Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

Глава 6

Суббота началась с тишины. Не той тяжелой, ватной, удушающей тишины бессонницы, которая давит на виски раскаленными обручами и заставляет ворочаться до рассвета, проклиная все на свете. А настоящей, наполненной, почти осязаемой, как плотный шелк. Тишины, которую зарабатываешь тяжким трудом, когда проваливаешься в сон без сновидений – глубокий, темный, целительный, как объятия самой ночи – и выныриваешь из него только через девять часов, чувствуя, как тело медленно, лениво наполняется теплым, тягучим, золотистым током жизни.

Я выспалась. Впервые за эту бесконечную, вымотанную, выпитую до дна неделю.

Солнце лезло в окно нахально, без спроса, без стука, как наглый рыжий кот, который однажды решил, что отныне это место принадлежит ему, и никакие преграды его не остановят. Золотистая, медовая полоса света перерезала комнату по диагонали, забралась на кровать, подкралась к подушке и принялась настойчиво, почти игриво щекотать веки. Я зажмурилась сильнее, до цветных кругов перед глазами, пытаясь притвориться, что ничего не происходит, что до будильника еще целая вечность, что можно еще поваляться. Перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную, мятую ткань одеяла, свернулась калачиком, поджав колени к груди, но организм, измученный четырьмя ночами бесполезного, выматывающего ворочания, наконец-то сдался. Он не хотел бороться. Он требовал заслуженной, честно заработанной награды в виде ленивого, никуда не спешащего, бархатного утра.

Я потянулась всем телом, от кончиков пальцев до пяток, и позвоночник издал тихий, довольный, почти кошачий хруст. В комнате стояла та самая идеальная тишина, которая бывает только тогда, когда ты в ней одна. Абсолютно одна. Кровать Миры была аккуратно, почти педантично застелена – она уехала к родителям сразу после пар в пятницу, сбежала, даже не дождавшись ужина, набив сумку артефактами и грязными мантиями. Я осталась одна. Свободная. Никем не контролируемая. И, самое главное, никем не донимаемая.

Потому что последние четыре дня Лайам ap'Шайн меня не трогал.

После того вечера в аудитории, после того, как я ушла с ледяным, пропитанным обидой и гордостью «разберись в своей голове», я ждала бури. Я готовилась к ней, как к долгой, изнурительной осаде. Я прокручивала в голове десятки сценариев: он подойдет в коридоре, перегородив путь широким плечом; он перехватит меня после пар у выхода из целительского корпуса, схватит за локоть; он, возможно, даже рискнет подкараулить у самого общежития, игнорируя бдительную комендантшу и магическую сигнализацию. Я репетировала ответы перед зеркалом. Я оттачивала ледяной, неприступный тон, продумывала, как буду смотреть сквозь него, как пройду мимо, не замедляя шага, как сохраню лицо.

Я была готова к войне. К настоящей, полномасштабной войне. А он не пришел. Просто не появился.

В понедельник я с утра до позднего вечера сканировала взглядом коридоры боевого факультета, делая вид, что просто иду по делам, просто занесла учебники в библиотеку, просто решила прогуляться. Во вторник я слишком долго и придирчиво выбирала стол в общей столовой, чтобы видеть входные двери и засечь момент его появления. В среду я поймала себя на том, что вслушиваюсь в разговоры за соседними столиками, выискивая упоминания его имени, его фамилии, хоть что-то. В четверг злость достигла пика – я злилась на него яростно, до зубовного скрежета, за то, что он заставил меня ждать, за то, что я вообще жду, за то, что я думаю о нем. В пятницу я уже злилась только на себя. Потому что вместо облегчения от его отсутствия, вместо долгожданного покоя я чувствовала… что?

Беспокойство? Глухое, ноющее, как старая рана? Пустоту? Разочарование, от которого сводило желудок? Нет. Точно не разочарование. Этого слова я боялась больше всего. Я же сама его прогнала. Сама, своими словами, своей гордостью. Я сказала ему разобраться. Он разбирался. Настолько хорошо, настолько основательно, что растворился в воздухе, как утренний туман, как дым от погасшей свечи.

