Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

– Первое, – я подняла указательный палец, чувствуя, как горят щеки от смущения и злости одновременно. – Прогулка, или как ты там это назвал – будет только одна. Одна. Не две, не три, не бесконечная серия встреч. Одна, и после него ты отстаешь от меня навсегда. Ты понял меня, ap'Шайн?

– Понял, – сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глазах что-то вспыхнуло и погасло. – Одно свидание.

Он согласился слишком быстро. Подозрительно быстро. Я ожидала спора, торга, попытки выбить хотя бы три встречи. Но он просто согласился. Просто кивнул так, словно для него это было само собой разумеющимся.

– И второе, – я подняла второй палец, и мой голос дрогнул, но я не позволила себе остановиться. – Ты никому об этом не расскажешь. Ни одной живой душе. Ни Феликсу, с которым вы делите все секреты, как две старые девы. Ни Мире, которая сразу же начнет выспрашивать. Ни своим друзьям-боевикам. Ни ректору Адамару, если вдруг столкнешься с ним в коридоре. Ни даже собственной тени, ap'Шайн. Никто не узнает о том, что я пошла с тобой на… Это останется между нами, и когда все закончится, мы сделаем вид, что ничего не было. Понял?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо с такой интенсивностью, что мне захотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели.

И вдруг в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Что-то теплое. Что-то почти нежное. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание и замерло все внутри. Он выпрямился во весь рост – высокий, широкоплечий, похожий в этот момент не на самоуверенного боевого мага, а на рыцаря из старых легенд, – и на мгновение мне показалось, что он сейчас отшутится. Скажет что-нибудь вроде «как скажешь, генерал» или «ты всегда такая милая, когда устаешь». Сведет все к шутке, как делал всегда.

Но он не сказал.

Вместо этого он поднес правую руку к груди – туда, где под рубашкой, под белой тканью билось его сердце, – и прижал ладонь прямо к этому месту. Жест был простым, но каким-то до боли торжественным. И когда он заговорил, его голос прозвучал серьезно, глубоко, без тени привычной насмешки:

– Клянусь. Своей магией, своим именем и всем, что мне дорого. Никто не узнает.

Я моргнула. Растерянно. Глупо.

Ожидала чего угодно – шутки, легкомысленного обещания, очередной колкости. Но только не этого. Не этой торжественности. Не этого тихого, сдержанного «клянусь», которое прозвучало как самая серьезная магическая присяга. Он не просто давал слово – он связывал себя клятвой, и я, как будущий целитель прекрасно понимала, что означает клятва, произнесенная боевым магом такого уровня.

– Что, прямо вот так? – Я недоверчиво прищурилась, все еще не в силах поверить в то, что он согласился. – Без споров? Без торга? Без попытки выбить из меня еще пару свиданий под каким-нибудь дурацким предлогом?

– Ты сказала – одно, – ответил он, и в его голосе прозвучала странная, почти непривычная серьезность. – Я согласен на одно Мне хватит.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, запутались, отказывались выходить наружу.

Это был не тот Лайам ap'Шайн, которого я знала три года – наглый, самоуверенный, вечно подкалывающий меня при каждой встрече. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел ждать – терпеливо, безмолвно, не жалуясь. Кто-то, кто принимал мои условия сразу и безоговорочно, не пытаясь их оспорить или переиначить. Кто-то, кто смотрел на меня так, будто одного обещания совместной прогулки по городу было достаточно, чтобы он был счастлив. Искренне, по-настоящему счастлив.

И от этого взгляда мне стало страшно. Потому что он делал Лайама не врагом, от которого нужно защищаться, а кем-то совсем другим. Кем-то, кому я, возможно – только возможно, – хотела бы доверять.

Ладно. Пусть так. Я тоже умею держать слово. Я дала согласие – пусть и вынужденно, – а я никогда не нарушаю своих обещаний.

