бутылку на стол, но далеко, на безопасное расстояние. – Из-за тебя. Но ты еще не труп, чтобы ставить на себе крест. Ты можешь все исправить.

– Как⁈ – Лайам поднял воспаленные глаза. – Если я подойду к ней, она испепелит меня взглядом раньше, чем я открою рот! Или, еще хуже, она просто пройдет мимо, как мимо пустого места! Я не вынесу этого.

Райан долго, очень долго смотрел на него. В его темных глазах, таких похожих на глаза сестры, читалась напряженная работа мысли. Он кусал губу – привычка, доставшаяся им от матери. Потом он вздохнул. Тяжело, обреченно, как человек, взваливающий на плечи неподъемный груз.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я что-нибудь придумаю. Есть у меня одна мыслишка… но это авантюра чистой воды. Ты сам понимаешь, если мы провалимся, я стану изгоем в собственной семье. Но ты тоже не сиди сложа руки. Ответь мне на один вопрос: какого черта ты раньше не признался ей во всем?

Лайам молчал, глядя на свои трясущиеся руки.

– Почему ты, здоровый боевой маг, не подошел к ней и не сказал прямо: «Эйра, тот дурацкий спор был лишь поводом с тобой заговорить, потому что без этого повода я бы струсил»? Почему ты просто не сказал, что она нужна тебе не для галочки в списке побед, а для жизни? Для каждого вдоха?

– Я боялся, – голос Лайама упал до шепота. – Панически, до одури боялся. Я не боюсь выходить один против пятерых на полигоне, но сказать ей… Боялся, что она не поверит. Боялся, что она оттолкнет меня с этим своим сарказмом. Боялся, что она увидит во мне лишь избалованного наследника, который ищет очередную игрушку. Я думал, у меня есть время. Думал, что смогу доказать ей… поступками, ухаживаниями. Растопить лед постепенно.

– Времени больше нет, – резко перебил его Райан. Он достал из кармана часы-луковицу и щелкнул крышкой. – У нас ровно неделя.

– Неделя до чего? – Лайам поднял голову, чувствуя, как внутри зарождается новый, ледяной страх.

Райан посмотрел на него с тем самым выражением, которое бывает у врачей, сообщающих смертельный диагноз: со смесью сочувствия и суровой констатации факта.

– Ты разве не знаешь? Ах да, ты же у нас витаешь в облаках любви. Через неделю – грандиозный званый вечер в поместье Монтгомери. Будут все сливки общества. Наши дражайшие матушки, леди Тайл и леди Монтгомери, собираются официально объявить о помолвке своих детей.

Мир рухнул.

Не фигурально, а вполне осязаемо. Лайам почувствовал, как плиты пола поплыли под ногами, и ему пришлось вцепиться в сиденье стула. В ушах зазвенел мерзкий, нарастающий гул.

Помолвка. Эйра и Корнелиус. Этот надутый индюк с вечным моноклем, который смотрит на Эйру не как на женщину, а как на ценную племенную кобылу. Этот чванливый аристократ, который за все время их знакомства ни разу не спросил, чего хочет она сама. Который говорил о ней в мужском клубе как о «живом инвентаре», не стесняясь выражений. Который, не дай боги, запрет ее в своем поместье, где она зачахнет без целительской практики, без запаха трав, без свободы.

– Нет, – прошептал Лайам. Слово сорвалось с губ облачком пара, потому что он перестал контролировать температуру тела. В комнате резко похолодало. – Нет, этого не может быть. Райан, это бред.

– Может, – безжалостно отрезал Райан. – Наши матушки – паучихи, они уже все сплели. Договорились о слиянии капиталов. Эйра пока не знает. Мать планирует поставить ее перед фактом в ближайшие дни, чтобы у нее не было времени на саботаж. Скажут так: «Дорогая, это вопрос чести семьи. Ты должна».

Лайам встал. Резко, яростно. Стул отлетел в сторону, с грохотом врезавшись в книжный шкаф. Глаза его больше не были тусклыми от отчаяния. Они полыхали. Магия забурлила в крови, от висков повалил легкий пар. Это был тот самый огонь, который предвещал бурю, шторм, Армагеддон.

– Я не допущу этого, – прорычал он. Голос его, усиленный магией, вибрировал в стенах башни. – Я скорее умру, чем позволю этому надутому павлину надеть кольцо на ее палец. Скорее сгорю в собственном пламени, чем отдам ее этому… коллекционеру фарфора.

– Вот это другой разговор! – Райан одобрительно хлопнул в ладоши, и на его лице впервые за вечер появилось некое подобие боевого задора. – Значит так, слушай сюда. У тебя есть семь дней. Семь гребаных дней, Лайам. За это время ты должен не просто извиниться. Ты должен устроить такое светопреставление, чтобы она поверила. Ты должен вернуть ее. А я за это время придумаю план, как расстроить эту помолвку на корню. Нам нужно найти компромат на Корнелиуса. Что-то, что заставит наших матерей отшатнуться от него, как от прокаженного.

– Справимся? – спросил Лайам.

Он посмотрел на друга. Райан стоял в пятне лунного света, высокий, собранный, с этой вечной ироничной полуулыбкой, но в глазах его горела та же ярость, что и у Лайама. Ярость за сестру. За ее свободу. За ее право выбирать.

– Справимся, – кивнул Лайам. Медленно, но с несокрушимой уверенностью. Он поднял руку. – Я верну ее. Чего бы мне это ни стоило.

Райан шагнул к нему. Их ладони встретились в крепком рукопожатии. Не просто хлопок по рукам – это был ритуал. Клятва на крови магов. Два боевых мага, два старых друга, между которыми больше не было ни грамма лжи или утайки. Брат и… почти брат.

За окном занимался серый, холодный рассвет. Небо на востоке наливалось тусклым свинцом. Ветер разогнал облака, и первые лучи солнца, бледные и безжизненные, прорезали тьму. Это был первый день из тех семи, что решат всё. День, когда война за сердце Эйры Монтгомери была объявлена официально.

И горе тому, кто встанет у них на пути.