Мира, вернувшись в среду, застала меня за бессмысленным, механическим перекладыванием учебников. Я уже в третий раз расставляла их строго по алфавиту, хотя обычно мне было глубоко, абсолютно безразлично, где лежит «Основы анатомии» по отношению к «Теории магических потоков». Лишь бы под рукой были.

– Ты чего? – спросила она, скидывая туфли в угол и с тяжелым вздохом падая на кровать. В ее голосе сквозило подозрение, смешанное с искренним беспокойством.

– Ничего, – ответила я слишком быстро и слишком резко. Слишком громко.

Мира хмыкнула, вытянулась на покрывале и уставилась в потолок, закинув руки за голову.

– Знаешь, когда человек перекладывает учебники в сотый раз, это значит, что он ждет вестей. Или человека. Или чуда. Или все сразу.

– Я не жду. Ничего и никого.

– Конечно, нет. – Она лениво повернула голову и посмотрела на меня с высоты своего возраста и опыта. – Просто скажи ему, что ты злишься. Мужчины не понимают намеков. Они понимают только слова. Желательно короткие и с глаголами.

– Я не злюсь!

– Ты перекладываешь учебники по алфавиту, Эйра. Это крик о помощи. Клинический симптом.

Я тогда промолчала, стиснув зубы до скрежета. Мира была умной. Слишком умной для моей же пользы. Слишком проницательной.

И вот наступила суббота. День, когда я могла не думать о нем. День, который принадлежал только мне. День свободы.

Я вылезла из теплой, уютной постели, накинула мягкий, пушистый халат, который Мира называла «безразмерным счастьем» и грозилась выкинуть, и побрела в умывальную комнату. Коридор женского общежития тонул в утренней полудреме. Все двери были плотно закрыты – соседки либо разъехались по домам, либо отсыпались после тяжелой учебной недели, наглухо задёрнув шторы. В умывальной пахло мятной пастой, влажной керамикой и мыльной пеной. Я умылась ледяной водой, фыркая и отплевываясь, привела волосы в относительный порядок, чувствуя, как прохлада смывает остатки сна, освежает мысли.

Я уже собиралась вернуться в комнату, чтобы наконец позавтракать в тишине и гордом одиночестве, как вдруг замерла.

Шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. Они раздавались в дальнем конце коридора, приближаясь, не сбавляя темпа. В женском общежитии. На третьем этаже. Где комендантша, которая зорче сторожевого цербера, не пропускала даже почтальонов с уведомлениями, даже курьеров с доставкой.

Я застыла у своей двери, не в силах пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это ошибка. Случайность. Или я еще сплю, и это продолжение моего лихорадочного сна.

Шаги стихли прямо за моей спиной. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Стук в дверь. Три удара. Коротких. Спокойных. Уверенных. Без той наглой, развязной самоуверенности, которая была в нем обычно, но и без тени сомнения или робости. Так стучат, когда точно знают, что им откроют.

Я не двинулась. Стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край халата, и смотрела на деревянную поверхность двери, за которой чувствовалось чужое, напряженное присутствие. Может быть, если замереть и не дышать, он уйдет? Решит, что ошибся? Что меня нет? Что я уехала?

– Эйра, я знаю, что ты там. – Голос Лайама прозвучал приглушенно, но каждое слово было четким, как удар хрусталя о стекло. – Открывай.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты?

– Эйра, – повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком.

– Что тебе нужно? – выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного.

– Поговорить.

– Мы не договаривались.

– Поэтому я и пришел.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку.

Он стоял на пороге моей комнаты. В женском общежитии. На пороге моей личной, заповедной территории. И выглядел так, будто это самое естественное, самое правильное место в мире.

На нем была простая белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и смуглую, гладкую кожу. Темные брюки сидели идеально, подчеркивая длинные, сильные ноги. Волосы, вечно взлохмаченные, словно он только что встал с постели и даже не удосужился причесаться, сегодня выглядели… причесанными. Более того – они были уложены. Не идеально, не вылизанно, но видно было, что он старался. Это пугало больше, чем если бы он явился в полной боевой форме. В руках он держал небольшую коробку из плотного, дорогого картона, перевязанную тонкой атласной лентой цвета слоновой кости.