– Тогда идем, – сказала я, резко отворачиваясь, чтобы скрыть от него дурацкий румянец, который заливал мои щеки, шею, даже кончики ушей. – Найдем эту чертову кошку. Пока она не сожрала чью-нибудь дипломную работу и не оставила нас без выпуска.

Он усмехнулся – я услышала эту усмешку, почувствовала ее кожей, – и пошел следом. Его шаги были тихими, почти неслышными, но я знала, что он идет за мной. Только на этот раз он не хватал меня за руку, не пытался направить, не указывал, куда идти. Просто шел рядом, держа дистанцию ровно в полшага, и молчал.

И это молчание – глубокое, спокойное, уютное – больше не давило. Оно окутывало нас, как теплое одеяло, и впервые за эту бесконечную, изматывающую ночь я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее надежду.

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, чем обернется это вынужденное сотрудничество, это свидание, это обещание, которое я дала. Не знала, не разрушит ли оно те барьеры, которые я так старательно выстраивала три года. Но в одном я была уверена на все сто процентов: Лайам ap'Шайн только что получил от меня обещание, которое может сильно все изменить.

И судя по тому, как он улыбался в темноте – я заметила краем глаза, когда поворачивала в коридор, ведущий к восточному крылу, – он прекрасно это понимал. Он получил свой шанс. И теперь все зависело только от того, как он им распорядится.

Глава 21

Ночь навалилась на Академию Стихий не просто темнотой. Она сошла с небес тягучей, удушливой патокой, пропитала собой древние камни стен и выгнала из коридоров даже самые смелые сквозняки. Тьма здесь была осязаемой субстанцией: она клубилась под высокими сводами, жадно глотала свет редких магических светильников и искажала пространство, превращая знакомые переходы в лабиринт теней. Я шла по этому лабиринту, чувствуя, как под подошвами сапог хрустит невидимая в полумраке пыль, и с каждым шагом мое раздражение росло, скручиваясь в груди тугой пружиной.

За моей спиной, в каких-то жалких полушаге, двигался он. И это «полшага» ощущалось острее, чем приставленный к лопаткам кинжал. Потому что Лайам ap'Шайн не просто шел. Он заполнял собой все пространство, вытесняя кислород и здравый смысл. От него волнами исходило тепло – не физическое, хотя я знала, что его кожа горячая, как печное жерло, а какое-то ментальное, ауральное. Уверенное. Наглое. Раздражающе-спокойное. Он шагал так, словно мы не рыскали по запретным зонам Академии в три часа ночи в поисках сбежавшей твари из вивария, а совершали променад по парковой аллее.

Я слышала его дыхание. Ровное, глубокое, размеренное. Оно касалось моего затылка, путалось в волосах, выбившихся из строгого пучка, и вызывало стайки мурашек, марширующих вниз по позвоночнику. И эта физическая реакция бесила меня больше всего. Я сжала зубы так, что заныли скулы.

– Итак, – его голос разрезал вязкую тишину, словно нож – бархат. Низкий, с легкой хрипотцой, он всегда звучал так, будто Лайам только что проснулся и еще не до конца решил, хочет он флиртовать или уничтожать. Мы как раз вышли к винтовой лестнице, ведущей в заброшенное астрономическое крыло. – Позволь мне резюмировать вводные, чтобы убедиться, что мой гениальный мозг не упускает деталей. Ты разыскиваешь некую Багиру. Прозрачную кошку. Которая умеет становиться абсолютно невидимой по своему желанию. Которую не берут поисковые заклинания высшего порядка, включая те, что плел лично декан факультета Следопытов. Которую ты, движимая исключительно альтруизмом и страхом перед отчислением, ищешь уже четыре часа. Я правильно понимаю ситуацию?

Я не оборачивалась, продолжая подниматься по стертым ступеням. Каблуки моих сапог выбивали по камню четкую, злую дробь.

– Ты забыл добавить, – процедила я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно, как натянутая тетива, – что эта кошка еще и наглая, как пьяный тролль на ярмарке. И царапается так, будто в ее когтях яд василиска. И у нее, кажется, есть личная вендетта против меня и моей мантии. Прошлую она порвала в клочья.

За моей спиной раздался смешок. Тихий, горловой, он эхом заметался по узкому колодцу лестницы.

– О, так ты сравниваешь меня с этой кошкой? Я польщен. Безмерно. Знаешь ли, в Древнем Шаанаре кошки считались священными животными, проводниками между мирами. Их почитали как божеств. Приятно осознавать, что в твоей картине мира я занимаю столь высокое положение. Божество и священное животное в одном лице.

Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, зрачки сделали полный оборот вокруг своей оси. Он не мог этого видеть. Но он, мерзавец, почувствовал. Потому что за его словами последовала короткая, вибрирующая пауза, а затем – тихий, довольный смех, от которого у меня предательски сжалось в животе. Этот смех, глубокий и обволакивающий, проник под ребра и заставил сердце сбиться с ритма.

Четвертый этаж встретил нас еще большей тьмой. Здесь магические светильники не просто горели через один – они едва тлели, испуская болезненное, синюшное свечение, которого хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака причудливые, угрожающие тени. Двери аудиторий с зияющими провалами замочных скважин казались порталами в бездну. За высокими стрельчатыми окнами с бешеной силой завывал ноябрьский ветер; он швырял в мутные стекла охапки ледяного дождя и бился в свинцовые переплеты, словно пытался прорваться внутрь, к теплу. Где-то вдалеке, со стороны Запретного леса, ухнула сова – низко, тоскливо, будто оплакивая ушедший день. Я инстинктивно поежилась, кутаясь в легкий плащ, который совершенно не был рассчитан на ночные вылазки и ледяные сквозняки гуляющие по старым коридорам.

– Боишься темноты? – его голос раздался прямо над моим ухом.

Я вздрогнула. Он подобрался бесшумно, как та самая кошка, которую мы искали.

– Нет, – отрезала я, не оборачиваясь.

– Холодно? Могу согреть. У меня очень теплые руки.

– Обойдусь.

– Как скажешь.

Он отступил, и я сделала глубокий вдох, чувствуя, как отпускает стальная хватка паники. Но не успела я сделать и пары шагов, как его ладонь – горячая, широкая, с длинными, сильными пальцами – сжалась на моем плече. Я дернулась, как от удара током, готовая заехать локтем в наглую физиономию, но он прижал указательный палец к моим губам, и я застыла, парализованная этим простым, возмутительным, интимным жестом. Его палец был сухим и чуть шершавым, от него пахло сандалом и каким-то сложным, терпким зельем. Не дав мне опомниться, он кивнул в конец коридора, к массивной дубовой двери, ведущей на чердак.

– Смотри, – прошептал он, убирая палец, но не убирая руки с моего плеча.

Я перевела дыхание и заставила себя сосредоточиться. В дальнем конце, где лунный свет, пробиваясь сквозь грязное слуховое окно, рисовал на полу призрачные квадраты, что-то дрогнуло. Это было даже не движение. Это было искажение реальности. Словно кто-то натянул на пространство кусок тончайшего, невидимого шелка, и теперь этот шелк пошел рябью. Колеблющееся, полупрозрачное пятно, похожее на марево над раскаленным асфальтом в летний зной, метнулось к двери и замерло, пытаясь просочиться в узкую щель между косяком и старым, рассохшимся деревом.

– Вот ты где, – выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится в охотничьем азарте. – Багира. Попалась.

Мы двинулись вперед единым, слаженным механизмом. Я сбросила его руку, но теперь мы шли бок о бок. Половицы под ногами предательски скрипели, и каждый этот скрип, каждый стон древнего дерева отдавался в моих висках набатом, предупреждая добычу об опасности. Кошка то появлялась, то исчезала, мерцая в лунном свете, как пламя свечи на сквозняке. Ее серебряный ошейник, единственная деталь, которая не становилась прозрачной, поблескивал в темноте, выдавая ее местоположение. И в эти моменты затишья, прежде чем она снова ныряла в невидимость, я видела ее изумрудные глаза – две яркие, светящиеся точки, полные дикого, первобытного ума.