Я уставилась на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку.

– Ты… – голос предательски сел. Я прокашлялась, чувствуя, как краска заливает щеки. – Как ты прошел?

– Дверь была открыта, – сказал он с невозмутимым видом, будто это объясняло абсолютно всё. – Я просто вошел.

– Там комендантша! – Я почти шипела, чувствуя, как возмущение и неверие борются во мне с чем-то, подозрительно похожим на восхищение. – Там магическая защита! Сигнализация! Артефакты слежения!

– Ах, это. – Он улыбнулся одним краешком губ, и в серых глазах мелькнуло что-то довольное, почти мальчишеское. – Добрая женщина. Сказала, что я могу подняться, если буду вести себя очень тихо и никому не мешать.

Я открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Комендантша, которая двадцать лет не пускала в общежитие даже почтальонов с заказными письмами, пропустила Лайама ap'Шайна? В восемь утра? В субботу?

– Ты что, приворожил ее? – выдохнула я, не веря в реальность происходящего.

– Я был вежлив. – Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить зачетки. Улыбка была мягкой, почти ленивой, но в глубине глаз плясали бесенята. – И принес ей пирожное. Свежее.

– Ты принес пирожное комендантше, чтобы пробраться в женское общежитие? – В моем голосе смешались неверие, возмущение и какое-то истеричное, нервное восхищение этой запредельной, беспросветной наглостью.

– Чтобы увидеть тебя, – поправил он, и улыбка стала мягче, серьезнее, глубже. – Пирожное было побочным эффектом. Стратегическим шагом. Отвлекающим маневром.

Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что стою перед ним в халате, с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего.

– У тебя есть ровно минута, – сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. – Говори.

– Минуты мало. – Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. – Я пришел по делу. Занятия. Я готов.

– Сейчас? – Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. – В восемь утра субботы?

– Почему бы и нет? – Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. – Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь?

Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности.

– Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, – сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. – Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено.

– А я и не предлагал в твоей комнате. – Он приподнял одну бровь, и в этом жесте было что-то такое… спокойное. Уверенное. Выверенное. – Я подумал, что в городе будет удобнее. Меньше отвлекающих факторов. Никто не будет врываться без стука, никто не будет заглядывать через плечо, никто не устроит сцену ревности.

– В городе? – Я почувствовала, как внутри зарождается нехорошее, тревожное предчувствие, смешанное с опасным, щекочущим нервы любопытством.

– Ну да. – Он говорил так, будто это было очевидно, будто он обсуждал погоду. – Я снял комнату в «Золотом драконе». Там тихо, спокойно, никто не помешает. И кофе варят отличный, я лично проверял. Имбирный латте с корицей, если я не ошибаюсь?

Я уставилась на него, пытаясь осознать услышанное. «Золотой дракон» был лучшей гостиницей в городе. Дорогой. Статусной. Там останавливались только приезжие преподаватели из столицы, зажиточные купцы и очень богатые гости. Снять там комнату на целый день стоило целое состояние.

– Ты снял комнату в гостинице, – медленно, с расстановкой произнесла я, – чтобы заниматься целительством.

– А что такого? – Он выглядел искренне удивленным моей реакцией. – Тебе же нужна была тишина. Или ты предпочитаешь, чтобы к нам снова кто-то ворвался посреди занятия? Или чтобы нас обсуждала вся Академия, пережевывая сплетни за обедом?

Он ударил точно в больное место, и я прикусила губу. Воспоминания о том вечере в аудитории были слишком свежи, слишком болезненны. Взгляд ректора, перешептывания в коридорах, многозначительные улыбочки сокурсников.

– Лайам, сейчас восемь часов утра. Суббота. – Я попыталась взять себя в руки, вернуть голосу твердость. – Я не готова к…

– К чему? – Он склонил голову к плечу, и белая рубашка натянулась на широких плечах. Взгляд его был пристальным, изучающим, прожигающим. – К занятиям? К тому, чтобы побыть со мной наедине? Боишься?

– Я ничего не боюсь, – отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна злости. Он давил на нужные рычаги, он знал, на что нажимать, и это бесило. – Просто у меня другие планы.