Лайам наклонился к моему уху, и я ощутила, как его дыхание шевелит пряди волос.

– Давай я попробую ее подманить, – прошептал он. – У меня есть один козырь в рукаве.

– Какой? – прошептала я в ответ. – Свое раздутое обаяние?

– А ты считаешь меня обаятельным? – он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Даже в этом полумраке я разглядела, как в его серых, грозовых глазах заплясали чертики. Он смотрел с такой искренней, мальчишеской радостью, будто я только что объявила его победителем Турнира Стихий.

– Я считаю тебя невыносимым, – парировала я, скрещивая руки на груди, хотя поза для ловли невидимой кошки была абсолютно неподходящей. – Но кошке, возможно, понравится. Вы с ней родственные души. У вас, на удивление, много общего.

– Например? – протянул он, явно забавляясь.

– Вы оба наглые, эгоистичные, считаете, что весь мир крутится вокруг вас, и делаете только то, что хотите. И оба царапаетесь, когда пытаешься вас поймать.

– Ты забыла добавить «красивые», – подсказал он, и его улыбка стала ослепительно-наглой, обнажив ряд безупречных зубов. И прежде чем я успела открыть рот и выдать какую-нибудь убийственную колкость, которая сформировалась на языке, он шагнул вперед, вытянув раскрытую ладонь.

Он зашептал. Голос его опустился на октаву ниже, стал глубоким, вибрирующим, проникающим. Он произносил слова на языке, которого я не знала – странный, гортанный, похожий на мурлыканье и раскаты далекого грома одновременно. С кончиков его пальцев сорвалась тонкая, переливающаяся золотом нить. Она извивалась в воздухе, как змейка, танцующая под дудочку заклинателя, и потянулась к Багире, источая мягкое, теплое сияние, обещающее безопасность и ласку. Кошка замерла. Ее изумрудные глаза расширились, следя за танцем золотой змейки. Она повернула голову, раздумывая, и в этот момент ошейник блеснул особенно ярко…

И она исчезла. Растаяла, как утренний туман, как призрак, как надежда на то, что мы вернемся в общежитие до рассвета.

– Пшик, – констатировал Лайам, опуская руку. Золотая нить обиженно угасла.

– Отлично! – взорвалась я, и мой шепот был громче иного крика. – Просто великолепно! Высший балл по технике провала! Ты ее спугнул! Ты со своим театральным басом и цирковыми фокусами!

– Я⁈ – он развернулся ко всем корпусом, и на его лице было написано такое искреннее, оскорбленное негодование, будто я обвинила его в убийстве. – Это я-то спугнул? Да она испугалась твоего кровожадного взгляда, дорогая моя охотница! Ты смотрела на нее так, будто мысленно уже препарировала ее для диссертации по зоологии нечисти!

– Я смотрела на нее с надеждой! – огрызнулась я, ткнув его пальцем в грудь. Палец уперся в твердую, как камень, мышцу. – С надеждой закончить этот безумный квест и лечь спать!

– С надеждой придушить, – парировал он, даже не поморщившись от моего тычка. – Я видел этот взгляд. Очень узнаваемый. Ты так же на меня смотришь каждый раз, когда я ем твой десерт в столовой.

Я открыла рот, чтобы возразить, но челюсть просто застыла в беззвучном крике ярости. Он вскрыл этот факт с хирургической точностью. Да, я смотрела. Да, с желанием придушить. Потому что он всегда, всегда съедал именно шоколадный мусс с малиной, который я терпеть не могла делить.

Но моя яростная тирада так и не родилась. Снизу, с лестничного пролета, донесся звук. Тяжелые, мерные, металлические шаги. Сапоги, подбитые железом. Магические фонари, которые выдают только патрульной страже. Ритмичный, угрожающий гул отражался от каменных стен, поднимаясь все выше.

– Охрана, – одними побелевшими губами произнесла я. Весь мой гнев мгновенно испарился, уступив место животному страху. Если нас застукают здесь, в запретном крыле, после отбоя, с использованием неподотчетной магии – это трибунал. Как минимум.