– Какие? – Он не отступал. Голос был мягким, но настойчивым, обволакивающим.

– Это не твое дело, ap'Шайн.

– Эйра. – Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила. Это была ошибка. Роковая, непоправимая ошибка. Он оказался внутри комнаты, и расстояние между нами сократилось до опасного, пронзительного, электрического. Он был так близко, что я чувствовала запах мяты и озона – тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах и лихорадочных снах последние дни. – Я серьезно. Я хочу учиться. По-настоящему. Я не спал три ночи, разбирая твои записи. Я сдал зачет по анатомии на высший балл. Я пришел не играть.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись две силы. Одна кричала, что это идиотская затея, что нельзя оставаться с ним наедине, что он опасен для моего спокойствия, для моего сердца, для той хрупкой защиты, которую я выстраивала с таким трудом. Другая, тихая и настырная, шептала: «Он пришел. Он сделал первый шаг. Ты же этого хотела. Ты этого ждала. Ты этого жаждала».

– Сегодня не могу, – сказала я, отступая еще на шаг. Моя нога уперлась в ножку кровати.

– Почему?

– У меня дела.

– Какие дела?

– Мои. – Я подняла подбородок, глядя на него с вызовом. – Я не обязана отчитываться перед тобой.

Он смотрел на меня долго, пристально, изучая. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо, пытается прочитать эмоции, понять, вру ли я. Я выдержала взгляд. Это была правда. У меня были дела. Важные. Личные. И я не собиралась их отменять ради него.

– Ладно, – сказал он наконец, и в его голосе я не услышала обиды. Только какое-то новое, незнакомое спокойствие. Терпение. Сдержанность. – Тогда в другой раз.

– В другой раз, – подтвердила я, стараясь, чтобы это прозвучало не как обещание, а как отсрочка приговора.

Он протянул мне коробку.

– Это хотя бы возьми. Не пропадать же добру.

Я хотела отказаться. Я открыла рот, чтобы сказать, что мне ничего от него не нужно, что я сама могу купить себе круассаны, что это неуместно, но рука потянулась к коробке сама, предательски, помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на теплом картоне. Коробка была теплой. Пахло ванилью, маслом и свежей выпечкой. Домашним уютом, которого у меня не было.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши. Я ненавидела себя за это.

Лайам улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Так, как не улыбался никогда раньше – без наглости, без вызова, без той игровой опасности, которая всегда была в нем. Это была улыбка человека, который готов ждать.

– Удачного дня, Эйра.

Он развернулся и вышел в коридор. Я смотрела ему вслед, завороженная. Его шаги были спокойными, размеренными, уверенными. Он не обернулся. Не бросил прощального взгляда через плечо. Просто ушел, оставив после себя звенящую тишину и запах мяты. И что-то еще. Что-то, от чего мое сердце билось где-то в горле, а пальцы дрожали.

Глава 7

Я захлопнула дверь.

Звук получился оглушительным – дерево глухо, с тяжелым, утробным стуком ударилось о косяк, пружина замка лязгнула, как капкан, и в пустом коридоре, должно быть, эхом прокатился этот резкий, полный отчаяния щелчок. Я прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодные, грубо отесанные доски прожигают лопатки сквозь тонкую, почти невесомую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в дверную ручку так, словно это была единственная опора в рушащемся мире.

За дверью было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни шороха одежды. Просто тишина, такая густая, такая плотная, что я физически ощущала её тяжесть, как мокрое одеяло. Он ушел? Правда ушел?

Я задержала дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Ничего. Только мое собственное сердцебиение – бешеное, сбивчивое, как у загнанного в угол зверька, который мечется в клетке и не находит выхода. Я медленно, судорожно выдохнула, прислонилась затылком к прохладной, спасительной двери и закрыла глаза. Веки горели.

На столе, где горой были свалены учебники по целительству, конспекты, схемы энергетических потоков и мой старенький травяной справочник, сиротливо темнела коробка. Обычная картонная коробка, перевязанная простой бечевкой, но я смотрела на нее так, будто это была ловушка. Капкан с приманкой. Круассаны. Еще теплые, судя по тому, как тонкий парок поднимался над приоткрытым клапаном, дразня маслянистым, сладковатым ароматом, который заполнил всю комнату.