Я посмотрела на Лайама. И замерла. В его серых глазах, которые только что горели весельем, мелькнуло нечто совершенно иное. Это была не паника. Это был холодный, искрящийся, чистый азарт. Хищный оскал предвкушения. Взгляд волка, заслышавшего звук охотничьего рога.

– Иди сюда, – скомандовал он, и это был приказ.

Я не успела не то что возразить – я не успела даже вдохнуть. Он схватил меня за талию – резко, властно, как будто имел на это полное право – и в одно движение вжал в ближайшую нишу, за статую какого-то забытого архимага. Я оказалась распятой между ледяным, замшелым камнем и его телом. Горячим. Твердым. Как раскаленная на солнце скала.

Спина прижата к стене, лопатки чувствуют каждый выступ кладки. Он прижался ко мне так плотно, что между нами не проскользнул бы и лист пергамента. Мои ладони инстинктивно взлетели и уперлись в его грудь. Бесполезная попытка отгородиться. Я чувствовала каждый рельеф его грудной клетки под тонкой тканью рубашки. Чувствовала его сердцебиение. Уверенные, сильные удары отдавались в мои ладони, смешиваясь с моим собственным пульсом, который колотился где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Его лицо было так близко, что я могла рассмотреть каждую ресницу – они были не темными, а странного пепельного оттенка, с золотыми кончиками, словно обожженные магией. Я видела крапинки расплавленного золота в его радужках, которые сейчас, в тени, казались цветом грозового неба перед бурей. Его дыхание – горячее, с мятным привкусом чая и следами какого-то сложного, горьковатого курева – касалось моей щеки, скользило по скуле, опускалось вниз, к шее, вызывая электрические разряды мурашек.

– Что… ты… делаешь? – прошипела я, пытаясь толкнуть его. Это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Он даже не покачнулся.

– Прячу нас, – ответил он, и в его низком, бархатистом голосе не было ни капли привычной насмешки. Только сталь и абсолютная концентрация. – Не шевелись. Ни единого мускула. Если нас заметят, объяснить, что мы тут делаем втроем с тобой и невидимой кошкой, будет на порядок сложнее, чем написать диссертацию по трансмутации. Замри.

Шаги приближались. Тяжелый, ритмичный грохот. Я слышала, как охранник поднимается по винтовой лестнице, как скрипит камень под его сапогами, как он что-то бурчит себе под нос. Луч магического фонаря, яркий, желтый, колючий, скользнул по полу в пролете, высветив облака потревоженной пыли. Я зажмурилась, молясь всем богам, древним и новым, чтобы тень от статуи была достаточно глубока. Лайам не двигался. Он стоял, пригвождая меня к стене, и его лицо было так невозможно, возмутительно близко, что я могла бы, если бы захотела, коснуться губами его щеки, почувствовать вкус его кожи, легкую колючесть, проступающую к ночи.

Не хотела. Ни капельки. Ни в коем случае. Просто такая мысль пришла в голову на фоне стресса.

Шаги замерли на нашей площадке. Я затаила дыхание, чувствуя, как легкие горят от недостатка кислорода. Луч фонаря резанул по коридору, прошелся по дубовым панелям, лизнул пьедестал статуи, не дойдя до нас буквально пары дюймов. Лайам чуть наклонил голову, и теперь его губы были в миллиметре от моего виска. Я чувствовала их тепло и легкое, щекотное касание. Его пальцы на моей талии чуть сжались, заставляя замереть окончательно.

– Если ты сейчас пискнешь, чихнешь или просто вздохнешь громче положенного, я за себя не ручаюсь. Я не гарантирую, что смогу сдержаться, – прошептал он едва слышно, одним движением губ.

– Ты мне угрожаешь? – прошептала я в ответ, и мой шепот был сухим, как песок.

– Предупреждаю, – поправил он, и я кожей ощутила, как растянулись его губы в улыбке. – Предупреждаю о том, что, если ты продолжишь на меня так смотреть, я забуду о всем, включая охрану, кошку и субординацию.

Я хотела ответить, что смотрю на него исключительно с ненавистью и желанием испепелить, но шаги вдруг начали удаляться. Охранник, видимо, поленившись осматривать заваленный хламом этаж, решил, что скрип половиц был игрой его воображения, и двинулся в другое крыло. Его фонарь качнулся в последний раз, и коридор снова погрузился в спасительную тьму.

Тишина накрыла нас плотным, ватным куполом, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца.

Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула изо всех сил. На этот раз он отступил. Медленно, неохотно, словно отрываясь от магнита. Между нашими телами образовалось несколько дюймов пространства, наполненного холодным воздухом и вихрем невысказанных слов.

– Ты… – начала я, чувствуя, как горят щеки, и понимая, что в темноте это должно быть заметно, как сигнальный костер. – Ты… Это было…

– Эффективно? – подсказал он, поправляя воротник рубашки спокойным, даже будничным жестом. – Мы остались незамеченными. Цель достигнута. Ты в безопасности, я в безопасности, наши репутации спасены. Не за что.

– Ты меня зажал в углу! Посреди ночи! В пустом коридоре! – мой голос сорвался на возмущенный, сдавленный визг.

– А ты предпочла бы, чтобы нас поймали, заковали в антимагические кандалы и с позором вышвырнули из Академии? – он элегантно приподнял бровь. – Или, может… – он наклонился чуть ближе, и его голос упал до конспиративного, интимного полушепота, – дело в том, что тебе понравилось, но ты боишься в этом признаться даже себе?

Я задохнулась от возмущения. Легкие обожгло, как будто я вдохнула пламя.

– Ничего мне не понравилось! – выпалила я, и голос предательски дал петуха. – Ты самоуверенный, наглый, возмутительный…

– Тише, – он неожиданно поднял руку и кивнул куда-то вверх. – Кошка.

Мой гневный спич рассыпался на полуслове. Действительно, сверху, с чердака, доносился звук. Тихий, но отчетливый: цок-цок-цок. Звук когтей, скребущих по дереву, которое уже успело рассохнуться за столетия. Словно кто-то настойчиво пытался открыть дверь изнутри.

– Она там, – сказала я, мгновенно забывая о своем негодовании. Охота вернулась в кровь. – На чердаке. И она все еще пытается открыть дверь. Она сама загнала себя в ловушку.

– Похоже на то, – Лайам подошел к двери, ведущей на чердак, и окинул ее скептическим взглядом. – Ну что, полезли? Насладимся местными красотами? Я слышал, там обитают призраки проваленных экзаменов и пыльные клещи размером с кулак.

Чердак встретил нас запахом. Это была сложная, многослойная симфония: базовая нота – это пыль, старая, сухая, вездесущая пыль столетий, от которой мгновенно запершило в носу. Средние ноты – запах старых книг и пергаментов, плесени, которой пропитались забытые карты звездного неба, и мышиного помета. И верхняя, самая тонкая нота – сладковатый аромат тлеющей магии, витающий в воздухе, как дым от потушенной свечи. Вокруг громоздились монументальные груды сломанной мебели, покореженные астрономические приборы, чьи линзы были разбиты, а медные ободья позеленели от времени. Сундуки с ржавыми замками, скелеты учебных скелетов, сброшенные за ненадобностью, мантии, проеденные молью до состояния кружева. Лунный свет, пробиваясь сквозь единственное круглое окошко под самым коньком крыши, падал на пол наклонным серебряным столбом, и в этом столбе, словно живые, плясали и кружились миллионы пылинок.

– Здесь как в склепе, – прошептала я, пробираясь между ящиками с надписью «Утилизировать. Опасно». Мой голос прозвучал глухо, зажатый старой мебелью.

– А ты часто бывала в склепах? – поинтересовался Лайам, и в его голосе я снова услышала усмешку. Он стряхнул пыль с плеча, как со скучного светского мероприятия.