Я уставилась на коробку, и в голове, словно раскаленные гвозди, забивались вопросы, один больнее другого. Какого демона он вообще здесь делал? На пороге моей комнаты. В восемь утра. В субботу. Проникнув сквозь магическую защиту, обаяв комендантшу, которая двадцать лет была неприступной, как крепостная стена.

Я машинально поправила волосы, хотя они не растрепались. Просто нужно было занять руки, чтобы не думать о том, как он стоял здесь, прислонившись плечом к косяку, заполняя собой весь дверной проем, с этой своей ленивой, наглой улыбкой. С круассанами из пекарни «У Элинор» – той самой, что на углу Рыночной площади, где выпечка стоит бешеных денег и где я ни разу, слышите, ни разу при нем не упоминала.

Я бывала там ровно два раза. Оба – после стипендии, когда могла себе это позволить, когда чувствовала, что заслужила маленький праздник. И оба раза – одна, тайком, как будто совершала маленький, стыдный грех. Сидела у окна с чашкой травяного чая, смотрела на площадь и наслаждалась тем, что никто меня не знает, никто не дергает.

Откуда он знает? Откуда, демоны его раздери?

– Неважно, – сказала я вслух, и мой голос прозвучал резко, чуть хрипло, разрывая тишину комнаты, как удар хлыста. – Сегодня мой день. И никакой Лайам ap'Шайн мне его не испортит.

Я с силой потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна и этот противный, липкий страх пополам с… нет. Никакого «с». Только раздражение. Только злость.

Я взяла себя в руки. Буквально – обхватила запястья, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как кровь перестает грохотать в ушах. Сегодня действительно был особенный день. День, которого я ждала целую неделю, а на самом деле – гораздо дольше. Месяцы. Годы.

Мой заказ. Мои книги.

Улыбка тронула губы сама собой – сначала робко, недоверчиво, а потом все шире, пока я не почувствовала, как теплеет в груди, как отпускает ледяной узел, стянувший солнечное сплетение. Я представила, как через пару часов буду держать их в руках. Пять томов. Пять сокровищ. Моя личная сокровищница.

Я закрыла глаза и перечислила их мысленно, как молитву, как заклинание.

«Основы регенерации тканей» – новейшее издание, которое я ждала четыре месяца. С комментариями самого магистра Эрвина, того самого, что в одиночку спас целый батальон после битвы у Мертвого ущелья, того, чьи лекции я конспектировала до дрожи в пальцах, до рези в глазах.

«Энергетические потоки в целительстве» – та самая книга, которую Мира выпросила у знакомого библиотекаря из закрытого фонда. Специально для меня. Потому что она знала, как долго я охотилась за этим изданием, сколько запросов отправила и сколько отказов получила.

«Редкие травы и их применение» – с иллюстрациями, выполненными самой госпожой Эллен. Говорят, она рисовала их в молодости, еще до того, как открыла свою знаменитую лавку, и каждый стебелек, каждый лепесток на этих страницах был выверен до мельчайшей жилки, до тончайшего волоска.

«Анатомия для магов-целителей» – с атласом, который я мечтала изучить до последней нервной нити. Там были такие детализации, такие подробности, каких не найти ни в одном учебнике Академии.

И главное. То, ради чего я три года оббивала пороги букинистических лавок, писала запросы в библиотеки других городов, даже пыталась договориться с частными коллекционерами, которые смотрели на меня, девятнадцатилетнюю студентку, как на назойливую муху.

«Секреты древней целительской магии».

Я представила, как открою первую страницу. Как вдохну запах старой бумаги – чуть сладковатый, с нотками ванили и времени, запах, который может понять только тот, кто любит книги. Как проведу пальцами по шершавому, потемневшему от веков переплету, чувствуя под подушечками каждую царапинку, каждую неровность, каждую букву. Как буду делать пометки на полях тонким карандашом, выписывать формулы, сидеть до глубокой ночи с чашкой травяного чая, завернувшись в старый, уютный плед, и мир за окном перестанет существовать.

Это было счастье. Настоящее. Тихая, спокойная, никому не заметная радость. Моя радость. А потом – родители. Мать прислала записку еще вчера вечером. Сложенный вчетверо листок, знакомый, чуть нервный почерк: «Ждем к обеду. Отец хочет обсудить твои успехи. И, пожалуйста, приведи себя в порядок».

Я усмехнулась, подходя к зеркалу. Для матери я всегда была девочкой, которая забывает причесаться. Вечно с выбившимися прядями, в свитерах на размер больше, с пятнами чернил на пальцах и травами в карманах. Она до сих пор видела во мне ту подростку, которая пряталась за книгами от семейных ссор, которая огрызалась и хлопала дверями.

Но сегодня я собиралась выглядеть хорошо. Сегодня я докажу, что умею.

Через полчаса я критически оглядела себя в зеркале: простые, но хорошо сидящие брюки цвета темной карамели, легкая блуза из дышащего хлопка, волосы собраны в аккуратный, гладкий хвост на затылке. Никто не скажет, что я вышла из Академии в спешке, что я проснулась на десять минут позже, чем планировала, и что первые полчаса субботы прошли в попытках унять дрожь после его визита.

Отец, наверное, будет ворчать, что я редко появляюсь. Спросит про учебу, про планы, про диплом. Будет хмурить брови и поправлять очки, делая вид, что ему не интересно, хотя сам же и назначил этот обед. Мать будет подливать чай – всегда из моего любимого сервиза с синими цветами – и расспрашивать, не появился ли кто в моей жизни.

Я закатила глаза, глядя на свое отражение.

– Нет, мама, никто не появился, – прошептала я, передразнивая ее мягкий, вкрадчивый голос. – И не появится.

Я заправила выбившуюся прядь за ухо. У меня есть книги. Исследования. Академия. Этого достаточно. Более чем достаточно. Я поправила хвост, одернула блузу, провела ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки. В зеркале на меня смотрела девушка с решительным, чуть напряженным лицом и раскрасневшимися от волнения щеками. Свет из окна падал на скулы, высвечивая едва заметные веснушки – то, что мать называла «деревенщиной», а я уже давно привыкла не замечать.

– Сегодня будет хороший день, – сказала я своему отражению твердо, глядя прямо в свои глаза. – Я сама сделаю его хорошим.

Без Лайама. Без его провокаций. Без его серых глаз, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь, будто знают о тебе что-то, чего не знаешь ты сама.

Я отвернулась от зеркала резко, будто от пощечины.

– Хватит, – сказала я себе уже жестче, сжимая челюсти.

Схватила сумку – ту самую, удобную, кожаную, которую родители подарили на совершеннолетие, – проверила, что внутри лежит кошелек, ключи, носовой платок и маленький блокнот для заметок. Книги. Я обязательно сделаю пометки на полях, как только выйду из лавки.

Круассаны на столе смотрели на меня укоризненно, притягивая взгляд. Я замерла. Коробка, перевязанная бечевкой, стояла ровно в центре, будто экспонат в музее. Аромат свежей выпечки заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом моих духов и старой мебели. Масло, слоеное тесто, ваниль, корица, немного меда. Я замялась на секунду. Потом, не удержавшись, подошла, отломила кусочек от ближайшего круассана и сунула в рот.

Тесто таяло на языке. Хрустящая, золотистая корочка уступала место нежной, слоистой, воздушной мякоти, и вкус меда растекался по небу, оставляя послевкусие корицы и ванили. Идеально. Проклято идеально. Как будто он знал, какие я люблю. Как будто запомнил. После всех этих лет, после всего, что было…

Я разозлилась на себя за эту мысль. Так сильно, что чуть не выплюнула надкусанный кусочек. Быстро доела, вытерла руки о салфетку, бросила последний взгляд на коробку – нет, я не возьму ее с собой, я не повезу эти круассаны родителям, он не будет частью этого дня – и вышла из комнаты, с силой захлопнув дверь.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Только мои шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь эхом под высокими сводчатыми потолками. Все девушки разъехались на выходные – кто к родителям, кто к парням, кто просто гулять в город. Общежитие казалось вымершим, как старый, заброшенный замок из страшной сказки. Я спустилась по лестнице на первый этаж, и из подсобки комендантши пахнуло крепким кофе и табаком.