– Только когда хоронила свои надежды на спокойную размеренную жизнь, – буркнула я, отодвигая ногой чей-то старый, треснувший череп (судя по рогам, демонический).

– О, это было после знакомства со мной? – он появился из-за груды книг, держа в руках старую подзорную трубу, и смотрел на меня с неподдельным любопытством.

– Именно, – кивнула я. – В тот самый день.

Он тихо рассмеялся. Смех был теплым, искренним, без поддевки, и этот звук, такой неожиданный в царстве пыли и паутины, почему-то заставил мои губы дрогнуть в улыбке. В темноте он не мог этого видеть, и я позволила себе эту маленькую слабость.

– Смотри, – вдруг сказал он, и его голос мгновенно стал серьезным, собранным. Вся игривость исчезла, как смытая водой акварель.

Я подошла ближе, стараясь не наступать на особенно подозрительные половицы. В дальнем углу чердака, в уютной нише, образованной сломанной астролябией и грудой старых профессорских мантий, расшитых серебряными звездами, горели два изумрудных огня. Багира лежала, свернувшись клубком, в гнезде из пушистых шарфов, страниц, вырванных из книг, и мягкого пуха, который она, видимо, надрала из старых перин. Ее поза была напряженной, уши прижаты к голове, но она не убегала. А потом я увидела причину.

– О боги, – выдохнула я, и воздух застрял в горле. Мои колени подогнулись, и я опустилась на грязный пол, не заботясь о мантии.

В гнезде, прижавшись к теплому, едва заметно вздымающемуся боку матери, копошились крошечные существа. Трое. Маленькие, не больше моего кулака, они были полупрозрачными, как и Багира, но их прозрачность была еще нежной, дымчатой, с молочным отливом. У них были огромные, непропорционально большие уши и крепко закрытые, еще слепые глазки. Они тыкались носиками в материнскую шерсть, издавая тоненький, едва слышный писк, похожий на звон хрустального колокольчика. Багира методично вылизывала их шершавым языком, и каждый раз, когда она поднимала голову, чтобы бросить на нас предупреждающий взгляд, из ее горла вырывалось низкое, вибрирующее рычание.

– Котята, – произнес Лайам, и в его голосе прозвучало неподдельное, искреннее изумление, какого я никогда раньше не слышала. Он опустился на корточки рядом со мной. – У нее котята.

– Я вижу, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд. Они были невероятными. Их полупрозрачная шерстка переливалась в лунном свете, как дымка над водой, и казалось, что они сотканы из звездной пыли и лунного сияния.

Один из котят, самый крошечный, зевнул, показав микроскопические клычки, и уткнулся носом в материнский бок. Мое сердце дрогнуло и разорвалось на тысячу крошечных осколков.

– Ну и что нам теперь делать? – спросил Лайам, и это был риторический вопрос. Он не ждал ответа. Он смотрел на котят, и его лицо в лунном свете было серьезным и удивительно мягким, лишенным привычной маски насмешника. – Ты планировала тащить ее обратно в клетку. Но котят в виварий не посадишь. И в общежитие ты их не пронесешь, как ни старайся. Мира, конечно, попытается, но ее вычислит даже комендант-полукровка.

Я молчала. В моей голове проносились варианты, один другого хуже. В виварии их разлучат. Котят используют для исследований, потому что никто раньше не видел потомство невидимой кошки. Это сенсация, это статья в «Вестнике магической зоологии», это гарантированное финансирование кафедры. Я знала профессора Блэквуда, декана факультета. Он не увидит в них живых существ. Он увидит в них материал.

Я перевела взгляд на Багиру. Она смотрела прямо на меня. В ее изумрудных, светящихся глазах не было страха. Только спокойствие, достоинство и тихая, отчаянная, безмолвная мольба. Пожалуйста. Ты видела мою тайну. Не трогай моих детей.

– Она здесь уже несколько дней, – сказала я тихо, и мой голос прозвучал глухо и обреченно. – Свила гнездо, родила. И никто ее не нашел. Здесь безопасно. Здесь ее дом.