Она выглянула почти сразу – круглая, добродушная, с вечно прищуренными, хитрыми глазами. Увидела меня и улыбнулась какой-то странной, понимающей, слишком знающей улыбкой.

– Вышла? – спросила она, и в голосе ее слышалось что-то такое, отчего у меня сжалось сердце.

– Да, – ответила я сухо, направляясь к выходу, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выглядеть беглянкой.

– Хороший мальчик, – сказала она мне вслед задумчиво, почти мечтательно. – Вежливый. Пирожное принес. Ты с ним поосторожнее, Эйра.

Я сделала вид, что не расслышала. Схватилась за ручку двери, толкнула ее, и утренний воздух ударил в лицо холодком и запахом мокрой листвы.

Хороший мальчик. Лайам ap'Шайн. Лучший друг моего брата Райана, который с детства ставил мне подножки, прятал учебники и хохотал, когда я, красная от злости, бросалась на него с кулаками. Который приводил в Академию своих девок – длинноногих, громких, с идеальной укладкой – и целовался с ними в коридоре, чтобы все видели. Который… Который принес мне круассаны в субботу утром. В восемь часов. Которые я люблю. Из пекарни, о которой я никому не говорила.

Я вышла на крыльцо и глубоко, всем телом вдохнула свежий, морозный воздух. Солнце уже поднялось над шпилями Академии, золотило древние башни, играло в лужах после ночного дождя. Город шумел внизу – где-то кричали торговки, грохотали повозки, звенели колокола в часовне Святой Эстель. И на душе было удивительно легко, как будто тяжесть, давившая последний час, наконец отпустила.

Я пошла по аллее, ведущей к воротам Академии. Старые липы роняли листья к моим ногам, ветер шевелил волосы, выбивая их из хвоста, но мне было все равно. Я думала о книгах. Как я их расставлю на полке. Как переставлю, чтобы все пять стояли рядом, как драгоценности в шкатулке. В каком порядке буду читать – от тонких к толстым или от самых желанных к тем, что могут подождать.

Я улыбнулась своим мыслям.

С «Секретов древней целительской магии», конечно. Я открою ее прямо в лавке, не дожидаясь возвращения. Госпожа Эллен не будет против, она всегда разрешает мне полистать книги перед покупкой. «Дорогая, – скажет она своим низким, чуть хрипловатым голосом, – это ваш заказ, он ждал вас. Вы можете хоть ночевать здесь с ним».

Я представлю, как переворачиваю тяжелые, пожелтевшие от времени страницы, как нахожу оглавление, а потом – главу про энергетические каналы. Ту самую, которую я искала три года. Там, говорят, есть техники, которые позволяют восстанавливать даже тяжелые раны без следа. Техники, которые считались утерянными после Великой войны, сожженные вместе с библиотекой старого Ордена.

Если я смогу их освоить…

Я шла, и мир вокруг сузился до маленького, теплого предвкушения. Студенты сновали мимо, кто-то здоровался, махал рукой, но я отвечала машинально, не вникая. В голове уже выстроился идеальный маршрут: сначала лавка – через площадь, мимо фонтана, потом по улице Прядильщиков до самого низа, к старому дому с зелеными ставнями. Потом родительский дом – на другой стороне города, но я успею, у меня есть время. И вечер – с книгами и чаем, в тишине, когда никто не дергает, не задает глупых вопросов, не стоит под дверью с круассанами.

Мой день. Мой выходной. Моя маленькая, тихая, идеальная суббота. Я почти дошла до ворот. Осталось несколько шагов – я видела кованые, ажурные створки, привратника в синем мундире, который разговаривал с каким-то преподавателем. В моей голове уже зазвенел колокольчик над дверью лавки госпожи Эллен.

Я подняла глаза. И остановилась как вкопанная. Ноги приросли к земле.

Он стоял у ворот, прислонившись широким плечом к старому дубу. Тому самому, под которым мы собирались после пар, под которым Райан впервые закурил при мне, чтобы показать, какой он взрослый. Лайам стоял так, будто ждал здесь уже целый час – а может, и больше. Может, всю ночь.