– Здесь чердак, – возразил Лайам, но без напора, скорее, просто констатируя факт. – Сюда могут прийти уборщики, магическая инспекция Санитарного Контроля, да кто угодно. Риск есть.

– Но она не далась, – я кивнула на Багиру, которая все так же настороженно следила за каждым нашим движением. – Ты можешь попробовать ее взять, но она будет защищать котят до последнего вздоха. Она разорвет тебя в клочья. И меня заодно. Это материнский инстинкт. Против него магия бессильна.

Лайам долго смотрел на кошку. Потом на котят, которые уже перестали копошиться и затихли, согретые материнским теплом. Потом на меня. И вдруг улыбнулся. Это была не его обычная ухмылка, острая, как бритва, и наглая. Это была мягкая, теплая, понимающая улыбка, которая полностью изменила его лицо, сделав его почти красивым. Почти.

– Значит, оставим ее здесь, – сказал он просто, как будто это было самым очевидным решением в мире. – Чердак большой, места хватит на десяток таких семейств. А охрана сюда, судя по тому, что она не нашла кошку за несколько дней, заглядывает раз в пятилетку. Пусть живет. Пусть растит своих призрачных хулиганов.

– Ты серьезно? – я уставилась на него, не веря своим ушам. – Ты, который две недели назад врывался в кабинеты с пламенными речами о том, что целительство – это скучно и удел слабаков, сейчас предлагаешь нарушить прямой приказ декана Блэквуда?

– Абсолютно серьезно, – он выпрямился, отряхивая колени от пыли, и его фигура в лунном свете стала похожа на изваяние какого-то древнего воина. – Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными детьми. Даже если эта мать – нечисть из запретной секции, а ее дети – полупрозрачные нарушители академического устава. Это неправильно. Это против природы. И я не хочу быть частью этого.

Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Я вложила свою ладонь в его, и его пальцы сомкнулись вокруг моих – горячие, надежные, с крепкой хваткой. Он рывком поднял меня, и я покачнулась, оказавшись с ним лицом к лицу.

– Что? – спросил он, заметив мой пристальный, изучающий взгляд. – Ты смотришь на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Или третья.

– Я просто думаю… – начала я, подбирая слова. – Я думаю, что ошиблась насчет тебя.

– О, это интригует. И что же ты думала?

– Я не думаю, что ты монстр, – тихо сказала я, и каждое слово давалось с трудом, будто я признавалась в чем-то постыдном. – Я думаю, что ты… сложный. Ты носишь маску самодовольного болвана, но под ней… Под ней прячется кто-то еще. Кто-то, кого ты не показываешь.

– Сложный, – повторил он, и на его губах снова заиграла та самая, фирменная, вызывающая улыбка, но теперь она не раздражала. Она интриговала. – Мне нравится. Гораздо лучше, чем «самоуверенный наглец без капли совести». Звучит почти как комплимент.

– Это не комплимент, – фыркнула я, высвобождая руку. – Это диагноз.

Я бросила последний взгляд на Багиру. Она, видя, что мы не собираемся нападать и уходим, расслабилась и снова обернулась вокруг своих котят, закрыв глаза. Урчание, низкое, вибрирующее, заполнило угол. Это была песня. Колыбельная.

– Идем, – сказала я, направляясь к люку. – Нам пора. Скоро рассветет. Если мы попадемся после всех наших приключений, это будет верх идиотизма.

– Подожди, – Лайам поймал меня за руку, и я замерла, чувствуя, как его пальцы обхватывают мое запястье. – Передай этой сумасшедшей, Мире, чтобы больше не тащила в вашу комнату никакую экзотическую гадость. Хватит с нее одной кошки. Если она притащит еще и детеныша мантикоры, я лично подам рапорт декану.

– Это ты ей сам скажи, – ответила я, выдергивая руку. – Тебя она боится меньше, чем меня. Я для нее авторитетный голос разума. Ты – тот самый обаятельный наглец.